Когда она ушла — пуховик в охапке, ботинки прижаты к груди, прямо в носках по бетонному полу подъезда, — Нюта сначала выдохнула с облегчением, а вот вдохнуть заново уже не получилось. Воздух стал кашей из снега, талой воды, реагента и песка. Если увяз в ней, сухим не выйдешь. Или вообще не выйдешь, останешься посреди зимнего болота, мокрый по колено, измученный и обессиленный.

Нюта медленно осела на пол там, где стояла. Обхватила колени, попыталась оттолкнуть от них грудную клетку, выгнула позвоночник, чтобы диафрагме было куда разойтись. Воздух нехотя наполнил легкие. В горле свистело, как при ангине, когда на воспаленных слизистых образуется налет. В голове постоянно возникали обрывки чужих фраз, ударялись о черепную коробку, отскакивали и множились. Хотелось попрыгать на одной ноге, зажав ухо, чтобы из другого вылились все эти слова. Нарциссы, допросы, кто сказал тебе, что ты имеешь право, не высовывайся, поберегись, его нет, он не настоящий, Синицына, тварь, страх, говори как есть, замолчи, не страшно, скучаю, пришли зелененькое, мы моложе, мы переживем, неизбежность, весна, зима, весна, зимовье, запрещено, запрещено, запрещено, помоги.

«По-мо-ги», — пыталась сказать Нюта все эти дни, что провела уткнувшись в стену.

Помоги мне, помоги нам, помоги Радионову, помоги Тае, помоги Леве, помоги всем, помоги, помоги, помоги. Вот только адресат у просьбы оставался неизвестный. В Бога Нюта не верила, хотя вера сейчас бы ей не помешала. Хотелось, чтобы пришел большой и сильный, засунул в кармашек и унес туда, где холод не облепляет со всех сторон уставшее тело, не пробирается внутрь, не застывает там иглой, воткнутой в воспаленную десну.

— Помоги, — прошептала Нюта куда-то в колени, просто чтобы почувствовать тепло своего собственного дыхания.

— Я не знаю как, — ответила ей Тая, возникая в коридоре, словно бы и не уходила.

Только с ботинок снова натекло. И щека была холодной. Этой щекой Тая прислонилась к щеке Нюты и осталась сидеть так, тихонько раскачиваясь.

— Я не знаю, как помочь, — повторила Тая. — Все сорвалось и покатилось. А я стою. И смотрю. И ничего не делаю.

Но она делала. Прямо сейчас делала. Нюта хотела бы ей объяснить, как бесконечно много в их отчаянии, разделенном на двоих. Или в бессилии. Или во всем этом, выделенном красным шрифтом отрицательного роста их собственной траектории от борьбы к полу, где они теперь сидят и плачут. Кажется, плачут. Нюта не была уверена, чьи именно слезы капают ей на колени.

— Хочешь чая? — наконец спросила она, но Тая в ответ хрипло рассмеялась:

— Я за сегодня столько чая выпила, что писать им буду до весны.

— Тогда пойдем спать?

— Пойдем спать.

Горячую воду не дали, как и отопление. Они умывались холодной, и пальцы от нее немели. Тая разделась выше пояса, обтерла мокрым полотенцем подмышки. В отражении татуировка под грудью читалась правильно, значит, была набита зеркально. Нюта вцепилась в нее взглядом, чтобы не пялиться на темные соски. Прочитала с третьего раза: «дальше пизже».

— Как видишь, — буркнула Тая. — Дальше только хуже, я ошиблась.

— Еще же не конец, — заставила себя ответить Нюта.

— А ты, я гляжу, оптимистка.

Озябшие окончательно, они вывалились из ванной, Нюта не глядя выхватила из шкафа футболки — одну себе, другую Тае. До кровати было четыре прыжка по ледяному полу. В этой гонке можно было не говорить, не переглядываться, даже не дышать. И уже потом, вытянувшись под одеялом, выдохнуть наконец. Шумно и горячо.

— Я не знаю, как могу помочь, — сказала Тая, прерывая молчание. — Но знаю, как можешь помочь ты. Но если нет, я пойму.

Нюта потянулась через темноту, обняла Таино холодное тело всем своим, тоже холодным, тоже живым, и попросила, ускользая в сон:

— Пожалуйста, не надо больше про это.

— Хорошо.

