Лексус Петра Алексеевича ехал уже по Москве. Когда пришлось немного постоять в пробке на Садовой, Кружков не расстроился: у него было увлекательное чтение. Начал-то он читать дневник Базанкур по необходимости, однако в процессе чтения автор дневника заинтересовала его не менее самой Тенишевой. Княгиня была ему понятна — во всяком случае, в том, что касалось коллекционирования: у него самого уже возникали подобные проблемы. «Всякое благородное дело наказуемо», — шутил он. Он давно привык, что вокруг много завистников, что даже приличные люди не ждут хорошего от «богачей» (а он знал, что в понимании большинства людей является богачом) и подозревают его, обеспеченного человека (так он сам себя определял) во всех грехах. Именно анатомию извечной зависти бедного к богатому он старался разглядеть в признаниях этой Ольги… Журналистка была явно не глупа и честно старалась анализировать свои (не лучшие, с точки зрения Кружкова) чувства.

Его шофер Гена вновь заправил кофеварку и предложил начальнику кофе, но бизнесмен сделал отрицательный жест рукой: третья чашка сейчас — лишнее. В последнее время приходится следить за здоровьем, годы берут свое, а работоспособность требуется большая, Кружков не собирался сдаваться годам.

Ему нынче пошел семьдесят пятый, Жена умерла три года назад. Сын давно шел своей дорогой, не менее успешной, чем у отца, встречались не так часто, но взаимопонимание сохранили, потому что Кружков-старший не вмешивался в дела сына и давно уже не пытался учить его или воспитывать.

К деньгам Петр Алексеевич относился весьма трезво и во главу угла их не ставил никогда. Он не раз лишался всего и знал, что сумеет восстановить. Возможно, его легкость и удачливость в бизнесе как раз и опиралась на эту глубокую уверенность. Кружков был азартный, но умел удерживать свою азартность в приемлемых рамках. Некоторое время он даже зарабатывал игрой в карты. Игроманом не стал, поскольку обладал устойчивой психикой, однако терять огромные суммы и восстанавливать их вновь привык. Он рассказывал друзьям со смехом, что потери иногда помогают в жизни. Так, жену свою, Галю, единственную и ныне покойную, он вычислил в результате огромного карточного проигрыша. Это случилось почти пятьдесят лет назад, в Сочи, где летом всегда шла большая игра. Он проигрался тогда в пух и прах, у него не осталось ничего, На кону стояли не только деньги, но и жизнь. Галя об этом знала — они приехали в то лето в Сочи в одной компании. И именно после проигрыша он почувствовал ее любовь, понял, что будет ей нужен в бедности так же, как в богатстве. Он тогда отыгрался, конечно, и сумел в положенный срок заплатить долг. И получил не только уважение в кругу игроков, но и прекрасную жену. В последующие годы в делах у него случалось всякое, однако тыл оставался неизменным и прочным. С Галей они прожили вместе сорок счастливых лет. Как человек верующий (а после смерти жены его вера усилилась) Петр Алексеевич твердо знал, что разлука не навсегда.

Его благотворительность в значительной степени подогревалась памятью о Гале. Ему хотелось тратить деньги на хорошие дела. Конечно, разные люди часто обращались к нему за помощью. Кружков прекрасно понимал, что среди просящих много мошенников, и нередко усмехался про себя, слушая их убедительные (и такие одинаковые) речи. Его не смешило и уже не расстраивало, когда в разные годы представители детских благотворительных организаций показывали ему одни и те же фотографии больных детей. Дети эти давно уже выросли, а их трогательные фото все демонстрировались потенциальному спонсору. Еще хуже обстояли дела с помощью немощным старикам или бездомным.

