Утром Нюта решила не спешить. Выпила еще одну чашку чая, потупила в окно, за ночь там мало что изменилось. Ну, может, только снежный покров немного подрос. Потом Нюта долго умывалась водой, подогретой в чайнике. Потом выбирала одежду. Выбрала черное шерстяное платье. Подумала и прицепила к нему брошь — белую керамическую голубку. Надежды, что в институте по Радионову организовали траур, не было.

— Ну и плевать, — решила Нюта. — Буду сама себе траур.

Она еще сильней осунулась за последние дни, живот втянулся под ребра, только складочка кожи осталась над лобком. Нюта порылась в тумбочке, нашла банку с остатками жирного крема. Пах он прогоркло, но она все равно втерла в живот и бедра добрую пригоршню. Краше не стало, но почувствовала себя Нюта лучше. Плотные колготки, вязаные гетры, черное платье, черные же ботинки, пуховик, шапка, шарф и варежки. А под этим всем тело, напитавшееся кремом. И белая голубка. Пойдет. Нюта даже ресницы накрасила. И мазанула по щекам румянами. Из зеркала в прихожей на нее смотрела уставшая женщина средних лет. Глаза у нее были голодные и злые. Ничего себе трансформация, конечно.

У пропускной будочки Нюта оказалась в половину двенадцатого. Так что охранник с бусинками в бороде встретил ее с оправданным удивлением. Она кивнула ему и прижала пропуск. Огонек на валидаторе засветился красным, но дверца отъехала в сторону.

— Опоздание зафиксировано, — торжественно объявил охранник. — Доложим куда следует.

Нюта даже отвечать не стала. Прошла мимо, свернула на аллейку, ведущую к главным воротам. У колонн курила стайка научных сотрудников. Нюту тут же заметили. Вцепились взглядами, их тревожные ощупывания можно было почувствовать даже через слои одежды. Нюта вздернула подбородок и пошла к дверям, впечатывая подошвы ботинок в снег. На теплый прием после отстранения по делу об экстремизме она и не рассчитывала.

Дверь в главный корпус нехотя скрипнула, пропуская Нюту внутрь, словно бы тоже не была довольна ее визитом. В холле уже горели лампы. У гардероба на Нюту испуганно зыркнула техничка Валентина Ивановна.

— Добрый день, — громко поздоровалась Нюта, пристроила коробку с материалами Радионова на столик, сняла пуховик.

Валентина Ивановна уставилась на нее и зачем-то перекрестилась. Стало смешно. Нюта обошла техничку, повесила пуховик на вешалку, взяла номерок, подхватила коробку. И быстрым шагом направилась к лифтам. Во всем фойе не осталось ни души. Нюта представила, как от каждого ее шага расходятся волны испуганного шепотка и люди прячутся по кабинетам, осеняя двери крестным знаменем.

И только мужик из ролика на экране лифта продолжал сосредоточенно поедать борщ. Увидеть его было как с родными повидаться. Пока лифт вздыхал, забираясь наверх, Нюта смотрела на мужика, чувствуя, как слабеет напряжение в груди. На этаже тоже было безлюдно, закрытые двери пропускали звуки тревожного копошения. Нюта прошла мимо кабинета Радионова. Табличку успели снять, на ее месте остался только прямоугольный след. Однажды тут обязательно повесят другую — памятную, последнего адреса. Может, сама Нюта и повесит. Но для этого прямо сейчас нужно как следует испачкаться.

Она достала ключи из рюкзака и зашла в свой кабинет. Там ничего не изменилось. Стол и офисное кресло, папки, книги, таблица почв на стене. Даже чашка с недопитым цикорием, который успел покрыться островками плесени. Пушистый пестрый налет. Желтый, серый, зеленый, черный. Самый распространенный в быту грибок Aspergillus. Растет на любой поверхности, споры распространяются прямо по воздуху. Всего-то нужны тепло и влажность. Ну, еще, может быть, немного сахара, если повезет. Нюта отставила чашку в сторону, на ее место водрузила коробку, села в кресло, откинулась и стала ждать.

