По домам они разъехались ближе к полудню. В электричке Нюта спала, привалившись к Тае, и ей снилось, что это не поезд едет по заснеженной траектории путей, а гигантский корабль идет через море и покачивается на волнах. Нюта боялась всматриваться в воду — там плавали мертвые рыбы, готовые утащить ее на дно. Она вздрагивала сквозь сон, но Тая ловила ее и не давала съехать с сиденья на пол вагона.

Они попрощались на вокзале. День был пасмурный, начал сыпать снег, задул ветер. Шурка хлопнул Нюту по плечу, подхватил Владу и пошел через метель. Влада обернулась на ходу и приложила ладонь к уху, мол, на связи. Тая махнула ей рукой. Они с Витей уехали вместе — Тая хотела забрать его вязанье и сдать в фонд помощи бездомным. На прощание они обнялись. Легкие прикосновения через одежду, губы о щеки, руки о руки. Нюта осталась одна, дожидаться своего рейса, прижимать к груди коробку с материалами.

Уже дома она заварила чай в Славикову большую кружку и сама себе удивилась — почти не больно прикасаться к его вещам. Без каждодневных сообщений, отправляемых и получаемых в темноте гардероба, жить оказалось пусто, но почти не больно. Одна только глухая немота собиралась под языком и мешала сглотнуть, словно горошина или начинающаяся ангина. Неприятно, но и не смертельно.

Нюта хлебнула обжигающего чая, перетащила коробку из коридора на стол и сняла крышку. Внутри оказались папки с бумагами, заполненные знакомым почерком, флаконы с желтыми этикетками и несколько герметичных пакетов, завернутых в ткань. Пакеты Нюта отложила, хотя распотрошить их хотелось сильнее всего.

— Здрасте, Глеб Палыч, — проговорила Нюта, беря в руки первую папку.

Радионов ненавидел заполнять дневники наблюдений и обычно скидывал эту работу на Нюту, но этот эксперимент он не поленился описать со всеми подробностями, даже схематичные рисунки накидал — Нюта провела пальцем по углу падения луча фитолампы. Первые шестнадцать попыток Радионов зачеркнул красной ручкой. Исполосованные линиями страницы выглядели раненными. А вот семнадцатая осталась цельной. Нюта прочитала запись: луковица № 84 обработана раствором R2-B; температура почвы + 2 градуса; испытуемый экземпляр пророс на десятый день. И приложенная к записи фотография с маленьким ростком, пробивающимся из охлажденной земли.

Плюс два было достижением, невозможным ни с одной из известных точек зрения на морозоустойчивые растения. Еще не цветочный мститель, но уже очень близко к тому. Нюта осторожно подтянула к себе завернутый в ткань пакет, вскрыла зип-застежку, вдохнула землистый аромат луковиц, лежащих в нем. Достала одну, повертела в руках, поднесла к лампе. Абсолютно обычная луковица: плотная структура, грушевидная форма, сухие коричневые чешуйки сверху, а внутри должны быть другие — мясистые, чтобы накапливать питательные вещества. От донца луковицы отходили тонкие корни. Верхушка с заложенными почками, по обыкновению для нарциссов — сразу двумя. Ни тебе свежих ростков, ни колдовской пыльцы. Только приклеенный к боку ярлычок с номером 212. Нюта вернула луковицу в пакет. Отпила чая и начала рассматривать флаконы. Внутри плескался раствор. Надпись на этикетке сообщала: R2-B, экспериментальная смесь для повышения морозостойкости. За одну такую формулировку можно было оказаться приставленным к государственной награде. Нюта открутила крышечку от флакона, осторожно понюхала содержимое, но почувствовала лишь слабый запах, чуть кисловатый и молочный.

— Это все ужасно интересно, — сообщила Нюта пустому стулу напротив себя. — Но абсолютно непонятно. И я очень злюсь, что вы забрасывали меня дурацкими отчетами, а сами работали над таким…

Стул не ответил. Нюта плотно закрутила флакон и вернулась к бумагам. В оставшихся папках оказались чертежи: схемы обработки почв, тепловые системы для локального прогрева, чтобы создавать тепловое усиление, нужное для ростового толчка. Нюта разглядывала наброски конструкций, все эти металлические каркасы, тонкие трубки, через которые должна подаваться нагретая вода, поршни и терморегуляторы и думала, что все это вместе — результат, который Партия холода ждала от института. Пока все остальные прятались по кабинетам и отчитывались за хлипкие всходы сои, выращенные при положительных температурах, Радионов методично обходил тупики, понижал градусы почвы, записывал, обдумывал, пробовал, начинал заново и снова обдумывал. Как минимум двести двенадцать раз, если верить ярлыку с номером луковицы. И никому об этом не говорил.

