В высотке Нюта ни разу не была. Пробегала мимо и представляла мельком, как бы могла выглядеть ее жизнь, существуй она в декорациях ампира. Наверное, ходила бы на каблуках и в меховом манто. Реальность оказалась приближена к фантазиям. Высокие дубовые двери, бронзовые ручки, мраморный пол, уложенный в строгом геометрическом узоре. Тая вошла первой, кивнула консьержу, возникшему из темноты холла, и потянула Нюту за собой к лифту. Шурка в приглашении не нуждался. От вида его белоснежной балаклавы консьерж сдулся и снова исчез.

Нюта задрала голову — потолок украшала лепнина: резные розетки и венки тянулись к огромной люстре с потускневшими кристаллами. По стенам висели массивные деревянные панели с латунными вставками. Даже запах стоял торжественный — старое дерево, пыль, дорогой парфюм. И только если очень присмотреться, можно было разглядеть следы ушедшей роскоши. В углах облупилась шкатулка, а деревянные перила лестницы, ведущей к площадке с лифтом, потерлись от множества прикосновений.

— Может, вас еще сфоткать на фоне? — ядовито поинтересовалась Тая и нервно забарабанила по кнопке вызова лифта.

Правда, лифт тоже выглядел гостем из прошлого. Затянутый в бархат и лакированное дерево, он мало напоминал привычные железные коробки с прожженными кнопками, здесь кнопки были круглые, с вытертыми цифрами. Нюта попробовала представить, сколько жильцов за все эти годы нажимали их, чтобы вознестись от роскошного холла в свои не менее роскошные апартаменты. И делали они это, скорее всего, в бархатных перчатках. Тая, впрочем, даже митенки не сняла. Нажала нужную кнопку и забилась в угол. Рыкнула оттуда на Шурку:

— Сними ты намордник свой, и так тошнит.

Нюту тоже подташнивало, но скорее от слабости. И очень хотелось помыть руки. Пока они поднимались наверх, Нюта смотрела на себя через небольшое мутное зеркало в бронзовой раме. Искусанные губы, ошалелые красные глаза, гора пуховика, заляпанная талым снегом. Ничего общего с населением сталинской высотки, живущим, наверное, исключительно в Нютином воображении. Даже Тая не слишком на них походила, может, только выражением лица с легким отвращением к жизни.

На этаже они подошли к массивной железной двери, Тая достала из кармана ключ, взвесила на ладони. Повернулась к Нюте и сказала чуть слышно:

— Я не живу тут с начала зимовья. Все это меня вообще не определяет, хорошо?

Нюта кивнула. Дверь открылась раньше, чем Тая пристроила ключ к замку. На пороге стояла Груня, запахнутая в длинную шаль.

— Проходите, — сказала она после секундной паузы. — Я вас ждала.

Тая дернула плечом, пропустила Нюту и Шурку вперед и зашла сама медленно и нехотя, словно через силу. Прихожая была просторной и строгой, шкаф с вешалкой, банкетка, мягкие кремовые обои. Нюта разулась и осталась стоять на отполированном паркете, тот блестел так, словно бы его натирали дважды за день. Причем льдом. Ноги мгновенно окоченели. Или это Нюта не согрелась толком после морга?

— Куда шмотки? — пробасил Шурка.

Груня смерила его презрительным взглядом и скрылась в комнате.

— Просто бросьте в углу, — прошипела Тая.

Нюта опустила пуховик на банкетку.

— Сюда можно?

В ответ Тая шарахнулась от банкетки и так, по противоположной стене, последовала за Груней. Если бы у Нюты оставались силы, она бы удивилась. Но внутри плескались мертвые рыбы, отражая яркий свет хрустальной люстры, висящей под потолком.

— Тут всегда дурдом, — шепнул Шурка. — Зато жрачки хоть завались. Даже запрещенной.

Но стол, круглый на резных ножках, остался ненакрытым. За ним сидела Груня, оперевшись кулаком в щеку. Цепочка с кольцом выскользнула из-под шали и легонько покачивалась. Тая стояла перед ней, вцепившись в спинку стула с бархатной обивкой.