Лысин зашел без стука. Просто зашумел лифт, потом раздались шаги. Дверь распахнулась. Лысин выглядел помятым. Из-под расстегнутого пальто выглядывала несвежая рубашка. И пахло от него перегаром. И усы поникли. Нюта ждала, что все ее внутренности стянет страхом, но почувствовала одно только отвращение.

— Добрый день, Федор Евгеньевич, — поздоровалась она и положила руку на крышку коробки. — Спасибо, что приехали. Может, чаю хотите?

Лысин поморщился, кажется, у него болела голова.

— Давай сразу к делу, — без приветствий пробурчал он, взял стул, приставленный к окну, и сел напротив Нюты. — Они здесь? — и кивнул на коробку.

— Кто именно? — скрыть сарказм почти не вышло.

Хотелось дерзить и издеваться, внутри щекотала острая и жгучая злость, такая, что крик и плач стали находиться в одном регистре. Нельзя было ни одного, ни другого.

— Аня. — Лысин сверкнул зубами, кажется нечищенными. — Ты если в игрушки играть решила, то я сразу скажу, по тонкому льду со мной ходить не надо. Нарциссы в коробке?

— Нарциссы, Федор Евгеньевич, не могут расти в коробках, — с легкой горечью протянула Нюта. — Зато в почве, остуженной до двух градусов выше нуля, оказывается, могут. И это только начало.

Лысин тупо уставился на нее. Моргнул. Обтер лицо ладонью, как в горсти подержал.

— Даже если так. Если твой начальничек не балду пинал, а делом занимался, то мне ты это зачем несешь теперь? Скажу тебе искренне, Аня, сложилось у меня впечатление, что мы с тобой по разные стороны.

И зыркнул уже совсем иначе — зло, даже хищно. Пугает — поняла Нюта. Подчеркивает, кто тут власть. Вот только перегар у него не вчерашний. Густой и вонючий, минимум неделю как бухает. Радионова засадил и начал. Так себе позиция силы, Федор Евгеньевич.

— Да уже не важно, что там за стороны раньше были. — Слова давались на удивление легко. — Я думала, что отсижусь под веником, а потом свалю отсюда. Но теперь мое имя в папочках ваших рядом с Глебом Палычем, никто меня не выпустит. Да и зимовье что-то не заканчивается, как я гляжу.

Лысин ухмыльнулся в усы:

— Минимум полтора года восстановительных работ за такие речи припаять могут.

Нюта оскалилась:

— Еще пару дней назад надо мной висел срок в морозильной камере, так что полтора года в сугробе прямо амнистия какая-то.

И первой засмеялась. Правда, смех этот был чужой, и от него стало куда страшнее, чем от Лысина, рассматривающего ее с интересом.

— В общем, — Нюта хлопнула ладонью по коробке. — Здесь вся работа Глеба Павловича начиная с открытия нашего проекта. Схемы, расчеты, описания селекционных мероприятий, типов удобрений и вариантов освещения. Даже механизмы подогревания почвы. Все довольно запутанно, но я разберусь. Правда, с вашей помощью.

Лысин приподнял косматую бровь. Нюта наклонилась вперед, ногтями царапнула по боку коробки.

— Мне нужен доступ ко всем мощностям института, Федор Евгеньевич, понимаете? Меня здесь и до всего не очень-то жаловали. А теперь сторонятся, как прокаженную.

— Их можно понять, — заметил Лысин.

Нюта раздраженно дернула плечом.

— Полный контроль над лабораторией. Доступ к теплицам вне общего расписания. Расходники, селекционные препараты, оборудование, закупки необходимого без бюрократической волокиты…

Лысин растерянно огляделся, будто искал что-то, спросил жалобно:

— А можно ручку? Я бы начал записывать.

— Зря вы так, — вздохнула Нюта, отодвинула крышку коробки и достала фотографии пророщенных луковиц. — Это доказательство, что у Радионова получилось. А значит, получится и у меня. Ну, если вы окажете мне достаточную поддержку.

Лысин вырвал у нее из рук фотографию и принялся жадно рассматривать. То приближал ее к лицу, то отводил руку в сторону.

