Груня приехала, когда они ополоснули чашки в холодной воде и остались сидеть за столом, смотря в разные стороны. Тая крутила в голове причины визита — от «Радионов умер, мужайся» до «сегодня ночью вы попробуете перейти границу через лес, ищите запасные носки и носы». Нюта своими мыслями не делилась — убрала волосы в тугой хвост, умыла лицо и рассеянно крутила теперь между пальцами чайную ложечку, найденную в мойке.

— Или полежишь пока? — предложила Тая, потому что сидеть в тишине становилось невыносимым. — Груня может и час ехать. И два.

— Нет, посижу, — одними губами ответила Нюта, а потом призналась: — Очень страшно.

Она умела вот так, просто и честно, сказать о слабости. Сама Тая никогда бы не определила этот цепкий холод внутри как страх. И даже озвученный поддержать не смогла.

— Да забей. Она просто проведать.

Вскочила со стула, подошла к окну. По двору ходила женщина в спецжилетке отрабатывающего обязательные работы и утрамбовывала стены снежного лабиринта, в который превратились тротуары. Интересно, в чем она проштрафилась? Может, нарушила комендантский час? Или не сдала на переработку фикус?

Растоптанные фиалки Тая собрала тем же вечером, уже после того, как вытащила Нюту из сугроба и увела домой. Цветки лежали тряпочками в осколках горшков, пахло влажной землей и горьким соком — Тая вымазала в нем пальцы и облизнула, просто чтобы встряхнуться. Часть фиалок пришлось смести веником и спрятать в обычном мусоре, чтобы не запалиться еще и на хранении запрещенных растительных объектов. А часть вышло утрамбовать землей, подоткнуть зубочистками и расставить по поддону в уцелевших горшках. Теперь заметно поредевшие фиалки стояли в гардеробе, Тая заглядывала к ним, но чувствовала одно только бессилие — она никогда не умела обращаться со всем этим зеленым украшательством. Да и смысла в нем особого не видела. До начала зимовья.

— Слушай, а может, надо фиалки твои полить уже? — спросила Тая, отворачиваясь от окна.

Нюта слабо дернула плечом:

— Да смысл, все равно без солнца они сдохнут в итоге.

— Ну, все мы в итоге сдохнем. — Получилось грубо, но Нюта не отреагировала.

Осталась сидеть так, сжимая в пальцах ложечку. Так что в гардероб Тая пошла одна. Бездумно потыкала пальцем в землю под подвядшими цветками, подумала и ливанула воды. Подумала еще и сбрызнула мохнатые листья. В розовом свете лампы все вокруг казалось декорацией к рейву. И дверной звонок, разлетевшийся по квартире тревожной трелью, вполне себе мог стать началом нового трека. Закрывай глаза и танцуй. Но куда там. Тая вышла из гардеробной, прикрыла за собой дверь и пошла открывать.

Груня ввалилась в квартиру целиком — с морозом и парфюмом своим шипровым. Сняла с головы меховую шапку, такая еще была у Нади из «Иронии судьбы», Тая бы обязательно про это пошутила, но Груня сунула шапку в карман дубленки и зыркнула сурово:

— В подъезде батареи холодные, рванут скоро.

Тая пожала плечами:

— Ты мне в ЖЭК предлагаешь позвонить?

— Я тебе предлагаю тут не засиживаться.

— И ты для этого пришла?

Груня остановилась у зеркала, поправила помаду.

— Я вообще не к тебе, если что.

Обогнула Таю и пошла на кухню так уверено, словно бы всю жизнь тут провела. Пришлось тащиться следом. Нюта встретила их на ногах — вскочила, отдернула край футболки, пробормотала что-то приветственное. Груня лишь рукой махнула.

— Выпить есть? — спросила, усаживаясь на стул.

Тая растерянно огляделась. Из следов выпивки на кухне можно было обнаружить только пустую бутылку из-под вина, служившую, видимо, для отстоя воды.

— Чай, — еле слышно ответила Нюта.

Груня поморщилась, вздохнула, но согласилась на чай. Пока Тая собирала его из составных частей — снова кипяток, снова пакетики с заваркой, снова чашки, — за ее спиной напряженно молчали. Первой не выдержала Нюта:

— Есть какие-нибудь новости?