— Как ты вообще можешь здесь находиться? — спросила она, оглядываясь, словно бы никогда здесь не была раньше.

Нюте тоже хотелось как следует оглядеться. В зале было что порассматривать. Деревянные шкафы у одной из стен, доверху забитые книгами в тяжелых переплетах. Гигантская ваза в углу у кожаного дивана. Гнутые подсвечники на журнальном столике. Никаких тебе фотографий и дурацких мелочей, привезенных из отпуска.

— Если я отсюда съеду, это будет очень красивый жест, — медленно ответила Груня. — Очень красивый и очень заметный, а для нашего дела жесты нужны незаметные и полезные.

Тая со скрипом задвинула стул. На паркете остались темные полосы.

— Не могу тут сидеть, тошнит. Так стерильно, так вылизанно, будто ничего не случилось.

— Ну, пойдем посидим в твоей комнате, — с улыбкой согласилась Груня. — Там не убираются, как ты и просила.

Медленно поднялась, подхватив полы шали, обошла стол и остановилась напротив Нюты:

— Я очень соболезную, — опустила руку ей на плечо. — Глеб Павлович был смелым человеком. Теперь нам нужно быть смелыми за него, — и прошла мимо, оставляя за собой шлейф тяжелых духов.

Нюта крепко зажмурилась, чтобы аквариум внутри нее не пролился, а когда открыла глаза, то в зале уже никого не осталось. Пришлось возвращаться в прихожую и выбирать нужную дверь по злому шепоту за ней.

— Завали, иначе я тебя убью. — Это Тая.

— Всегда забываю, что ты альтушка! — А это Шурка.

— Хватит ржать!..

— Замолчали оба. — А это Груня.

Нюта толкнула дверь и оказалась в комнате, полностью забитой раскиданными вещами. Стопки книг, прожженный кальяном ковер, растянутый плед, наброшенный на кровать с дубовым изголовьем, разворошенная косметичка на столе и гигантская саунд-система, занимающая добрую половину помещения. Тая как раз щелкнула по ней и упала на диван, подтянув ноги под себя. Зазвучал знакомый проигрыш, а за ним голос Кобейна: «We passed upon the stair, We spoke of was and when, Although I wasn’t there, He said I was his friend»[10]. Над его плакатом, наверное, и потешался Шурка. Теперь он втиснулся на свободный стул и начал с интересом разглядывать журнал, оставленный под этим самым стулом. Нюта пригляделась, кажется, это был выпуск «Rolling Stone». Кажется, Тая и правда была альтушкой.

— Садись уже, — попросила она, стягивая с волос резинку.

Копна кудряшек укрыла ее, сжавшуюся в углу кровати. Захотелось подсесть ближе и провести ладонью по сгорбленной спине, чтобы через ткань свитера почувствовать позвонки. Вместо этого Нюта опустилась на кресло у окна и поглядела наружу. За окном виднелась река, покрытая льдом и снегом. Морозный туман клубился над ней, смягчая остовы моста, укутанного инеем. Наверное, будь окно завешано огоньками, вид мог показаться почти сказочным. Все эти шапки снега на соседних крышах, деревья на набережной в кристальной глазури. Но холодная серота напоминала, в каком месте они живут. И как далеко от него до новогодней сказки.

— Думаю, нам всем нужно поговорить, — произнесла Груня, застывая у двери. — Я попросила Владу и Витю тоже приехать, но одна на суде, а второй на учебе.

— Революционная дрим-тим, — подала голос Тая.

Шурка хохотнул в ответ.

— Мы хотели поговорить о Леве, — прервала их Нюта.

— Ну уж точно вы не проведать меня приехали, — Груня растянула губы в улыбке. — Хорошо. Лева. Что именно про Леву вам так захотелось обсудить? Передачки в СИЗО не принимают, по делу свидетелями вас пока не зовут.