— А луковицы? Те, что изъяли, планируешь использовать?

Лева, взятый с поличным на парковке вокзала, мелькнул где-то на границе памяти. Просто было не уловить подвох и вот так, в мимолетной перепалке, подтвердить его сопричастность и к Радионову, и к «Оттепели». Так просто, но обошлось.

— Я без понятия, что там за лук вы нашли, — сказала Нюта, поморщившись. — Для наших работ ничего с улицы не подойдет. Но здесь, — она пихнула коробку, — есть и тестовые образцы, и экземпляры для дальнейшей селекции. Нужно только ваше покровительство, Федор Евгеньевич. И через три месяца мы предоставим вашим коллегам результаты, которые можно будет не только увидеть, но и потрогать. И понюхать. Главное — не есть, нарциссы достаточно ядовиты.

Лысин отложил фотографии, постучал по ним указательным пальцем:

— Вот так, за три месяца?

Нюта скривила губы, покачала головой:

— За три месяца у нас будет огромная кадка первоцветов. Вашим коллегам понравится, красивый знак присвоения символа. От мстителя в руки Партии холода.

Лысин смотрел на нее водянистыми глазами. В правом лопнул сосуд. Да и в целом белки заметно пожелтели. Ох, не хватит вам печени на вечную жизнь, Федор Евгеньевич.

— С нарциссами, Анечка, вообще все не так просто, — заметил он. — Ты читала, что нарциссы значат? А я вот поинтересовался. Они и про начало новое, и про пустые надежды.

Такой тирады Нюта не ожидала. Она поднялась с кресла, подошла к таблице почв, оперлась на нее спиной.

— Это все романтический флер. От нарциссов мы перейдем к пасленовым, например. Прорастим клубни картофеля, добьемся первого всхода помидоров.

И замолчала, тут важно было не пережать. Очень уж она распалилась, аж вспотела под платьем, и пот теперь стекал по спине прямо под колготки.

Лысин склонился над фотографией нарциссов. Через немытые волосы у него проглядывала лысина. Захотелось плюнуть в нее. Или воткнуть что-то острое. Нюта сжала кулаки, разжала на выдохе.

— Вот так мне надо через две недели, — наконец сказал Лысин, показывая пророщенный экземпляр луковицы. — Кадку гребаных нарциссов через месяц. Проведем в вашей оранжерее, как-нибудь пожирней, чтобы праздник. И чтобы мое имя, Анечка, везде шло впереди твоего. Это я все организовал, это я все устроил, поняла? Грант тебе выпишем. Команду наберешь. Директором института тебя сделаю, если захочешь. Но если ты обосрешься, — он понизил голос, — я на тебя такое повешу… Тебе морозилка раем покажется.

И обернулся на нее. По щекам от напряжения пошли красные пятна. Нюта выдержала его яростный взгляд, только губу закусила.

— По рукам, — сказала она, протягивая ладонь.

Та легонько подрагивала, но Лысин этого не заметил. Поднялся, сжал ее пальцы своей потной лапищей так, что они захрустели.

— Людей тебе в помощь приставлю, не волнуйся.

Нюта покачала головой. Только парочки надзирателей ей не хватало.

— Я не дура, Федор Евгеньевич, вам для восстановления экспериментальной цепочки Радионова нужен биолог, который с работами Глеба Палыча знаком. Я такой биолог. И конкурентов себе учить не собираюсь. Сначала сделаете меня тут главной, а потом уже преемников начну растить.

Лысин оскалил зубы. Кажется, ответ ему понравился.

— Ух, девка! Говорю, яйца у тебя что надо.

Эта его фиксация на первичных половых признаках была даже не отвратительной, скорее просто тупой. Но пришлось соглашаться.

— Значит, одна все провернешь?

— Ну почему одна? — вздохнула Нюта, понимая, что прямо сейчас подставит новоиспеченного дачного жителя. — Старший научный сотрудник Ясминский мне подойдет. Он с Глебом Палычем работал, но амбиций не имеет, слишком истощен в нервном плане. Возьму его к себе — будет моими дополнительными руками.