Петр Алексеевич не был лишен эмпатии — напротив, от природы он был добр и сочувствовал другим. Однако, пройдя большую жизненную школу: зная не понаслышке жизнь работяг, с которыми прокладывал трубопроводы в тундре, понимая характеры и риски тех, с кем в странные перестроечные годы создавал подпольные пошивочные цеха, а в лихие девяностые полулегально возил в страну контрафактную одежду и обувь, удивлялся способности и желаниям многих нынешних проехаться на халяву практически без риска. Он прекрасно замечал мелочные обманы просящих. Кружков довольно легко откликался на просьбы. При этом встречи с обманщиками были часты и неприятны. Не имея ни возможности, ни желания проверить кто перед ним, он и деньги давал, и квартиры покупал, и на работу устраивал — жизнь сложна, и он был рад, что обладает возможностью помочь. Однако гнусность человеческой натуры, с которой то и дело сталкивался, не радовала. Разные люди приходили к нему с просьбами, и были среди них мелкие и неблагодарные.

Радость он находил в коллекционировании предметов старины и в церковной благотворительности. После смерти жены это стало едва ли не главным в жизни.

Кстати, трудности княгини Тенишевой, с которыми она сталкивалась при безвозмездной передаче коллекции старины городу, были ему вполне понятны. Сто лет прошло, а у него тоже возникали сложности с дарением предметов старины, в том числе и с чиновниками. С крестом этим, последним, правда, пока не возникало сложностей. Он передал его неделю назад в небольшую церковку на окраине Москвы, и был этому рад. Батюшка, отец Иоанн, радовался тоже, радовались прихожане (передача прошла торжественно). Однако в прошлом году, передавая церкви икону, он намучился — пришлось даже строить для передаваемой иконы специальную часовню.

За чтением и размышлениями он не сразу заметил, что машина уже стоит возле офиса.

— Приехали, Петр Алексеевич! — обернулся к нему Гена. — Похоже, это вас просители ожидают?! — И он кивнул на небольшую группу возле двери.

Крупная, немалого роста женщина и не слишком высокий, ниже спутницы, мужчина мялись у входа, рассматривая подъехавший к парковке лексус Кружкова. «Учителя из провинции, — определил он на глаз. — Приехали просить для школы». Про себя решил, что если не слишком сложное — компьютеры, например, — сделает.

Пока подходил к двери, разглядел их лучше. Женщина была уже не молода, представительна, раньше таких называли дородными. Короткая стрижка на окрашенных темных волосах, свободного покроя пестрое платье. Мужчина был значительно моложе и пониже ростом, но тоже крепкого телосложения. Глядел он на Кружкова неприветливо, исподлобья.

— Простите, — женщина сделала шаг ему навстречу, когда он приблизился к ним. — Вы ведь Петр Алексеевич Кружков? Мы приехали специально к вам из Смоленска — по важному делу. А ваш начальник по связям говорит, что примет только по предварительной записи. Надеемся, что вы не откажетесь нас принять в течение сегодняшнего дня: мы, к сожалению, не можем задержаться в Москве на более длительный срок.

«Вот оно что! — подумал Петр Алексеевич. — Этого следовало ожидать! Они не учителя, они музейщики! Что не могут задержаться — понятно: гостиница им не по карману». Он остановился всего лишь на минуту. Разговаривать с музейщиками не хотелось: у него сегодня было много дел. Но вечером он улетает в командировку, им придется ехать из Смоленска еще раз…

— Что ж, проходите, — сказал Кружков. — Я приму вас прямо сейчас.

В офисе было пустынно, обычно сотрудники приходили позже. Однако в приемной, кроме секретарши Людмилы Михайловны, действительно находился начальник отдела общественных связей — Евгений Николаевич. При виде Кружкова, входящего вместе с давешними просителями, он недовольно приподнялся с кресла, но Петр Алексеевич сделал ему успокаивающий жест рукой: «Ничего-ничего, ты все сделал правильно, я в курсе». По должности Евгению и предписывалось ограничивать просителей, иногда они бывали слишком навязчивы.

В большом, удобном и красивом кабинете президента крупной нефтегазовой фирмы лицо мужчины, музейного работника из Смоленска, стало еще неприветливее, приняло злобное выражение. Женщина не смотрела по сторонам и по-прежнему старалась вести себя светски. На вопрос Кружкова «Предпочитаете чай или кофе?» она вежливо согласилась на зеленый чай. Мужчина не сразу буркнул, почти вызывающе: «Кофе черный, без сахара!». Выглядел этот Муркин так, будто страшно злился. С чего бы? Пока оснований не было.