— Какие-нибудь есть, — ответила Груня, и Тае захотелось вылить ей кипяток прямо за шиворот. — Но я не с новостной сводкой к вам приехала, если честно.

— А зачем тогда? — Тая поставила перед ней чашку и уселась напротив. — А то мы тут, знаешь ли, немного растерянные сидим…

Груня отпила чай, отставила чашку в сторону. У соседей хлопнула дверь, зашумела вода в трубе. Там, наверное, как-то пытались жить привычную жизнь. Без обысков, арестов и напряженного высиживания под веником, в надежде, что не заметят. Когда Груня наконец заговорила, Тая отвернулась и уставилась на стену, за которой эта привычная жизнь у кого-то там происходила. Просто чтобы не видеть, как меняется лицо Нюты в ответ на Грунины слова:

— Про Радионова больше не спрашивай — это первое и главное.

И почти сразу:

— В такой ситуации, как у тебя сейчас, нужно думать только о собственной безопасности. Это будет два.

И финалочкой:

— Я принесла бумажки, подпишешь, и можно будет считать, что обошлось малой кровью.

Вот это она зря. Тая втянула голову в плечи за секунду до того, как Нюта начала кричать:

— Малой кровью? Это у Глеба Палыча кровь малая, да? Это его не жалко?

Она вскочила и нависла над Груней — красные пятна на щеках, ярость такая, что искрится даже в обессиленном теле, боль такая, что у Таи перехватило горло.

— Да вы про него не знаете ничего! Вы даже не спросили… Вам не интересно. Он для вас никто вообще. А он… — Нюта задохнулась, утерла мокрое лицо. — А он добрый очень. И порядочный. Он ничего плохого не делал.

— Сядь, пожалуйста, и так голова раскалывается, — попросила Груня.

Она умела вот так повести бровью, что любая чужая ярость скукоживалась. Нюта опустилась на стул, уткнулась лбом в столешницу. Плечи у нее дрожали. Тая положила руку между ее лопаток.

— Я знаю, что Глеб Павлович хороший человек. А еще романтик и идеалист, — продолжила Груня, отпивая еще чая. — Он и не осознавал до конца, во что может вляпаться, но точно поступал по совести. Такое сейчас редкость.

Нюта сдавленно всхлипнула, но дрожать стала меньше.

— Нам нужно спасать тебя, Нюта. Как бы гадко это ни звучало, но помочь Радионову сейчас возможно только одним образом — сберечь тебя. Если вы оба сядете в морозилку, никому от этого лучше не станет.

Груня потянулась к сумке, небрежно брошенной под стол, и вытащила оттуда папку с документами. Все деловито и сухо, словно бы к заседанию готовилась в партийном кабинете. И никто не рыдал отчаянно у нее под носом.

— Лысин к тебе удивительно расположен, — продолжила она. — Кажется, он сам не против тебя от дела отмазать, чтобы хоть видимость работы в институте сохранить. Одно дело, когда у него под носом сумасшедший биолог по ночам над луковицами корпит, другое — когда организованная ячейка. Считай, ОПГ в подведомственном учреждении. За такое можно и самому на восстановительные работы отправиться.

Тая хмыкнула, погладила притихшую Нюту по спине и села рядом. Заглянула в бумаги, раскинутые теперь по столу.

— По сути, следствие планирует на Радионова повесить утаивание разработки нарциссов, — объяснила Груня. — Ну а Леву нашего обозначить как исполнителя. Вот тебе и двуликий мститель, отлично вписывается в официальную версию.

Тая перехватила ее взгляд, но Груня поджала губы и качнула головой, мол, про Леву не здесь, не сейчас, не надо пока.

— Короче, — подвела Груня итог. — Ты в эту системку не вписываешься, можно выдыхать.

— Почему же меня тогда от работы отстранили? — глухо спросила Нюта.

— Перестраховываются просто. — Груня выудила из стопки лист и положила в центр. — Но это и хорошо. Выспишься, отдохнешь, пересидишь тут, пока инфоповод не сменится. Вот только подпиши объяснительную. И хватит об этом.