— Настоящий жук вы, Глеб Палыч, — объявила Нюта стулу.

Отставила в сторону чашку, взяла пустой блокнот из пачки, заботливо прихваченной Кешей, и начала переписывать ключевые моменты эксперимента. Так разрозненные материалы, собранные чужой рукой, можно было пересобрать заново понятным для себя образом. А когда оторвалась, то за окном уже совсем стемнело. Голова наполнилась тяжелой водой, но никаких мертвых рыб в ней больше не было. Они уплыли, чтобы освободить место для зеленого ростка, вылезающего из почки на луковице № 84. Нюта провела пальцами по фотографии, и ей показалось, что она почувствовала едва заметное тепло. Как знак, что жизнь все еще способна пробиться и через снег. И через смерть своего создателя.

«Радионов гений, — сообщила Нюта, отправляя сообщение Тае. — Он нашел лазейки почти в каждом тупике. Сделал невозможное. В нормальной стране его бы назначили академиком и поставили во главе РАН».

«А в нашей — заморозили на хрен, — откликнулась Тая. — Так у него правда получилось?»

«Не так круто, как у мстителя, но очень рядом».

«Вот бы мы с его луковицами шороху навели! Эхъ».

Нюта хмыкнула, потерла глаза и только теперь поняла, как устала. Скоро дадут горячую воду, и можно будет постоять в душе, а лучше посидеть, поджав ноги, чтобы согреться сразу и всем телом. А потом надеть чистую пижаму, лечь в постель и заснуть часов на двенадцать. Это завтра она будет звонить Лысину и врать, приправляя ко лжи ровно столько правды, чтобы заинтересовать, но не выдать работу Радионова с потрохами. Это завтра ее будет мутить от всего, что происходит вокруг. Это завтра она выйдет из дома в зимовье и вспомнит, в каком месте живет. А сегодня у нее будет горячая вода, чистая пижама и теплое одеяло. А еще надо полить фиалки в гардеробе. Пусть думать про них больно, но смерти они точно не заслужили. Телефон коротко провибрировал. Нюта увидела на экране начало сообщения от Таи: слушай, нам нужно срочно… И с трудом сдержала первый порыв — просто встать из-за стола и выйти из кухни, а телефон оставить. На столе. На кухне. До завтрашнего утра. Телефон снова провибрировал. Одно начало сменилось другим: Груня уже ждет… И еще одним: буду через двадцать…

— Как! Же! Я! Заебалась! — громко и с выражением сообщила Нюта пустому стулу и пошла поливать фиалки.

Тая ждала ее во дворе, с ногами забравшись на лавочку.

— Ты как гопник, — вместо приветствия сказала Нюта и поняла, что улыбается самым дурацким образом.

— Гопники не носят вязаные чепцы. — Тая тоже улыбалась, кончики ее чепца спутались и висели на груди, как шерстяное ожерелье.

— Не все из Витиных художеств достанется бездомным?

— Есть вещи, которые смогут понять только ценители. — И тут же посерьезнела: — Владка прям сейчас у врача на осмотре. Не знаю, чего они там нашли у нее, но Груня сказала кабанчиком нестись к ней в кафе.

От ветра верхний слой снега на сугробах разошелся волнами, словно это море замерзло. Нюта засунула руки поглубже в карманы.

— Ну понеслись тогда, — вздохнула Нюта.

И они понеслись, насколько позволял автобус и ноги, застревающие в свежем снегу парковки заброшенного завода. Нюта забежала в арку, щеки онемели от мороза. И пока Тая вызванивала Груню, пыталась вспомнить, сколько времени прошло с их прошлого сюда визита. Месяц? Полтора? По ощущениям, было это в прошлой жизни. Раньше Нюта говорила так про жизнь до зимовья, а теперь та отодвинулась еще на один слой. А прошлой жизнью казалось время, проведенное под снежной спячкой. До Таи. До нарциссов. До этого всего.

— Пойдем, — Тая схватила Нюту за руку и потащила к двери, ведущей в кафе. — Груня по голосу злющая, капец.