Пока Людмила Михайловна расставляла напитки, печенье, бутерброды (их Кружков, на всякий случай, тоже заказал: все ж приезжие пришли, скорее всего, с вокзала) женщина решила представиться.

— Я заместитель директора Смоленского музея «Русская старина», Таисия Кирилловна Волохова, а это (она кивнула в сторону мужчины) Виктор Иванович Муркин, старший научный сотрудник Смоленского краеведческого музея. Вы, возможно, уже догадались, Петр Алексеевич, что мы хотим поговорить о кресте из собрания Тенишевой, который вы так счастливо обнаружили в Канаде и сумели привезти на родину.

— Да, я догадался, — кивнул Кружков, придвигая поближе чашку чая — он за компанию себе тоже заказал. — Я, конечно, читал вашу статью в «Российской газете», Таисия Кирилловна, и с большим интересом. Предположение о связи фотографии с моим крестом интересно, верю, что изображение очень похоже на обнаруженный в Канаде крест. — Он задумался. — В обоих случаях это напрестольный крест. Он всегда находится в алтаре, не престоле, им освящается причастие, и выносят его к прихожанам, чтобы они могли приложиться к нему, только во время причастия. Это очень важный атрибут церковной службы.

Виктор Муркин во время его речи нетерпеливо ерзал в кресле.

— Ну, атрибут-то атрибут, — вставил он, криво усмехнувшись. — Однако этот атрибут украден из нашего музея! Мария Клавдиевна Тенишева купила его у церкви. Деньги заплатила — если вам так понятнее. — Он опять усмехнулся. — И поскольку за него церкви заплачено, он не в церкви, он в музее должен находиться!

Кружков сидел во время этого дерзкого выступления спокойно, даже чаю отхлебнул. И ответил по-прежнему вежливо, не заметив шпильку насчет «украдено» и «деньги заплатила». Ответил только по существу.

Да, предположение интересное… — сказал он Муркину и повернулся к Волоховой. — Однако я не увидел в статье доказательств, что привезенный мной из Канады крест связан с Тенишевской коллекцией, предназначенной для музея «Русская старина».

Злобный Муркин опять открыл, было, рот, чтобы возразить, но Волохова его остановила мягким движением руки. А Кружков продолжил.

— Слишком много возникает вопросов и неувязок. Во-первых, и это главное, такого экспоната нет в переписи переданных княгиней Смоленску предметов! С чего же вы взяли, что крест из переданной в музей коллекции? Во-вторых, Базанкур могла перепутать со снимком (например, взять не имеющую отношения к Тенишевой фотографию) или даже запутать нас сознательно — дама она, как я понял из ее дневника, непростая. В-третьих, тот ли на снимке крест?

— Позвольте я начну с конца. — кивнула Таисия Кирилловна. — Я ездила в Петербург и смотрела оригинал фотографии — она для того времени очень хорошего качества — сделана при помощи аппарата «Кодак» американской компании. Ваш крест я тоже видела лишь на снимке — современный снимок, очень четкий. Могу уверенно утверждать: крест на обеих фотографиях один. Второе возражение. Ольга Базанкур — не только журналистка, но и опытный архивный работник, в советское время она служила в архиве. Сомневаться же в ее моральных качествах у нас нет оснований. Думаю, фотографии атрибутированы правильно. В целом архив Базанкур сделан тщательно и сохранился хорошо. Вы правы в одном: креста действительно нет в сопроводительных документах при передаче сокровищ.

— Однако он упоминается в дневнике Базанкур среди других передаваемых предметов — и это тоже доказательство. — быстро вставил Муркин. — Она там пишет в дневнике, что крестом Рерих заинтересовался! То есть даже выделяет этот крест из других экспонатов, отдельно его описывает.

— Я знаком с дневником Ольги Базанкур! — кивнул Петр Алексеевич. — В нем много личного. Эта женщина далеко не всегда объективна! И судить мы должны не по личному дневнику неблагодарной журналистки, а все же по официальному документу. В данном случае это список переданных в музей предметов. В списке этого креста нет! — Кружков говорил четко и уверенно, как на заседаниях попечительского совета своей нефтяной компании. Не послушаться его было нельзя, а весь его вид говорил о необходимости закончить пустой разговор.