Нюта приподнялась, смахнула с глаз мокрую прядку. Пробежалась глазами по строчкам на листе, Тая вместе с ней: я, Синицына Анна Степановна, выполняла трудовые обязательства перед ГБПНИИ согласно штатному расписанию, к совершению незаконной деятельности на территории ГБПНИИ причастна не была, о совершении незаконной деятельности на территории ГБПНИИ другими лицами не знала. И бла-бла, в том же духе прикидывания ветошью. У Таи даже зубы свело.

— Я не буду это подписывать, — глухо проговорила Нюта и отвернулась.

— Почему? — Груня снова сделала глоток чая и посмотрела на нее с вежливым интересом.

— Потому что это гадко.

— Ты разве участвовала в совершении незаконной деятельности третьими лицами?

— Нет.

— Может, ты сама в ней участвовала?

— Нет.

— И чего же в этом гадкого тогда?

Нюта продолжала смотреть в стену пустыми глазами. Тая потянулась, чтобы ее обнять, но Груня цыкнула, и пришлось замереть, неловко вытянув руку.

— Там так написано, словно я Радионова сдаю, — наконец ответила Нюта. — Что он правда незаконным чем-то занимался. А я с чистыми руками стояла.

— Детка, — начала Груня мягко, и от этой мягкости захотелось свалить подальше, — ты знаешь, что случится, если холодовики решат, что твои руки не очень-то и чистые?

Нюта дернула плечом, мол, нет.

— Тогда я тебе расскажу. Завтра в шесть утра они выломают дверь и зайдут сюда. Начнется обыск часов на восемь. Они вывернут каждый носок. Найдут твои старые письма, изымут всю технику, вынесут на мороз фотографии и книжки. В это же время все то же самое будет проходить в квартире твоих родителей. А может, и друзей тоже. У тебя остались друзья?

Нюта не ответила, она застыла сгорбленная и, кажется, даже дышать перестала толком.

— Короче, холодовики найдут к кому прицепиться. И чем на тебя надавить. Может, подошвой берца, может, какой-нибудь запрещенкой, что ты прячешь. У тебя же точно есть запрещенка, правда?

Тая невольно глянула в коридор, где за дверью в гардеробную прятались чудом спасенные фиалки.

— А самое смешное, что благодаря твоему фейковому дружочку у следствия уже есть вся информация, за которую тебя можно посадить, — заключила Груня. — Так что эта бумажка — просто жест доброй воли. Исключительно благодаря внезапной заинтересованности Лысина. Звучит хреново, но с этим мы сможем разобраться потом. Когда снег уляжется, понимаешь?

Нюта оторвала ладонь от края стола, который стискивала побледневшими пальцами, пересобрала волосы в хвост, оттягивая резинку так, чтобы та била по пальцам. Тая видела красные полосы, остающиеся на коже.

— Холодовики придут к моей маме? — спросила Нюта у стены.

— Вероятней всего. Они же всегда так делают, — подтвердила Груня. — Мне жаль, детка, но для них любовь и забота про слабое место. А в слабое надо бить.

Нюта замерла, тихонько покачиваясь. Обнять ее хотелось до скрипа в суставах. Но Тая сидела и ждала. Она знала, что будет дальше.

— Тогда я подпишу.

Груня подсунула бумагу Нюте под руку. Та подмахнула не перечитывая. Потом встала и шатаясь пошла в спальню. Скрипнула кровать. И все стихло.

— Пойдем покурим, — позвала Груня, запихивая бумаги в сумку.

Тая унесла ее кружку в раковину и залила холодной водой. Подождала, пока Груня хлопнет входной дверью. Приложила мокрые пальцы к векам, сделала вдох-другой. По квартире снова расползалась плотная тишина. Но в этот раз даже свиста не было, словно бы Нюта и дышать перестала тоже. Только слабые щелчки из спальни и доносились. Тая на цыпочках выскользнула в коридор, заглянула через порог. Нюта сидела на кровати, поставив на колени ноутбук, и остервенело щелкала мышкой.

— Я пойду на перекур выбегу, — просто чтобы не молчать, предупредила Тая.

Нюта кивнула, не отрываясь.

— Что делаешь? — Уйти, не спросив, Тая не смогла.

— Удаляю переписку с клиентами. Если изымут технику, не хочу никого подставлять.