Ее собственная рука все еще была в плену у Лысина. Он опять тряхнул ее, мол, договор, и наконец отпустил.

— Мы с тобой, Аня, — сказал он, подходя к двери, — навсегда свои имена в историю впишем, ты, главное, не налажай.

Ноги уже почти не держали, Нюта оперлась на край стола и кивнула:

— Мне это важно так же сильно, как и вам.

— Ну, хорошо, — Лысин перешагнул порог. — С тобой помощница моя свяжется. — И обернулся: — Даже не думай меня подвести, поняла?

И захлопнул дверь до того, как Нюта медленно сползла на пол. Она слушала, как удаляются его шаги, как шумит лифт, уносящий его с седьмого этажа на первый, и как потихоньку начинает оживать жизнь внутри здания. Где-то звякнула чашка, зашумела вода в кране, раздались чуть слышные перешептывания. Нюта посидела еще немного, массируя холодными пальцами кожу головы под волосами. Тяжесть напряжения сгустилась в затылке. Дышать-дышать-дышать. Это только первый заход. Впереди самое сложное. Но ты уже молодец. Ты уже молодец. Запоминай, как Лысин проглотил наживку. Запоминай, каким жалким он был. Все они — люди. Эти холодовские выродки — просто люди. Стареющие мужики с алкогольной зависимостью, страхом смерти и желанием войти в историю. Вот только что это будет за история — мы еще посмотрим. Нюта рывком поднялась, сунула телефон в карман и вышла из кабинета.

Тяжелая металлическая дверь, ведущая в теплицы, поддалась с нажимом, словно зеленый огонек электронного замка зажегся по ошибке. Нюта и сама так думала. В лифте она ехала с мрачной Савушкиной. Завернутая в черную шаль, та смотрела на Нюту как на призрака. И только на первом этаже, проскальзывая к выходу, вдруг сжала Нютин локоть. Всего на секунду, но этого было достаточно. Нюта проводила ее взглядом. Дала фору, чтобы никто не увидел их вместе.

А теперь зашла в теплицу и вдохнула ее влажный, насыщенный запахами перегноя и химикатов воздух, но все еще чувствовала прикосновение Савушкиной. Как там говорили раньше? Мы узнаем своих в толпе по выражению глаз? А еще по скорбным черным одеждам, вероятно. Свой личный маленький траур, пока жителей прекрасного зимнего государства не обязали носить исключительно белое.

Над рядами саженцев клубился легкий туман — здесь нагоняли и влажность, и температуру, давая шанс всей этой хилой поросли. Шаги Нюты эхом раздавались по бетонному полу. Стены теплицы были обтянуты полимерной пленкой для создания парникового эффекта, и конденсат стекал по ним, оставляя тонкие полосы. Нюта подошла ближе, провела ладонью. Ей показалось — поднеси пальцы к губам, и почувствуешь соль, потому что это не вода, а слезы. Вот же глупости приходят в голову, лишь бы выпихнуть оттуда страх и отвращение. В глубине тепличных рядов копалась парочка сотрудников. Нюта попыталась разглядеть, кто именно, но лиц к ней не оборачивали. Иногда полезно быть неприкасаемой, можно просто фланировать где заблагорассудится, и никто не спросит тебя, какого хрена ты тут делаешь.

А заблагорассудилось ей пройтись мимо рядов с соей. Ее чахлые и пожухлые ростки с желтыми пятнами на листьях выглядели угнетающе. Нюта пощупала почву, та местами покрылась плесенью. Кажется, за поливом следили невнимательно. В ящиках для рассады скрючились молодые всходы пшеницы — они едва достигали нескольких сантиметров. За ними следили лучше, но результата это не принесло. Пшенице определенно не хватало солнца и тепла, и борьба ее была безнадежна. Нюта достала телефон и сделала первый снимок. Камера беззвучно зафиксировала белесый налет на поверхности почвы и пробивающиеся сквозь нее тонкие, полупрозрачные стебельки сои. Ростки тянулись вверх, в поисках солнца, которого здесь не было, и сами ломали свою структуру. От недостатка хлорофилла листья скручивались, росли далеко друг от друга, разрывая междоузлия. Хрупкость и смертность. Смертность и обреченность.