Нюте снилось, что Славик вернулся. Просто возник в ее комнате, сел на кресло у компьютерного столика и сидит теперь, смотрит на нее тяжелым взглядом. Нюта приподнимается от подушки, садится, поджав под себя ноги, от пола тянет уже не льдом, а морозильной камерой.

— Почему она здесь? — спрашивает Славик.

Он хмурится, и челка у него отросла, упала на глаза, а он ее не смахивает, бессильно опустив руки на колени.

— А почему нет?

— Вопросами на вопрос только холодовики отвечают.

Нюта тут же вспыхивает, забывает, что это сон. Она хочет встать и подойти к Славику, хочет убрать волосы с его лица, рассмотреть внимательно, но тело не слушается.

— Да что ты знаешь про холодовиков?

Славик дергается всем телом, то ли смеется, то ли корчится от боли, и Нюта видит, что лицо у него не настоящее, а резиновое, как дурацкая маска, которыми торгуют в переходе. Существо, не Славик, конечно, нет, скорее кадавр, сползает с кресла на пол, суставы изгибаются под ломаными углами, и оно ползет к Нюте, оставляя за собой липкий след. Оранжевый. След цвета протухшей тыквы.

«Цифровой», — понимает Нюта и кричит.

Она проснулась за секунду до того, как у Таи зажужжал телефон, брошенный под кровать. Тая дернулась во сне, как собака, распахнула глаза и еще полежала немного, уставившись в потолок. Телефон продолжал вибрировать сердито и тревожно. С хорошими новостями не звонят, когда рассвет еще даже не занялся на низком небе. Через тонкую ткань занавески Нюта видела желтый кругляшок фонаря. Она попыталась запомнить все как есть. Сонное тепло под одеялом, их общий запах тел, смятая подушка, полумрак, жужжание телефона. Когда Тая свесилась с кровати, нащупала трубку и поднесла к уху, Нюта перевернула подушку и спряталась под ней. Словно это могло оградить ее от неразборчивого голоса, в который вслушивалась Тая.

— Блядь, — сказала она. — Это точно? Суки. Ну какие же они суки. Ты уверена, что точно? Блядь. Поняла. Да. Да. Ладно. Я тебя услышала. Все. — И еще раз, уже потолку: — Блядь.

Нюта просто ждала, когда она скажет, в чем дело. Тая поднялась рывком, кровать скрипнула под ней. Угадывать по звукам, как она ходит по комнате, было почти весело. Настолько, что страх отступил на полшага.

— Нюта, — осторожно позвала Тая. — Просыпайся.

Когда Нюта была маленькая, она часто прикидывалась спящей, чтобы наблюдать за мамой. Как та проверяет тетрадки, как пьет чай, как тихонько ругается себе под нос. Кажется, это было самым уютным воспоминанием из детства. Поздние вечера на диване под пледом в ожидании, когда мама закончит работать, разворошит Нютин кокон и понесет ее в кровать, прижимая к груди, и пахнуть от мамы будет домом, и все вокруг будет дом, а Нюта — его часть.

— Нюта, — Тая склонилась над ней и убрала подушку с ее лица. — Прости.

— Я уже не спала, все норм, — хрипло ответила Нюта, сглотнула, горло неприятно распухло после крика во сне. — Кто звонил?

— Груня.

Хотелось включить свет, чтобы понять, как Тая говорит это — раздраженно или встревоженно. Оказалось, скорбно.

— Так, я сразу скажу, не могу придумать, как лучше, значит, лучше сразу, — зачастила она. — Груне сообщили, что Радионов скончался. Официальная версия — оторвался тромб. А что еще они скажут, суки? Ну какие же они суки, а?.. Нют, пиздец, я сочувствую ужасно, пиздец-пиздец-пиздец.

Она все повторяла и повторяла это слово, раскачиваясь, будто оно было частью медитации или заговором. Повтори три тысячи раз на убывающую луну, и несчастье не случится, отменится несчастье, все срастется, все залечится, Радионов поднимется из могилы, поправит очки и пойдет проверять курсовые работы.

— Нюта, ты меня слышишь?

Вопрос вырвал Нюту из-под толщи воды, куда ее утащило течением. Она схватила ртом воздух, протолкнула в себя и снова скрылась в глубине, накрыв себя подушкой для верности.