— Почему у меня рядом с ней постоянно чувство, что я налажала? — на бегу спросила Нюта.

— Это ее суперспособность, привыкай. Это и затыкать храпящего свистом.

Дверь открылась от первого же стука. Груня встретила их с видом учительницы, зафиксировавшей опоздание на контрольный зачет.

— Мы приехали, хвоста нет, сомнений тоже, — начала отчитываться Тая, дурашливо вытянувшись в струнку. — Жрать хочется, еще писать хочется и мира во всем мире.

— Детский сад, штаны на лямках, — заключила Груня и махнула рукой в сторону бархатной занавески: — Вещи оставьте там, ботинки от снега оббейте, только слякоти мне не хватало. — Подумала немного и уточнила: — Туалет прямо по коридору и налево, если вдруг ты забыла.

Тая скорчила недовольную физиономию, но сразу двинула по коридору и налево. А Нюта повесила пуховик на крючок и пошла на запах свежего кофе. Глаза как раз начали слипаться от усталости и смены температур — от тепла в холод и обратно.

— На фильтре сегодня Кения, — с улыбкой сказала Груня. — Вам с собой?

— Мне в меня, — попросила Нюта и, пока кофе лился ей в чашку, наконец заметила Владу, застывшую за дальним столиком.

Больше в зале никого не было. Груня сдержанно кивнула, мол, да, разговор предстоит непростой, вышла из-за барной стойки и понесла к столику поднос с тремя рюмками, кажется коньяка, и одной слоеной пироженкой. Ее черное платье тихонько шелестело при каждом движении.

— Я сладкое пять лет не ела, — со слабой улыбкой сказала ей Влада.

Она прятала руки в широкие рукава свитера и выглядела помятой.

— Ты как? — спросила Нюта, присаживаясь рядом.

Хотя вопрос был неуместным. Хороших новостей поход к акушеру-гинекологу сейчас не подразумевал. Но Влада слабо улыбнулась и подняла глаза на Груню:

— Можно я скажу?

К столу подлетела Тая, на ходу завязывая шнурок на поясе треников.

— Что скажешь?

Груня пододвинула ей чашку с кофе и сама опустилась на стул. Кольцо покачивалось на ее груди как метроном. От его вида спать захотелось еще сильнее, Нюта глотнула кофе. Кисловато-горький глоток пронесся по телу, как заряд электричества. Эффект плацебо в действии.

— Говори, — разрешила Груня, когда все они уселись и застыли над чашками.

Влада сделала глубокий вдох, откинула с лица прядь волос, и Нюта заметила, как сильно трясутся у нее пальцы.

— Живой, — сказала Влада на выдохе. — Мой ребенок живой.

— До сих пор?.. — выпалила Тая так быстро, что Нюта не успела пихнуть ее коленом под столом.

Влада поджала губы, но ответила ровно:

— Он и будет живым. Меня обследовали, сделали УЗИ, я сдала кровь. Анализы придут позже, но по всем признакам ребенок здоров и развивается так, словно нет никакого зимовья.

— Ну хоть кто-то из нас… — Груня взяла рюмку и выпила коньяк. — Ты же понимаешь, что никаких гарантий нет? Твоя беременность может замерзнуть в любой момент.

Влада не шелохнулась.

— Аграфена Станиславовна, мне не десять лет. И в волшебные исцеления я не верю. Так что да, я осознаю, что ребенок во мне может замерзнуть, а я могу от этого умереть. Хотите, расписку напишу? Все равно это для меня не повод для прерывания беременности. Вам ясно?

Груня только фыркнула в ответ.

— Значит, у тебя срок больше двух месяцев, — тихонько уточнила Тая. — А ребеночек растет себе и растет?

Влада кивнула. И вдруг расплылась в широкой улыбке:

— Доктор сказал, что потом еще толкаться начнет…

Нюта никогда не хотела детей. И проблема замерзающих в зимовье беременностей не касалась ее напрямую. Да, ужасно. Да, привело к трагедиям и смертям. Но не лично, не рядом, а где-то там, между строчек новостей. Но Влада была живая. Сидела на соседнем стуле, дышала, моргала, теребила край блюдца, на которое Груня выложила для нее пирожное-как-из-прошлой жизни. Нет, не прошлой. Позапрошлой.

— Тебя теперь на сохранение положат? — спросила Тая. — Нельзя же с часовой бомбой внутри дома сидеть и на работу ездить?