Нюта прошла вдоль ряда контейнеров, снимая все, что попадалось под руку. Селекция в условиях зимовья выглядела жалко. Технологии, которые должны были работать быстрее, чем население подъедало запасы, обращались в плесень. И никакого тебе липового меда.

В углу лежали мешки с удобрением, они просто не пригодились, нечего было удобрять. Нюта наклонилась и принюхалась — пахнуло аммиаком. Нитрат аммония, что еще это могло быть? Где-то тут еще должны валяться калийная селитра и фосфаты. Никакой отчетности, никаких проверок. Это вам не шмонать сотрудников у КПП, пока они мерзнут в очереди. Вдруг кто-то утащил набор карандашей и два крекера.

Чем дальше Нюта шла по рядам, тем стремительней впереди двигались работники теплицы. Все молча, даже не оборачиваясь на нее. Словно ее окружал невидимый силовой щит и мягко отталкивал от нее людей. Нюта выставила перед собой руку и тихонько загудела, сложив губы в трубочку. Последний оставшийся работник глянул на нее через плечо — это оказался полузнакомый парень с густой щетиной, кажется, он работал в проекте по созданию благоприятной среды при адаптации к плановому уменьшению температур. Что ж, вероятно, у него не получилось. Нюта подула на него, тот поспешно вскочил на ноги и выбежал из теплицы. Нюта усмехнулась сама себе и продолжила съемку.

Напольные контейнеры сменили горшками, здесь расположили индивидуальные селективные образцы. Один даже вымахал в приличный куст, но в итоге облез и истончился. На нем держались два последних листочка.

— Не получилось у тебя, парень? — спросила Нюта, подходя ближе. — Но ты молодец, ты хорошо постарался.

Дотронулась до стебля кончиком пальца. Тот пошатнулся и почти сразу согнулся вдвое, будто все это время поджидал, когда же ему помогут сдохнуть окончательно. Нюта сфотографировала и его, склонившегося к земле горшка. Весь экспериментальный ряд можно было отправлять на перегной. Нюта подняла телефон и сняла сухие палочки, оставшиеся от селекционных работ. Набрала воздуха и сказала, четко разделяя слова:

— Это селекция морозоустойчивых сельскохозяйственных культур в условиях зимовья. Это то, что Партия холода называет прогрессом. Вместо урожая — гниль. Вместо еды — пустые обещания. Они всегда знали, что это не сработает. Но им было плевать. От голода умрут не они, а мы. Если продолжим сидеть на диване и не отсвечивать.

Остановила запись, опустила телефон обратно в карман. Уже на выходе Нюта остановилась и вернулась к мешкам с удобрением. Сфотографировала и их тоже. Обернулась на длинные ряды рассадных горшков. Теплица стала казаться ей кладбищем. Тяжелый влажный воздух облеплял лицо и забивался в нос. Нюта вывалилась наружу, наклонилась к сугробу, загребла снег в пригоршню и протерла лицо. Холод взбодрил ее. Она еще живая. Пока еще живая. И дела у нее лучше, чем у сои в теплице, даже прямо сейчас.

Уже в лифте Нюта поняла, как продрогла и устала. А от вида борща, ложка за ложкой исчезающего во рту мужика, еще и есть захотелось так, что живот свело. Она выбралась на общую кухню, сгребла две пачки крекеров. Заварки в коробке не оказалось, пришлось довольствоваться просто горячей водой. С крекерами и чашкой Нюта вернулась в кабинет. Сжевала печенье, запила его, чтобы проглотить. Посидела, разглядывая таблицу почв, и отправила три сообщения.

Груне: все получилось, готова отметить чашечкой кофе, приеду после пяти

Тае: как думаешь, могут ли нам пригодиться удобрения для второй части балета?

И Кеше: прости, кажется, тебе придется вернуться в город, мне очень нужна твоя помощь

Подумала и отправила еще одно.

Маме: у меня все ок, работаю, не волнуйся, целую

Откинулась в кресле и закрыла глаза.