— Нют, ты одна хочешь побыть?

Мимо проплыла рыба с мертвыми глазами. Задела Нюту холодным плавником. Радионов говорил, что живородящие рыбы способны поедать любые водоросли, даже те, которые считаются ядовитыми, рыбы же, что предпочитают нерест, куда более избирательны в плане рациона. Просто для откладывания икринок нужно меньше сил и ресурсов, чем для того, чтобы растить малька в себе, после оплодотворения икры. Рыба махнула хвостом, пуская в сторону Нюты волну, и Нюта захлебнулась ею. Радионов мечтал оформить на кафедре гигантский аквариум, но дело это было дорогим и сложным. Так что они с Нютой умозрительно планировали, каких рыб стоило бы запустить в несуществующий резервуар с подогревом и фильтрацией.

— Может, когда-нибудь, — говорил Радионов. — И тогда абсолютно точно акару бирюзовую. И неоновую наннакару.

Толща воды засветилась холодными диодами, Нюта поплыла к ним, теряя сознание от недостатка воздуха, теряя себя и свои воспоминания, теряя все, что только могло причинить ей боль. Мертвая рыба не болит. Мертвому Радионову никто уже не запретит завести бирюзовую акару в гигантском аквариуме посреди загробного института, в котором он, конечно, сразу же станет деканом, не меньше. Нюта плакала, а слезы затекали в уши и шумели, как прибой Северного моря, — оглушающе и шипяще, попадая в ритм пульса. Бескрайнее мертвое море, полное мертвых рыб.

— Да ты там задохнешься сейчас, — как-то по-бабушкински вскинулась Тая и отняла подушку с Нютиного лица.

В комнате успело посветлеть. Время под водой шло быстрее, чем здесь. Тая сидела рядом, скрестив ноги. Подушку она держала на вытянутой руке, словно ждала, что Нюта рванет ее отбирать. Не рванула. Поднялась, оперлась спиной на стенку, откашлялась. Горло окончательно распухло, как при ангине. Хотелось горячего и заснуть на год. Но где-то в холодильнике сейчас лежал Радионов с оторванным тромбом или тем, что было этим тромбом названо в заключении о смерти. Лежал абсолютно один. Без рыб, без учеников, без коллег, вероятно, без одежды. И без проклятых нарциссов, спрятанных в холщовый мешок.

— Меня пустят? — спросила Нюта. — В морг. Я должна к нему попасть. Сегодня. Я поеду сейчас.

Тая испуганно покачала головой:

— Тело точно не выдадут. Похоронят под номером, он же подозреваемый в экстремизме. Был.

В ушах еще шумело, толком не разобрать. Нюта повторила:

— Я поеду сейчас. Мне нужно к нему. Нельзя, чтобы он там один.

Тая положила ей ладонь на колено. Но Нюта ничего не почувствовала.

— Тебя не пустят, понимаешь? Там режимный объект, следствие не завершили, ты же не хочешь им под руку попасть? Я попрошу Груню, она узнает, где… где его похоронят, и мы поедем. Но потом.

Думать было сложно, голова слишком замерзла под водой. Но где-то среди водорослей и чешуи мелькало решение. Довод, против которого у Таи не будет аргумента.

— Помоги, — Нюта облизнула соленые губы. — Просто помоги мне к нему попасть, а я помогу вам попасть в теплицы института.

Пока Тая расхаживала по кухне, неразборчиво наговаривая в телефон, Нюта успела коротко и яростно поплакать. Почти технически, чтобы не захлебнуться соленой водой, скопившейся внутри. Постояла у окна — с другой стороны не было ничего, кроме сугробов и остовов замерзших деревьев, серота заполняла все пространство, не оставляя места ни для чего, кроме зябкости. Нюта накинула пушистый халат, спряталась в нем. От батарей тянуло слабым теплом, значит, за ночь трубы успели починить.

— Шур, ну ты погляди там внимательней, ну точно же должны быть варианты, — доносилось из кухни. — Ты просто ссышься, где повода нет. Шурка. Шур! Да блин, давно ты рот открыть боишься, если Груня не разрешила в письменной форме? Ой, да иди ты.

О стену бахнула спинка стула. Нюта оторвалась от подоконника, пошла на слух, прикасаясь кончиками пальцев к стенам, туда, где Тая чуть слышно, но яростно чертыхалась.