— Вот поэтому я вас и позвала, — встряла Груня.

— А я подумала, что гендер-пати намечается, — попыталась отшутиться Тая, но вышло натянуто, и она уткнулась в чашку. — Кофе сегодня кисляк, кстати.

Груня только бровь приподняла.

— Все эти замерзающие беременности партийцев пугают не меньше голода, — сказала она, разглядывая след от пролитого коньяка на столешнице. — Настолько сильно, что до сих пор работает соглашение о сотрудничестве с перинатальными центрами в других странах. Это же не первый год длится, рождаемость падает, и не только у нас, а вообще. Экология, стрессы, черт ногу сломит что еще. Конечно, когда зимовье объявили, многие договоренности заморозили, — тут она хмыкнула и посмотрела прямо на Нюту, у той даже живот подхватило. — Но с Германией, например, связь до сих пор функционирует. За последний год по стране несколько десятков женщин сохраняли беременность до половины срока. И кого-то даже начали оформлять на выезд, но не успели.

Влада судорожно закашлялась в ответ. Обхватила себя руками, заслоняя живот.

— Что значит не успели? — уточнила Тая, поглядывая на нее.

— То и значит, — резко ответила Груня. — Но мы можем попробовать вывезти Владу оперативнее, чем было с ними. Анализы хорошие, срок приличный, опять же служба в суде, а муж в системе. Все шансы, что с нашей стороны не станут тормозить. И я словечко замолвлю.

— А они? — спросила Влада. — Какой шанс, что я заинтересую врачей с той стороны?

— Исследование феномена замерзших беременностей вполне себе перспективная область, — пожала плечами Груня. — Думаю, может получиться.

Нюта слушала ее, но мысли ускользали. На коже еще горел взгляд Груни — быстрый и цепкий. Словно бы это Нюта была беременна, словно бы это она была как-то связана с точкой, куда Владу нужно транспортировать.

— Окей, — откликнулась та. — Звучит как целый грузовик с конфетами, но где-то в этом должен быть подвох.

Груня подняла еще одну рюмку, взвесила в пальцах и выпила. Утерла губы.

— Не совсем подвох, но некая взаимная услуга. Когда окажешься там, — она неопределенно махнула пустой рюмкой в сторону, — передашь дружественному человечку одну вещь.

— Кому и какую? — голос Влады зазвенел незнакомой сталью.

Груня смотрела на нее с чуть хмельной улыбкой.

— Какая фурия, а, — кажется, она любовалась. — Не переживай, я не тебя подставить хочу, а помочь нам всем.

Нюта закрыла глаза и откинулась на стуле. Все, что дальше говорила им Груня, казалось набором кадров из фильма, где главный герой обязательно спускается на тонком тросе с высоты пятнадцатиэтажного здания. Рядовая проверка средств информирования граждан, которую Груня курировала от министерства, выявила лазейку. Если подойти с прямыми руками и заточенным мозгом, то можно вскрыть экраны по всей стране и вместо набившей оскомину зимней пропаганды пустить все что душе угодно. Хоть изображение голой задницы, хоть нарциссы, выросшие через снег и кровь. Вот только есть одна проблема — изнутри такую операцию не проведешь, слишком внимательно следят за трафиком. А вот снаружи в окошко получится не только влезть, но и расширить его до размеров двери, если повезет, конечно. Груня передачу этой инфы выше затормозила и начала готовить почву для возможной диверсии. Материалы на флешку, флешку кому-то в карман, а карман этот перевезти через границу и передать в сочувствующие руки. Прямые сочувствующие руки. Руки, способные материалами воспользоваться. Это только кажется, что снаружи всем плевать на то, что внутри. Просто зимовье устроили, чтобы нам так казалось. Просто нужны руки. Живые руки.

— Мои руки, так? — спросила Влада.

Нюта открыла глаза, Груня держала ладони Влады в своих. Тая смотрела на это все, как подросток на новогоднюю елку. Когда в Деда Мороза уже не веришь, но на заветный подарок все еще рассчитываешь.

— И что же ты хочешь запустить на этих экранах? — спросила Тая, пододвигая к себе рюмку.

— Например, фотографии, которые вы сделаете в селекционных оранжереях, — ответила Груня, но рюмку забрала, провела пальцем по ободку. — Покажем всей стране, как чахнут теплицы на бюджетные денежки. Вы же все равно хотели взорвать все к чертовой бабушке, так почему бы предварительно не организовать себе связь с внешним миром? Хотя бы попробовать. — Повернулась к Нюте: — Как тебе такая идея?

