— Да кто ж его знает, чего он там остался! Сказал, будто в Третьяковку хочет сходить — давно не был, соскучился! — голос Таисии Кирилловны звучал напряженно. — А скорее, просто боялся со мной в поезде ехать после того, что он в Москве натворил. Знал, что по головке не поглажу.

«Очень зла она на Витю, — подумала Кристина, кладя трубку. — Теперь вряд ли на перевод в ее отдел рассчитывать можно. А жаль». Ее муж, Виктор Муркин, перед отъездом уже почти договорился о переходе во вновь открывающийся музей «Русской старины» из краеведческого. Тенишевской коллекцией он интересовался давно, и не только потому что Кристина была из Талашкина. По образованию Витя историк и диссертацию пишет по культурной жизни Смоленщины рубежа Х1Х — ХХ вв. А ведь в «Русской старине» в большом количестве собраны материалы о культурной жизни этого времени, и не только на Смоленщине — как раз его тема. К тому же, супруги мечтали работать вместе.

Витя сам напросился ехать в Москву с Таисией Кирилловной. И вот надо же, как нехорошо это обернулось. Вообще-то Витя был спокойный, нервной в их семье считалась Кристина, а Витя, напротив, обычно выступал стабилизатором ее высокого нервного напряжения. Сердился он редко, но именно поэтому метко. Вспылил там в Москве Витя неожиданно и совершенно некстати. Кристина с ним уже разговаривала несколько раз по телефону и о произошедшем знала от него. Таисии Кирилловне она позвонила, чтобы уточнить ее реакцию. Да, Волохова рассердилась всерьез. Плохо.

Вите не надо было ехать, конечно. Он сильно переживал за музей. Вспылить он мог только защищая жену или музей — Кристина об этом хорошо знала.

Витя рассказал ей по телефону, что, поругавшись с олигархом, не захотел возвращаться вместе с Таисией Кирилловной: «Будет зудеть всю дорогу…» — признался он жене. Ни в какую Третьяковку он не пошел, а сходил на утреннюю службу в церковь, куда передали крест, чтобы взглянуть на него «вживую». Крест вынесли на причастие, как олигарх и говорил — хоть здесь не соврал. Причастившиеся подходили, прикладывались к кресту, Вите тоже захотелось посмотреть на крест поближе, он даже подумал — а не причаститься ли? Но что-то остановило. Муркин был некрещеный и неверующий. Агностик — как он себя называл. Он пробился сквозь очередь, стоял поблизости от батюшки и сумел разглядеть: крест тот самый, что на фотографии, очень красивый, явно старинный. Вот бы такой в музей!

Рассказывал он все это Кристине почти спокойно. Сказал, что ночевал в хостеле, недорого, а сейчас уже едет в Ласточке, скоро в Смоленске будет.

Хорошая жена всегда мужа поддержит. Кристина постаралась Витю успокоить: мол, ничего страшного не произошло. Так этому олигарху и надо, а то ишь, распустились. «Все ты, Витя, правильно сделал. Хорошо, что правду высказал, — говорила она. — Олигарх долбаный сам виноват — нарвался».

«Долбаный олигарх» в этот день и в следующие про Муркина совсем не думал. За четыре дня в Сургуте, увлеченный делами фирмы, Петр Алексеевич ни разу не вспомнил про неприятный предотъездный инцидент со смоленскими музейщиками. Случай был незначительный, мелкий на фоне его богатой событиями жизни. О судьбе креста Кружков тоже не беспокоился: он твердо знал, что менять ничего не станет. Тенишевский — не Тенишевский… какая разница! Крест уже подарен церкви, не забирать же подарок! Так что продолжать дискуссию с музейщиками он не станет, а если эти смоленские друзья приедут опять, их не примет. Опытный бизнесмен, он уже давно привык делать только то, что ему интересно и выгодно. Однако Петр Алексеевич был любознательный, его всегда интересовал путь, который прошли попавшие ему в руки артефакты до встречи с ним. Разобраться, как попал в Канаду крест, ему было любопытно. Хотелось бы также понять Тенишеву и других людей, которых описывает в своем дневнике Базанкур. Да и сама журналистка показалась ему интересной, нетривиальной личностью. Поэтому утром двадцать девятого, отправляясь в аэропорт (а там три часа в бизнес-классе — и Шереметьево), он вспомнил про планшет с материалами о Тенишевой и открыл их на той странице, на которой остановился еще в Москве, до встречи со скандальным и хамоватым смоленским музейщиком. Начало увлекло сразу. «О, наконец-то про Рериха! Это уже ближе к кресту», — подумал Кружков и погрузился в чтение.