— Позвони Груне, — попросила Нюта.

Тая стояла к ней спиной. Из широкого ворота футболки выскользнуло голое плечо, Нюта смотрела на него и ничего не чувствовала. Ни тебе горячего узла в животе, ни желания согреть чужую кожу своим дыханием, ни-че-го.

— Позвони, пожалуйста, — повторила она.

— Груня ничем не поможет, — голос у Таи был сиплый, будто бы это она технично рыдала только что в подушку, чтобы не было слышно соседям. — Смысл ей звонить?

— Хорошо, я сама, — Нюта огляделась в поисках телефона.

Тая всплеснула руками, снова по-старушечьи, — кажется, потрясения добавляли ей лет пятьдесят с ходу, несмотря на всю ее жесткость и холодность. Нюта бы посочувствовала ей, но чувства остались по другую сторону воды, населенной мертвыми рыбами. По другую сторону от Радионова, лежащего в одиночку на железном столе. Сколько раз на похожих столах она вскрывала лягушек, пока училась на биофаке. Как потом силиконом воняли пальцы от перчаток. Как долго кожа хранила прикосновения к упругим и скользким внутренностям. Будут ли вскрывать Радионова? Сделают ли это бережными руками? Или это будут руки мясника, презирающего тело, подозреваемое в экстремизме? А может, это будет уставший патологоанатом, которому будет тотально плевать? И, распиливая черепную коробку Глеба Павловича, он будет думать про продовольственную карточку, которую нужно бы успеть отоварить, пока баллы не сгорели?

— На, говори, — Тая возникла перед Нютой и сунула ей трубку. — Но не поможет.

— Я слушаю, — голос у Груни был раздраженный. — Только быстро и без соплей.

— Что теперь будет с делом? — спросила Нюта, присаживаясь на край стола. — Если Радионова убили, — язык отказывался складываться для нужных звуков, но ему пришлось, — кто теперь подозреваемый?

— По официальной версии, Глеба Павловича не убили, это раз, он умер от естественных причин. Грустно, но ожидаемо, условия в морозильной камере так себе, уж прости за прямоту.

Нюта фыркнула в трубку. Не стала спорить, дожидаясь «во-вторых».

— А два — дело собираются закрыть. Единственный подозреваемый если и совершал противоправные действия, то в одиночку. Обратного не доказали. Так что все возможные подозрения с тебя, Нюта, снимут. — Груня сделала паузу для пущего эффекта. — Сможешь вернуться в институт и продолжить работу.

— А Лева? — спросила Нюта, слыша, как судорожно Тая втянула воздух в глубине коридора.

— А это мы не будем обсуждать по телефону.

— Хорошо, — легко согласилась Нюта. — Давайте встретимся и поговорим. Но сначала я хочу увидеть Радионова.

Груня тяжело вздохнула в ответ.

— Зачем тебе это, детка? — попробовала она мягко. — Запомнить его навсегда таким?

— Каким именно? — Тая оперлась на кулак, скатерть под ним скрипнула. — Мертвым? Искалеченным? Униженным?

— Соберись, — мягкость из голоса Груни исчезла. — И нечего мне тут истерики устраивать. Если хочешь полюбоваться на труп, твое дело. Я устрою, но смысла в этом нет, кроме очередного повода себя несчастную пожалеть. Потому что Радионову твоя жалость уже не нужна.

— А вот месть вполне, — процедила Нюта сквозь зубы.

— Боже, какая дура, — фыркнула Груня. — Иди снег попинай, больше толку будет.

— Вы там сретесь, что ли? — злым шепотом поинтересовалась Тая, появляясь в дверном проеме. — Мне вот тоже интересно, что теперь с Левой будет? — спросила она громче, чтобы Груня в трубке услышала.

Нюта переключила звонок на громкую связь.

— Значит, так, — ответила Груня, мигом заполняя своим голосом всю кухню. — Я оформлю пропуски, Шура за вами заедет. Идея очень так себе, но вы взрослые уже, сами разберетесь. А потом поезжайте домой, поняла, Тая? Я вас там дождусь.

— Домой — это куда? — Тая даже отступила на два шага. — В высотку, что ли?

— Именно, — подтвердила Груня и отключилась.

— Твою ж мать, — выдохнула Тая в ответ, но причин ее побледневшего лица Нюта уточнять не стала.