В зале кафе было темно и тепло, пахло кофе, шоколадом, алкоголем, разговорами, может, еще немного духами и желанием провести под столом ладонью по колену сидящего рядом. В кафе не пахло жирной землей теплицы, кислыми удобрениями, ржавчиной на лопатках и грабельках, которыми осторожно взрыхляли почву между саженцами. В кафе не было ничего от борьбы за уменьшение температур в теплицах, не было отчетов и графиков. А главное — в кафе не было препаратов, которыми Радионов обошел их всех. А у Нюты они были. Можно звонить Лысину и предлагать сотрудничество на своих условиях. Организовать институту безбедную жизнь. Согласиться на минимальную сделку с совестью, чтобы сделать лучше тем, кого Нюта знает годы и годы совместной работы. Научить их проращивать луковицы при двух градусах выше нуля, вместе перейти на ноль и ниже. И никого не взрывать. Отвернуться от работ по восстановлению снежного покрова. Не вникать, сколько именно детей замерзло в своих матерях. Закрыть глаза, зарыться в землю. Пусть эта земля и будет остывать от каждого прикосновения.

— Хорошая идея, — ответила Нюта, с трудом оторвав язык от нёба. — Надо брать.

Груня продолжала играть с рюмкой. Жидкость в ней янтарно мерцала в свете приглушенной лампы. Груня аккуратно взяла рюмку за тонкую ножку, приподняла над столом.

— Если ты сейчас в это вляпаешься, — сказала она спокойно, словно прогноз погоды обсуждала, — то оттереться уже не получится. Это касается всех нас, но тебя особенно. Ты еще можешь пойти другим путем. Успешным путем.

Она слегка покачивала рюмкой, коньяк кружился, оставляя тонкую маслянистую пленку на стекле.

— Я уже выбрала, — ответила Нюта, наблюдая за каплями, стекающими по боку рюмки. — Лучше оказаться в морозилке, чем сдохнуть от отвращения к самой себе.

Груня усмехнулась и протянула рюмку через стол, рука замерла на мгновение, словно проверяя, готова ли Нюта принять ее. Та рывком выхватила тонкую ножку из Груниных пальцев. Рюмка оказалась легкой и хрупкой, чуть надави — и лопнет. Коньяк коснулся губ Нюты, она сделала глоток и задохнулась от огня, наполнившего ее рот, но жжение быстро сменилось глубоким теплом. Груня наблюдала за ней с напряженным вниманием. Пришлось глотать и пить еще, пока рюмка не опустела.

— Вот и славно, — подвела итог Груня. — Тогда звони Лысину.

От неожиданности Нюта втянула воздух, а вместе с ним и немного коньяка. Горло перехватило, она скорчилась и начала кашлять. Тая перегнулась через стол и хлопнула ее по спине. Раз, другой. Горло саднило, но дыхание восстановилось. Нюта вытерла глаза. Влада смотрела на нее с испугом.

— Я ничего не понимаю, — призналась она. — Кого вы там собрались взрывать? Это ведь Шурка придумал, да? Скажите, он? Я вернусь домой и его убью…

— Убьют его новости о скором отцовстве, — заявила Тая, поглаживая Нюту по спине. — А меня весь этот шпионский антураж. Вы бы еще на крови поклялись, ну.

Но Груня на их треп не повелась. Она выжидательно смотрела на Нюту.

— Звони, — с нажимом повторила она. — Можешь уйти на кухню, если тебе так проще будет.

— Что мне ему сказать? — Сердце ухало в груди так сильно, что тряслось все тело. — Почему именно сейчас?

Груня оперлась щекой на руку.

— Потому что вечер воскресенья. В такое время Федор Евгеньевич изволит кушать коньяк и думать о судьбах родины. Вы в этом, надо сказать, похожи. Звони!

В крошечной кухне было тесно и тихо. Тусклая лампочка под потолком едва освещала стол, на котором громоздились чашки и чайники. Квадратный холодильник шумел мерно, ему вторил бойлер, подвешенный над раковиной. Нюта села на высокий стул, приставленный к подоконнику. Окно выходило во двор, заваленный снегом. Складывалось ощущение, что его не чистили со времен начала зимовья. Нюта взвесила на ладони телефон, казалось, что он налился особой тяжестью, словно бы весь звонок, который только предстояло совершить, уже собрался в нем, готовый развернуться, как луковица нарцисса с пророщенной почкой. Фамилию Лысина в списке контактов Нюта искала подрагивающими пальцами. Потом задержала дыхание и набрала номер.