— Хватит ерничать, — устало попросила Тая, убрала волосы за уши, посмотрела на Груню. — Ты же сама себе места не находишь, пока он там.

— Я делаю для него что могу, — голос Груни стал тише. — И для тебя. И для твоих оболтусов. — Она коротко кивнула в сторону Шурки. — И даже для твоей новой подружки, хотя в комплект на старте она не входила.

Нюта дернула плечом. Но спорить не стала.

— Если дело Глеба Павловича… — имя Радионова далось с трудом. — Если его дело закроют, то от Левы так просто не отвяжутся. Пусть соучастник со стороны института и выбыл, но «Оттепель» же была заявлена, под Леву будут копать, пока не заставят его признаться.

— Спасибо, что проговариваешь очевидные вещи, детка. — Груня отошла от стены и провела пальцами по книжной полке. — Ну и пылища здесь, конечно. Зря я тебя послушалась, Тася. Тут скоро чучундры какие-нибудь заведутся.

— Давай мы бытовые дела потом порешаем, хорошо? — Тая скривилась. — Невиновность Левину мы не докажем. Да и не будет никакого суда для доказывания. Единственное, чем мы можем ему помочь, так это отвлечь внимание, понимаешь? Проникнуть в теплицы, собрать доказательства, что селекция не ведется, заставить людей нам поверить…

— Только этого мало, — перебила ее Нюта.

Груня перестала исследовать полки и обернулась.

— Мало просто собрать материалы. У нас все равно не получится распространить их массово. Интернета, по сути, нет, листовки максимум разойдутся по городу. Может, по области еще. Мы их разозлим, да, но не отвлечем толком.

— Но это лучше, чем сидеть на заднице ровно… — вскинулась Тая, но Груня остановила ее взмахом руки:

— И что ты предлагаешь?

— Взорвать их, — ответила Нюта.

Два слова вызревали в ней дни, проведенные носом в стену. Часы, пока она опускалась на дно мертвого аквариума, разглядывая его мертвых рыб. Минуты, что она склонялась над телом Радионова. Телом, над которым надругались. Которое избили. Измучили. Обморозили. Взорвать их. Выжечь огнем то, что отчаянно хватается за жизнь среди не-жизни.

— Так, блядь! — Шурик вскочил на ноги. — Я пошел, короче, пока мы тут на два пожизненных не наговорили.

— Сядь, — бросила ему Тая.

Зрачки у нее расширились, и она стала похожа на большую хищную кошку, вышедшую на охоту.

— И как ты себе это представляешь? — спросила она Нюту.

— С удовольствием.

Груня разразилась низким грудным смехом.

— Ты начинаешь мне нравится, — сказала она. — Тая, принеси нам вина. — Глянула на Нюту: — Красного сухого этому столику.

Они пили вино из широких бокалов с тончайшими ножками, раньше Нюта видела такие в фильмах, в них женщины обязательно носили чулки. Из всех присутствующих чулки могли быть только на Груне. Хотя кто знает, что входило в форменный набор холодовика.

— Значит, ты предлагаешь собрать всю партийную верхушку в одной комнате, обложиться взрывчаткой и подпалить фитиль? — уточнила Груня, покачивая бокал, а вино оставляло на его стенках темные следы. — И тебе не кажется, что это слишком?

— Слишком? — Держать бокал за ножку было страшно, будто она вот-вот переломится прямо в пальцах. — После всего, что они тут натворили? После зимовья? После Радионова? После Димасика?

— Без понятия, кто такой Димасик, но суть я уловила. — Груня сделала глоток. — М-да, хорошее вино здесь больше не достать, это бы я тоже записала в счет министерства.

— Не злобствуй, — попросила Тая. — Но вариант поднять в воздух Лысина с его шайкой мне нравится. Я в деле.

И обернулась на Шурика. Тот залпом вылакал вино и остался сидеть, хмуро смотря перед собой.

— Если мы все провернем, Шур, то Лева окажется на свободе, понимаешь? Без руководства партия сдуется. Начнутся амнистии. И зимовье отменят. Неужели ты боишься сильнее, чем хочешь выдать им пиздюлей?