Глеб Павлович ненавидел, когда кто-то пропускал начало консультации. Всегда приезжал за пятнадцать минут до любого занятия. И мог отправить на пересдачу даже краснодипломника, если тот просыпал лекцию. Так что опаздывать на встречу в морге Нюта не собиралась.

Их вез Шурка, напряженный до скрежета. Он даже балаклаву не снял, вцепился в руль двумя руками и смотрел строго перед собой.

— Дышать не забывай, — не удержалась Тая.

Шурка дернулся всем телом, но не ответил.

— Правильно, руль сам себя не повертит.

Нюта бы попросила ее замолчать, но язык примерз к нёбу. На дорогах было пусто. Только рейсовые автобусы нехотя тащились по маршрутам. Людей в них почти не было — рабочий день уже начался, самое время тихонько перебирать бумажки и не высвечивать. Или резать трупы, чтобы заполнить свидетельство о смерти. Кому что. Нюта представила патологоанатома уставшим толстым мужиком с тяжелыми руками, в которых скальпель смотрится комично, а вот пила — вполне. И была готова встретиться с ним в одноэтажном вытянутом здании, куда их привез Шурка и показательно остался в машине, даже зажигание не заглушил.

— Оставишь нас тут? — поинтересовалась Тая, держа дверцу распахнутой.

— Тепло не выпускай, дура, — проворчал Шурка. — Мне эти ваши игрища не нравятся, тебя, может, Груня и отмажет, а я без головы останусь.

— Сам ты дура, Шур, — заключила Тая. — И голова тебе ни к чему. Жди нас на крыльце, короче. Если что, приходи на помощь.

Дальше их слушать Нюта не стала, прошлась по тропинке от парковки к крыльцу вдоль забора с колючей проволокой поверху. На крыльце их ждала женщина, запахнутая в белый пуховик с меховым воротником.

— Ларина? — спросила женщина, разглядывая Нюту сверху вниз.

— Ларина — это я, — Тая встала на полшага ближе к крыльцу, засунула руки в карманы. — Вас должны были предупредить, что мы приедем.

— Да уж предупредили, — женщина кивнула.

— А вы кто?

— Судебно-медицинский эксперт Семенова. Проходите.

И скрылась за тяжелой дверью, выкрашенной в серый цвет. Тая, не оглядываясь, протянула руку — ладонь в вязаной перчатке, а голые пальцы наружу. Первым порывом было отпихнуть и ладонь, и пальцы. Злость собиралась внутри, злость — единственное, что разделяло Нюту и мертвых рыб в бездонном аквариуме. Но серая дверь морга была слишком близко, и все, что скрывалось за ней, стало совсем настоящим, не отвернешься. Страх заглушал даже жгучую ярость. Нюта сжала горячие Таины пальцы своими.

Ступенька, ступенька, ступенька, лязг открывающейся двери, скрип закрывающейся. В лицо тут же пахнуло хлоркой и формальдегидом. Тая пискнула и закрыла лицо свободной рукой. Нюте эта смесь была знакома — опыты, реагенты, препараты, застывшие в прозрачных банках. Жизнь не может всегда пахнуть цветами, говорил Радионов. Наверное, вонь морга его не сильно мучает и сейчас. Нюта протолкнула воздух, воняющий смертью, в горло и пошла по коридору. Все двери были закрыты, кроме одной. К ней Нюта и направилась, стараясь не сорваться на бег. То ли в, то ли от.

В кабинете, куда они зашли, чуть пошатываясь, их уже ждала Семенова. Пуховик она повесила в углу. Кивком предложила раздеться и гостьям. Нюта стянула куртку и сразу почувствовала, что из-под двери, ведущей из кабинета куда-то еще, тянет холодом, почти таким же, что был на улице. Тая перехватила ее взгляд и легонько кивнула — там. Дышать стало еще трудней.

— Так, надо халаты надеть и бахилы, — начала распоряжаться Семенова. — И бумаги подписать по допуску.

Серые от стирок халаты висели на противоположной стене. Дотрагиваться до них не хотелось, но Нюта послушно накинула на себя один.

— А это обязательно? — набычилась Тая.

Семенова подняла на нее густо накрашенные глаза. Ей было не больше сорока, но больничный свет и желтоватая покраска стен накидывали лишних лет пятнадцать, не меньше.