И снова уткнулась в экран. А Тая влезла в пуховик и вышла в подъезд. Там и правда стало значительно холоднее, чем было до этого. На батареях выступили ледяные капли конденсата. Тая смахнула их, поежилась. Запах холодной ржавчины мгновенно впитался в кожу пальцев. По ощущениям, на улице было теплее, чем на лестнице. Даже солнце слабо пробивалось через тучи. Груня курила, разглядывая сосульки, натекшие с ливневой трубы.

— Интересно, а вот сосулька уже экстремистский символ или пока нет? — задумчиво спросила она Таю, когда та подошла и протянула ей подкуренную сигарету.

— Тебе видней, ты же у нас приближенная к идеологическим верхам.

— Им уже некогда разбираться, что укладывается в пропаганду, а что нет. — Груня стряхнула пепел в снег. — Продовольствия хватит года на полтора, а потом все схлопнется, и они первыми поползут в тепло, роняя валенки.

— Все так плохо?

— А думаешь, почему у нас вообще есть шанс Нюту твою из этого дерьма вытащить? Лысину нужно сохранять хорошую мину при плохой игре. А подрывная организованная деятельность прямо на стратегическом объекте… Сама понимаешь, оно ему совсем не надо.

Тая набрала побольше воздуха и все-таки спросила:

— А Лева?..

Ответ читался у Груни на лице — скривились губы, сузились глаза. Можно было больше и не говорить ничего. Тая почувствовала, как гигантский соляной куб вырастает у нее в горле и раздирает трахею острыми краями. Тая запрокинула голову, проглотила все слезы, что успели вытечь.

— Сейчас вопрос скорее в том, какие имена они из Левы выбьют, пока идет следствие. — Груня и не думала ее жалеть. — Я почти уверена, что твоего там не будет. Но это дорого ему обойдется. Всем нам.

— И что? — Тая прокашлялась, уточнила: — Мы просто будем ждать, пока его там забьют?

Груня докурила, натянула перчатки. В этой дурацкой шапке она была похожа на героиню советской мелодрамы. Того и гляди запоет. Или заплачет. Столичного алкоголика с неврозом она себе уже однажды выбрала.

— Как ни крути, а Лева свой — это я бы со счетов не списывала до конца.

— Свой? Для холодовиков?

— Именно. Как и ты, как и я, — кивнула Груня. — Мы можем говорить и делать чуть больше, чем старый идиот Радионов. Или вот Нюта твоя, — кивнула в сторону дома. — Так что побудь с ней, чтобы она делов не наделала больше, чем уже. От работ я тебя отмажу, не впервой. И оставайся на связи.

Подалась было, чтобы обнять, но не стала. Просто провела ладонью по Таиной щеке. Кожа перчатки была гладкая и холодная.

Почти такая же холодная, как остывшая батарея в подъезде. Тая деловито ее ощупала по всей длине — холод выпирал изнутри. Но в трубах что-то отдаленно шумело, как подземная река. Стылый чугун пропитывал руки, отдавал железом на языке, словно у Таи снова треснул зуб. Это была одна из первых их акций. Снегоплавильня на Академичке, отцепившийся трос пролетел прямо над Левиной головой, только шапку сбил, но Тая все равно рванула, чтобы его оттащить, и ударилась лицом о край цистерны. Боль пронеслась от зуба по всем нервам, как новогодняя елка зажглась. И кровь натекла в рот, и Лева побледнел так, словно Тая висок пробила, а не зуб у нее треснул, делов-то.

— Кажется, мы без отопления остались, — объявила Тая, заходя в квартиру, раньше, чем услышала Нютин голос, доносящийся из спальни.

— Да нормально все на работе, ма, — она говорила напряженно и тоненько, словно стала младше лет на пятнадцать. — Бумажки, отчеты, вот это все. Соя проросла. Ага, хорошие новости. Нет, ма, про Глеба Палыча я не могу говорить. Давай не будем. Нет, мам, этого я не знала. Мам, давай не будем. Ага. Ты как себя чувствуешь? Холодно? У меня дома нормально, а на улице как всегда.

Нюта стояла спиной к двери, опершись руками на подоконник, выгнув спину, как кошка, которую тошнит. Телефон она прижимала к уху плечом. И тараторила, словно пыталась заполнить белым шумом каждую долю тишины, возникающей в разговоре, чтобы в него не проникло ничего важного. Ничего страшного.