Гудки звучали протяжно. Один, другой, еще. Потом в трубке зашуршало.

— Слушаю, — Лысин откашлялся. — Анечка, ты ли это?

Он точно был пьян. Да и у Нюты слегка плыло в голове. Она заставила себя вдохнуть и заговорила быстро, стараясь вложить в голос больше твердости, чем у нее было на самом деле.

— Это Анна Синицына, да. Из биологопочвенного. Извините, что я поздно, но это важно, очень важно. У меня есть материалы из наработок Глеба Павловича Радионова, и я хотела бы с вами их обсудить.

На том конце повисла пауза, потом что-то лязгнуло, Лысин невнятно забурчал, снова откашлялся, но все-таки заговорил:

— Радионов-Радионов, жалко мужика, конечно. Соболезную тебе, Анечка, вот только наработки его теперь воняют навозом. Удобрениями, если по-вашему, — и пьяно рассмеялся. — Так что нечего тут обсуждать.

Нюта сжала кулак, разжала медленно. И ответила тоже медленно. Так, чтобы пьяный мозг Лысина информация все-таки настигла.

— Федор Евгеньевич, вы меня не поняли, наверное. Я бы не стала вам звонить по ерунде. Это не просто наработки, это прорыв, слышите? — И перешла на заговорщический шепот: — У Радионова получилось. Он правда смог добиться положительного роста при отрицательных температурах.

На фоне Лысин продолжал шуршать чем-то, ворчать и кашлять. Нюта могла поклясться, что слышит, как он ищет что-то на столе, заваленном бумагами. Бутылку, наверное. Захотелось оборвать звонок и вымыть руки. Но коньяк в ней словно бы чувствовал родство с Лысиным и при этом управлял Нютиным языком.

— Я знаю, что цветочный мститель сильно подпортил ваше положение в партии, — сказала она, утирая пот, выступивший над губой. — И я знаю, что материалы Радионова смогут это исправить.

Лысин крякнул, и воцарилась тишина.

— Что ты сказала? — Язык у него заплетался. — Что ты там сказала, мелкота соевая? Повтори!

Нюта зажмурилась и продолжила:

— У меня на руках результат нашей с Радионовым работы. Никто не был в курсе этих разработок. Глеб Павлович и меня-то не допускал к материалам, не знаю, наверное, не доверял мне до конца. Но теперь… — она выдержала мучительную паузу. — Теперь я знаю, как закончить эксперименты. И масштабировать их под производство. Понимаете, что это значит?

В трубке раздался звук переливания жидкости из одного сосуда в другой, потом шорохи и сопение, потом глотание и сдавленное шмыганье. Нюта переждала всю эту симфонию и повторила:

— Понимаете, что это значит?

— Это значит, — торжественно ответил Лысин, — что я сяду во главе президиума партии. Если ты мне, конечно, не врешь. А если врешь, то я тебя заморожу.

Он не угрожал, он констатировал.

— Хорошо, — легко согласилась Нюта, коньяк уже затихал в ней, но еще давал силы, чтобы совладать с голосом. — Приезжайте завтра в институт к двенадцати. Я вам все покажу.

Лысин довольно захохотал.

— Приеду, чего бы не приехать. Но яйца у тебя железные, девка. Уважаю такое.

И отключился. Нюта отлепила телефон от уха.

— Нет у меня яиц, гребаный ты мудак, — прошипела она в погаснувший экран, влажный от ее пота. — И у тебя скоро не станет.

Занавеска, отделяющая общий зал, отодвинулась, и в кухню проскользнула Тая. Она не стала ничего говорить, просто забрала из рук Нюты телефон, отложила его в сторону. Обняла Нюту, прижалась лицом к ее волосам. Прикосновения были теплыми и уверенными.

— А если не получится? — шепотом спросила Нюта.

— Если не получится, то мы хотя бы попробуем.

Тая посмотрела строго. Глаза у нее были как коньяк — янтарные и согревающие. Наклонилась и поцеловала Нюту в висок. В скулу. В уголок губ. Прижалась лбом к ее лбу. Дыхание Таи пахло кофе, а Нютино — коньяком.