— Девушка, — устало проговорила она, — я вас тут нянчить не нанималась. Я, вообще-то, врач-патологоанатом. Я пришла на смену работать, а не гостей водить. Не хотите халат, я вас не держу, можно без халата и на выход. Вам ясно?

У Нюты уже тряслись оба колена. Если что-то и было ясно, то только одно — еще пару минут препирательств, и идти Нюта не сможет, лишь лежать на полу и реветь, пуская пузыри.

— Давай я одна схожу, — попросила она, оттягивая Таю за рукав. — А ты подожди меня в машине.

— Да, конечно, ага, — поджала губы Тая, сорвала с крючка халат и накинула на себя. — Просто сожгу потом всю одежду до трусов, делов-то.

Семенова протянула им бумаги с галочками в местах, где нужно подписать, Нюта подмахнула не глядя, пальцы будто распухли, подпись получилась кривой и смазанной.

— Ну, пойдемте, у вас десять минут, хватит?

Тая ей что-то ответила, но уши заложило, Нюта даже не постаралась вслушаться, она встала около ледяной двери и стояла, пока Семенова не отодвинула ее, чтобы открыть замок длинным ключом из связки точно таких же. За дверь Семенова шагнула первой, хлопнула по стене, и свет в зале включился — дергаясь и потрескивая. Нюта закрыла глаза, постояла на пороге.

— Нашатырь дать? — буднично поинтересовалась одна женщина.

— В жопу себе засуньте свой нашатырь, — ответила ей вторая.

— Хабалка!

— Лучше быть хабалкой, чем мясником!..

— Замолчите обе, — попросила Нюта, и они послушались.

Парочка дальних столов была застелена простынями, очерчивающими силуэты мертвых тел. Как-то буднично и даже уютно, словно не морг, а палата в санатории. Ряд ближайших столов стоял пустым и поблескивал в дневном свете ламп. И только на одном столе лежало тело, прикрытое простыней до горла. Нюта знала, что это он. Головой, мозгом, логикой. Сотрудники морга были в курсе их визита. Вон, попрятались все. Возможно, тянули жребий, кто будет встречать незваных гостей с пропуском из министерства сохранения снежного покрова. Короткая соломинка выпала Семеновой с густо накрашенными глазами, вот она и злится. Но тело Глеба Палыча вывезла поближе к входу, подготовила как успела. Проходи, прощайся, сваливай.

— Десять минут, — напомнила она и отошла к стене.

Нюта сжала кулаки. Не помогло. И сжатые зубы тоже. Можно было сжать что угодно, но сил, чтобы подойти к столу, категорически не хватало. Зря они пришли. Нужно было послушаться Груню. Нужно было остаться дома. Нужно было остаться в снегу.

— Ты уже сделала много, — зашептала ей на ухо Тая. — Ты уже к нему пришла. Этого уже достаточно. Мы можем уехать прямо сейчас.

Нюта дернула плечом и сделала первый шаг. Второй оказался легче. И вот она уже склонилась над столом и смотрит на тело, а тело это нехотя обретает черты Глеба Павловича Радионова, пятидесяти восьми лет, уроженца Москвы, обладателя научной степени по биологии, доктора наук и профессора кафедры высших растений.

Его кожа, серовато-бледная, казалась почти прозрачной под холодным светом ламп. Этот свет подчеркивал синюшные впадины глаз, прикрытых уставшими веками. Этот свет оголял сеть тонких, мертвенно-синих вен, идущих от висков вниз по шее и под простыню. Он успел обрасти длинной щетиной и выглядел неряшливо и сердито, словно бы как раз шел бриться, но упал и лежит теперь тут, а ему некогда, ему страшно некогда, он очень спешит, там студенты, понимаете, у них курсовые уже горят, надо проверять, надо рецензировать, почему же вы тогда лежите тут, Глеб Павлович, почему не встаете? Почему у вас этот суровый вид — губы опущены, нос заострился, подбородок впал? Откуда в вас это безмолвие? Почему вы не встаете? Почему от вас пахнет, как от тех лягушек, которых мы вместе вскрывали и засовывали в формалин?

Тая обняла Нюту через спину, скрестив руки на ее животе. Стало теплее, и Нюта поняла, что ее бьет крупная дрожь, а слезы стекают по носу прямо на мертвую щеку Радионова. Нюта потянулась, чтобы их стереть.