— Нет, мам, я не приеду пока. У меня работы много очень. Не могу подвести коллег, понимаешь? Я ем. А ты? А сегодня что ела? Я яичницу жарила. Нет, не омлет из порошка, прям яйцо. Вкусно, да. Хорошо, я вечером еще поем. И ты тоже.

Потом втянула побольше воздуха и спросила:

— От Димасика нет новостей? Ага. Если будут, сразу мне позвони, хорошо? Да, ну все, мне пора. Пока.

И все-таки добавила:

— И я тебя люблю, мам.

Тая зажмурилась, пропуская через себя слова, как боль от сколотого зуба. Та, правда, давалась легче.

— Извини, — Нюта оторвалась от подоконника, встала напротив. — Мама два дня звонила, вся извелась. Проще было уже ответить.

— Ничего, — Тая открыла глаза, попробовала улыбнуться. — Но ты ей соврала нехило.

— Про работу? Или про то, что я в порядке?

— Про тепло дома. Уже холодает заметно, отопление накрылось.

Нюта вернулась к окну, потрогала батарею.

— Фигово. Главное, чтобы они не решили тепленькой сейчас жахнуть, а то давление повысится и рванет.

— Можно было бы, конечно, попробовать ко мне ткнуться, вдруг там дела получше. — Тая оценивающе оглядела Нюту. — Но сдается мне, что тебе покидать квартиру не то чтобы можно.

Тая хмыкнула:

— Кто бы мог подумать, правда? Что из нас двоих именно я под домашний арест попаду, а?

— Для меня это слишком мелко, подруга, — Тая поджала губы. — Я либо вольная птичка, либо сразу с парковки в морозилку.

Нюта тут же поскучнела. Вернулась на кровать, залезла под одеяло. Из кокона теперь выглядывал только кончик носа. Покрасневший и шелушащийся. Абсолютно несчастный.

— Думаю, насмерть я не замерзну. А ты иди домой.

Тая ответила бы ей, мол, она не Славик этот мифический и друзей в зимовье не бросает. Но под одеялом подозрительно шмыгали носом.

— Мне Груня наказала с тебя глаз не спускать, мало ли какие экстремистские штучки ты тут выкинешь без надзора.

Нюта выглянула из-под одеяла. Взгляд стал повеселей.

— Это она еще про фиалки не узнала.

Смеяться в стремительно остывающей комнате было как глотнуть мороза из форточки. Тая засунула руки под мышки.

— Короче, пойду нагрею воды, налью в бутылки и принесу, — решила она. — Потом завалимся вместе под одеяло и попробуем отключение пересидеть. Договорились?

— Почти пижамная вечеринка.

— Только вместо ромкомов потоковое вещание ЗИМ, — скривилась Тая.

— Я лучше тогда замерзну, спасибо, — Нюта распахнула одеяло. — Блин, правда холодает.

— Вот и не расходуй тепло.

В кухню Тая вернулась если не с улыбкой, то с чем-то подозрительно ее напоминающим. Щелкнула чайник, нашла две пластиковые бутылки в дальнем ящике между остатками гречи и завалами травяного чая. Ни тебе лапши быстрого приготовления, ни ряда банок с тушенкой. Подготовка к концу света уровня «и так сойдет». Впрочем, без Левы собственные запасы Таи ограничились бы пачкой сигарет и протеиновым батончиком. При мысли о Леве улыбаться стремительно расхотелось. Тая застыла у окна, разглядывая двор, — сугробы там приобрели четкие границы и острые углы. От дыхания стекло быстро запотело. Тая не стала его протирать, так мир снаружи становился зыбким, почти ненастоящим. В нем не сажали за цветы, найденные в пакете на вокзале. В нем не выстуживались дома, не скрипела холодная вода в холодных трубах. В нем можно было выглянуть в форточку и закричать: «Скоро весна!» И за это никто не оказался бы в морозильной камере. Прекрасный старый мир, где же ты? Тая и сама не заметила, как начала глотать слезы. Горькие, как воды мертвого моря. Злые и холодные.

Чайник как раз докипел, когда в подъезде раздался хлопок. Щеки Тая вытирала уже на бегу. Нюта застыла у дверного глазка.

— Что там? — выдохнула Тая ей в теплый затылок.

— Батарея рванула.