— Там же не только они будут, — хрипло проговорил Шурка. — Там и обычные пацаны из охраны. Такие, как я. Они не выбирали толком. Тупо больше работать негде, понимаешь? Они не идеологические. У них просто вот этого всего, — Шурка обвел рукой комнату, — не было никогда. У них ипотека в спальнике максимум.

Нюта не нашла чем оспорить его слова. Уставилась в окно.

— Это детали, Шур, — ответила Тая. — Мы постараемся минимизировать ущерб. Но делать что-то надо. Ты с этим-то согласен?

— Согласен, — помолчав, сказал Шурка и потянулся за бутылкой.

— Это все очень трогательно, — едко заметила Груня. — Особенно как ты лакаешь выдержанный шардоне, милый. Но главное мы все еще не обсудили.

— И что же главное? — спросила Нюта, пробуя вино на вкус, но не чувствуя ничего, кроме ржавого железа, которым обложило язык после морга.

— Причина, по которой весь партийный пантеон мог бы оказаться в одной точке. Да еще и доступной для нас с вами. Чем мы заманим их, а?

Но и на этот вопрос Нюта уже придумала ответ.

— Мы покажем им нарциссы, — сказала она и хлебнула еще вина. — Глеб Палыч научился их выращивать, не такие живучие, как мститель, но мы скажем, что именно такие.

— И откуда же ты их возьмешь?

Нюта отставила недопитый бокал на подоконник.

— Луковицы есть у Лысина, но без рекомендаций Радионова никто не сможет их прорастить. А все его наработки успел вывезти из института Кеша. Я просто заберу их, представлю Лысину и предложу поработать под его крылом.

— Думаешь, он согласится? — шепотом спросила Тая.

— О, он точно согласится, — Груня хлопнула ладонью по бедру. — Этот жук спит и видит, как его именем будет назван не только гребаный институт, но и вся улица, на которой он стоит. А может, и район. Пообещай ему прорыв в селекции, и он с руки твоей есть начнет.

Нюта представила, как Лысин склоняется к ней и слизывает с ее ладони крошки от пайковой галеты. Картинка была настолько отвратительная, что захотелось выжечь ее из себя. Нюта ограничилась еще одним глотком вина. В голове уже приятно зашумело, захотелось съесть чего-то жирного и заснуть на сутки.

— Значит, по рукам? — спросила Тая с кровати.

— Абсолютно бредовая идея, — ответила Груня. — Но может и сработать. Что мы теряем, правда? Всего-то попадем в морозилку всей компанией, — салютнула кому-то в воздух и допила вино. — Нет, все-таки ужасное дерьмо.

— У меня только один вопрос, — подал голос Шурка.

— Валяй, — разрешила Нюта, откидываясь на кресле, потолок медленно кружился над ней.

— Кто такой Кеша?

— О, Кеша, — Нюта закрыла глаза. — Кеша — друг. Я позвоню ему. Обязательно позвоню.

И ускользнула в сон раньше, чем подумала, что Кеша, наверное, и не знает, что они друзья. И уж точно не ждет, что на его голову свалится Нюта со всей «Оттепелью» в придачу.

Она проснулась, когда окончательно разболелась шея. Голова свесилась на грудь, даже слюны натекло прямо на свитер. Пришлось утираться рукавом. Нюта огляделась, уже стемнело и начало снежить, за окном была одновременно и темень, и белая взвесь в свете фонарей. В комнате никого не осталось. На коленях лежал плед, снятый с кровати. Нюта представила, как Тая укрывает ее и выходит на цыпочках. Сразу стало тепло и неловко — до щекотки в животе.

Нюта поднялась, потянулась с хрустом и осторожно вышла в коридор. Из зала по паркету разливался свет. На диване, спиной к двери, сидела Груня и читала.

— А где все? — спросила Нюта хриплым со сна голосом.

— Разъехались, не стали тебя будить. — Груня отложила книгу в сторону.