— Не трогать! — истерично завопила Семенова и метнулась от стены к столу.

Как-то слишком громко, как-то слишком испуганно. Тая успела раньше и рванула простыню, которой был укрыт Радионов, быстрее, чем Семенова подбежала и схватила Нюту за руки, впиваясь в кожу ногтями. Простыня послушно соскользнула, оголяя Глеба Павловича до пояса. Первой реакцией было отвернуться, но Нюта заставила себя смотреть.

Серая кожа облепляла ребра, впалый живот ушел под них полностью. Руки выше локтей были скрюченными и потемневшими, восковыми на вид. На шее, грудине и боках Радионова расползались черные гематомы. Страшные, неправильных форм, с рваными краями, с мраморными вкраплениями наживую отмерзших тканей. Зловещие, уродливые, мучительные следы умирания.

— Откуда. Это. Блядь, — чеканя, спросила Тая.

Семенова выпучила глаза, словно лягушка, которой вспороли живот.

— Отвечай.

— Его реанимировали, — пролепетала Семенова. — Пытались сердце запустить. Ребра сломали. Так бывает.

— Врешь, — выплюнула Тая, смахнула с лица неуместные тут кудряшки. — По почкам тоже били в целях реанимации? А по животу? А руки ему кто заморозил? И как еще его реанимировали, а? Мне его всего осмотреть?

Но Семенова уже нашлась, ввинтила ногти в запястья Нюты, тряхнула ее как следует.

— Вы кто вообще такие? По какому праву тут?..

— Ты читаешь плохо? Мы из министерства, сука, мы тебя сгноим, — Тая оскалилась. — Руки свои убрала!

Но Нюта ее опередила. Оставляя под ногтями Семеновой кожу и кровь, она вырвалась, размахнулась и ударила ее по лицу. Раз. Другой. Семенова завопила, попыталась заслониться от ударов, но вся злость, что отгораживала Нюту от невыносимой боли, вдруг стала силой, с которой очень легко оказалось бить, царапать и рвать.

— На помощь! Убивают! — кричала Семенова, пока Нюта хлестала ее по лицу.

И даже не заметила, как в зале появился Шурка. Он обхватил Семенову поперек туловища и выволок из зала. В белых руках холодовика она тут же обмякла и начала плакать, размазывая по разодранному лицу тушь. Но Нюта на нее уже не смотрела. Злость излилась и покинула ее тело, оставив одну только пустоту, и та мгновенно начала заполняться соленой водой, а с нею и мертвыми рыбами. Нюта уже чувствовала прикосновения их ледяной чешуи.

— Во ты даешь… — выдохнула Тая. — Надо сматываться, пока эта сука в себя не пришла.

— Иди, я сейчас.

Тая помедлила, но послушалась. Теперь в зале не было ни единого звука, кроме приглушенного жужжания ламп и дыхания Нюты. Радионов все так же лежал на столе, словно бы над ним только что не дрались, визжа и царапаясь. Нюта осторожно укрыла его простыней, подоткнула с боков. И на выдохе прикоснулась к его щеке — шершавая и стылая, она была настолько же неживой, как стена или стол. Ничего, что раньше составляло Глеба Павловича, больше не было. Его голоса, его бесконечных жилеток и рубашек с застиранными воротниками, его запаха одеколона из магазина советских товаров, его портфеля с пряжкой, его бумажек, норовивших перепутаться в папке, его книг, его длиннющих рассад, занимающих все возможные поверхности в теплицах, его неловких шуток, его ботинок со стертыми носами, его комментариев к Нютиным отчетам, его леденцов, что он каждый раз оставлял на уголке ее стола. Может, только где-то в материалах дела остался телефон с выставленным весенним рингтоном. Последним протестом, на который хватило сил. А больше ничего. Просто тело, которое похоронят.

Нужно было что-то сказать этому телу. Простите меня? Я отомщу за вас? Я так благодарна вам? Мне ужасно жаль? Я не знаю, как теперь жить? Я всегда буду вас помнить? Все было не зря?

Нюта наклонилась поближе и прошептала Радионову на ухо:

— Весна обязательно наступит, Глеб Палыч.

Оттолкнулась от стола и выбежала из зала.