Однако музейные работники упрямы. И мягкая с виду Волохова предпочла не заметить недовольство хозяина кабинета.

— Простите, Петр Алексеевич, насчет неблагодарности — вопрос сложный, — произнесла она. — Давайте не будем сейчас углубляться в психологию и поговорим, собственно, о судьбе экспоната. Скорее всего, Мария Клавдиевна решила оставить крест себе. Поэтому его и нет в списках. Однако первоначально он был предназначен именно для коллекции: фото креста в папке документов Базанкур хранится среди фотографий коллекционных предметов. И сейчас, когда крест возвращен, было бы естественно поместить его в музей. Возможно, вы не вполне понимаете, какой печальной была судьба музея «Русская старина»! Музей был разграблен уже через пять лет после своего открытия. Сейчас мы собираем его вновь и очень дорожим каждым артефактом. –

Она смотрела почти умоляюще, ее спутника, второго музейщика, это, по-видимому, раздражало. Он хуже Волоховой умел скрывать свои чувства, и бизнесмен ему явно не нравился.

— Как коллекционер вы должны сочувствовать Тенишевой и стараться выполнить ее волю. — опять вмешался Муркин. Смотрел он по-прежнему зло, хотя уже съел бутерброд с икрой и должен был подобреть. — А Мария Клавдиевна хотела передать крест музею! Музею, а не церкви!

Кружков вздохнул.

— Ну, говорить о ее намерениях теперь трудно. Таисия Кирилловна, — он опять повернулся к Волоховой; в отличие от Муркина она казалась ему адекватной. — Я понимаю желание музейных работников приумножить коллекцию. Но у церкви свои права. Если рассуждать о правах, то первоначально крест принадлежал церкви и был у нее выкуплен Тенишевой, но в музей не передан. Кто знает, — может, она хотела церкви вернуть?

Кружков уже жалел, что принял непрошеных гостей. Он устал от этого бессмысленного разговора. Сегодня вечером он улетал по делам своей фирмы в Сургут, и еще не все бумаги были готовы для поездки. Ему было чем заняться помимо этих глупых и ни к чему не ведущих разборок. С документами, касающимися его канадской находки, он, конечно, познакомится поближе, однако потом, после возвращения. Муркин его раздражал. Он знал этот тип людей, говорить с такими не только тяжело, но и бесполезно. Желая завершить разговор в свою пользу, Петр Алексеевич прибегнул к софистике. Последнюю фразу, про желание княгини возвратить крест в епархию, он ввернул просто так, отлично понимая, что предположение сомнительно. Как и ожидалось, оно окончательно деморализовало и вывело из себя собеседника, однако его реакция оказалась слишком бурной. Муркин буквально взвился.

— Что-о-о?! — закричал он, угрожающе приподнимаясь со стула (бизнесмен даже отшатнулся от неожиданности) — Да вы рассуждаете, как этот подлый тип Жиркевич! Какой вы коллекционер?! Коллекционер — это Тенишева была. А у вас личные интересы. — Муркин теперь стоял во весь рост, выражение лица у него было саркастическое. — Что, Петр Алексеевич, грехов много, подарками церкви искупить хотите?! У народа наворовали, а церкви отдаете?! Вон какой кабинет на народные денежки отгрохал! Долбаный олигарх!

— Пошел вон! — Кружков знал за собой, что вспыльчив, и старался сдерживаться. Он долго терпел хамство этого Муркина. Но сейчас тот перешел на личные оскорбления. А оскорблений бизнесмен терпеть не собирался. В гневе он тоже поднялся с кресла. Характер у Петра Алексеевича наличествовал. И не таких, как этот музейщик, приходилось ему обламывать.

Теперь они стояли друг против друга, а Таисия Кирилловна, напротив, провалилась в кресло еще глубже и смотрела на обоих растерянно и даже испуганно, что совершенно не вязалось с ее дородной фигурой.

В дверь уже заглядывали помощник Кружкова Евгений Николаевич и охранник Владислав.