Нюта попыталась разглядеть, что именно она читает, но книга была обернута в бархатную ткань. С одинаковой вероятностью это могла быть Библия и эротический роман про попаданку.

— Блин, извините, что меня вырубило. Сто лет ничего не пила, и не надо было, — зачастила Нюта, чувствуя, как краснеют щеки.

Груня взмахнула рукой:

— Ерунда. Ты измучена. Сон помогает адаптироваться. — Рука опустилась на диван. — Присядь, я хотела с тобой поговорить.

— Кажется, мы уже все обсудили, — осторожно заметила Нюта.

Но Груня продолжала выжидательно молчать, пришлось садиться рядом, кожа неприятно скрипнула под ней.

— Тот парень, с которым ты переписывалась, — начала Груня, устало потерев переносицу. — Думала, что переписываешься. Кто он? Почему ты так легко поверила, что у него получится обойти ограничения сети?

Говорить про Славика не хотелось. Дыра, оставшаяся на его месте, и не думала затягиваться. Трогать ее воспаленные края было практически невыносимо. Вот только Груня, кажется, плевала на душевные терзания. Она ждала ответ.

— Вообще, Славик инженер, но почти сразу после универа стал работать сетевым архитектором, — нехотя начала вспоминать Нюта. — Пара стартапов, поддержка критических сетей для научников, разработка схем связи для корпорации. Он только стал зарабатывать прилично, как все накрылось. Короче, после объявления зимовья его пригласили в зарубежную фирму. Это был хороший офер. И он уехал.

Груня задумчиво кивала. Потом спросила:

— А куда именно он уехал?

— Зачем вам это знать?

— Вопросом на вопрос, детка, — улыбнулась Груня. — Я просто собираю информацию, никогда не знаешь, как она может пригодиться.

Нюта пожала плечами:

— Уехал он в Турцию, но работал, кажется, на немецкую фирму.

— И был прям так хорош, что мог обойти наши заглушки?

Нюта откинулась на спинку дивана. Славка обещал ей, когда они прощались у подъезда: «Я написал программку, это банальный, но живучий код, они в жизни не разберутся, что их обходит. Маленькая и шустрая программка. Просто соблюдай алгоритм. И все будет хорошо».

Дул ветер и хлестал щеки снежной крошкой, Нюте хотелось, чтобы Славик поскорее сел в машину и уехал, чтобы он прижал ее к себе и отказался от офера, чтобы положил в карман рюкзака и увез собой. Он выбрал первый вариант. А гребаный код облажался.

— Он думал, что сможет обойти заглушки, — жестко ответила Нюта. — Но, как мы теперь знаем, у него не получилось.

Груня улыбнулась, оголив ровные зубы.

— А ты бываешь жестокой.

Нюта не нашлась что сказать. Попыталась подняться, но Груня взяла ее за локоть и притянула к себе:

— У тебя остались его контакты? Название фирмы? Место жительства?

— Они могли поменяться сто тысяч раз за это время.

— И все-таки?

— Да зачем вам это все? — не выдержала Нюта.

— Информация, детка, — Груня легонько сжала ее руку и отпустила. — Так остались или нет?

«Выучи наизусть, — просил Славик. — Просто выучи. Мне так будет спокойнее. Адрес, название, индекс, номер. Это же не сложно!»

И она выучила. Может, для того, чтобы продиктовать Груне, пока она жадно записывает мудреное название улицы в далеком Берлине и еще более непроизносимое в далеком Стамбуле, приправленные цифрами, засевшими в памяти вместо молитвы или, например, кода от домофона.

— Довольны? — спросила Нюта, чувствуя, что на спине у нее выступил пот.

— Более чем, — ответила Груня, не отрываясь от записей. — Все, поезжай домой, ты молодец.

Кажется, больше Нюта не была ей интересна. Оставалось хмыкнуть и выкатиться вон из роскошной квартиры в роскошную парадную, на роскошном лифте через роскошный холл прямо в свою жалкую жизнь.