Второго ноября 2016 года Гришу доставили этапом в ИК-3. У него вдруг возникло такое ощущение, что он приехал домой: знакомые стены колонии, почти родные лица сотрудников администрации и приятный домашний запах. Тополев, выпрыгнув из автозака, широко улыбнулся и глубоко вздохнул, подумав: «Никогда бы не поверил, что буду так радоваться приезду на трешку!»

Всем прибывшим сильно не повезло в этот день. Большой управский шмон на зоне во главе с самим Балакшиным длился до самого вечера, поэтому этапников разместили в стакане рядом с вахтой и продержали там с одиннадцати утра до восьми вечера. Один раз покормили, прошмонали вещи — на этот раз очень дружелюбно и бережно — и пригласили парикмахера прямо в административное здание для оболванивания под ноль. Ретунский — новый цирюльник — оказывается, хорошо знал Григория; вернее, был о нем максимально наслышан в восьмом отряде, где проживал уже почти полгода. Он сразу же договорился с помощником ДПНК не стричь Гришу под коленку, а оставить ему хотя бы десять миллиметров волос. Дежурный офицер поначалу кобенился и требовал равноправного отношения ко всем вновь прибывшим, но потом, узнав Тополева в лицо, дал добро на фигурную стрижку. Ретунский оказался очень осведомлен во всех делах колонии и, к тому же, крайне разговорчив. Он тут же поведал Григорию все последние новости ИК-3, которые доходили до семерки в виде слухов.

— В общем, Шеина уволили по весне, он сейчас находится под следствием за взятки и связь с осужденным, — рассказывал парикмахер. — Блинцова, начальника роты охраны, тоже поперли в августе за историю с Сашей Гагариным и какими-то таблетками, которые тот заносил на зону. Гагарина за это сняли с должности завхоза карантина и перевели на швейку обычным работягой. Все руководство новое — из восьмой колонии; новые опера, новый начальник отдела безопасности.

— А старого куда дели? Где Борисыч? — с любопытством спросил Гриша.

— Качок? Уволили тоже. Вернее, не продлили с ним контракт. С Валерой Ивановым, нашим отрядником, тоже не продлили…. Жаль, хороший мужик был!

— Да ты что? С Валерием Викторовичем? — изумился Тополев. — А он-то чем им помешал? Вообще безобидный человек был! Более того, отзывчивый и очень порядочный.

— Вот за это, наверное, и распрощались с ним. А потом он возрастной был, а сейчас в колонии в основном молодежь. Да, Лернер и Дима Уляницкий уехали на поселок в Пензу.

— Это я знаю, Переверзев рассказывал, — подтвердил Григорий.

— Миша Мурман умер в больничке в ИК-1 в Тамбове. Слышал?

— Да ладно! Как умер, почему? — ужаснулся Гриша. — Когда?

— Подробностей не знаю. В начале лета его увезли на единичку, и довольно скоро оттуда пришла скорбная весть.

— Очень жалко мужика! — расстроился Тополев. — Он такой классный был! И сидел ни за что…

— Матвею Жмурину два года суд скинул от его срока, но, естественно, прокуратура подала апелляцию, так что пока сидит тут.

— А Нугзар Шарашидзе как, не знаешь? — спросил Григорий.

— А кто это?

— Челентано!

— А-а-а! Так бы сразу и сказал! Освободился в конце октября по звонку, и его сразу же депортировали в Грузию.

— Это хорошо. Я переживал, что ему добавят срок за старые грешки. Или что в лагере куда-нибудь встрянет — и тоже добавят.

— Соболева Женю сняли с должности завхоза восьмого и перевели на работу дневальным в комнаты длительных свиданий, — продолжил рассказывать новости Ретунский.

— А кто теперь завхоз показательного отряда?

— Дэнчик Мусатов! — с большим уважением произнес парикмахер. Гриша промолчал, зная за Денисом грехи и слабость к молоденьким мальчикам, подумав, что это не лучшая кандидатура, но у них отношения складывались ровно, без ссор и скандалов, поэтому проблем с Мусатовым у него быть не должно. — Денис Симункин, ты его еще называл Графом, и Серега Яковлев — Матрешка — сегодня прошли суд на УДО, так что недели через две пойдут домой.

— Это отличная новость! Рад за них. Что, начали по УДО отпускать?

— Да, начали. С приходом нового начальника — у него, кстати, кличка Болт от фамилии Болтнев — многое в лагере изменилось в лучшую сторону. В первую очередь — отношение администрации к зэкам стало уважительным и ровным. Никто не орет на тебя, все вежливые до поносу, бить перестали дубинками. Даже Патрон и Кравинец подобрели на глазах.

— А питание в столовой? — спросил ради интереса Григорий.

— Не узнаешь! Супы наваристые, с кусками мяса; котлеты, сосиски, рыба жареная, селедка большими кусками, свежие овощи… Самое главное, теперь на промке появился цех по приготовлению шашлыка, кур гриль и сосисок в тесте. Если есть деньги на счете, то можно все это покупать официально через магазин горячим, прямо с пылу с жару. А скоро, говорят, еще и лимонад начнут в столовой за деньги разливать! В общем, не зона, а санаторий у нас теперь, только плати!

— А зарплату-то на промке подняли работягам или как прежде, при Бойко, копейки платят?

— Вроде подняли, но ненамного. Я точно не знаю. Это ты лучше у Переверзева спроси — он теперь на месте Лернера трудится. Очень важным стал, но всего боится: УДО у него скоро, — сказал Ретунский и громко рассмеялся.

В старое здание карантина этапников привели уже почти перед самым отбоем. Туда же пришли довольно свободно, не шугаясь мусоров, блатные и принесли заварить-закурить и конфеты. Снова агитировали новичков не заправлять кровати и идти на черную сторону.

Переночевали на жестких кроватях в прохладных камерах ПФРСИ. Гриша тут же вспомнил Бутырку и их людскую хату — так же жестко было спать и очень холодно. Наутро никто из дубаков не устраивал разборок по поводу заправки шконок, а просто разделили по камерам на тех, кто хочет заправляться, и тех, кто наслушался блатной романтики.

После завтрака пришли два оперативных сотрудника и начали приглашать к себе на разговор по одному. Тополеву сразу же предложили рассказать о его конфликте с Шеиным, расспрашивали, сколько он ему платил и за что, кто еще вымогал у него деньги из сотрудников колонии или осужденных, будет ли он сотрудничать с оперчастью и пойдет ли работать завхозом в карантин. На все вопросы Гриша отвечал с улыбкой и старался быть максимально открытым и убедительным. Про вымогательства сказал, что не родился еще тот, кто осмелился бы требовать с него деньги. Про сотрудничество с операми предложил переговорить им с Измаиловым, который точно знает ответ на этот вопрос. А на должность завхоза он, конечно же, заранее согласен пойти, но им, как новеньким операм, еще не знавшим всей «кухни» в колонии, стоит уточнить этот вопрос у старших товарищей, которые, скорее всего, будут против.

После допросов по очереди помылись в бане, которая за год не стала лучше и была все так же убога и отвратительна. Ближе к полудню появился психолог — тот же самый, что и год назад, невысокий пшеничный блондин с веселыми глазами и кучей смешных историй в загашнике. Он попросил заполнить анкеты и пройти психологические тесты. За последний год своих метаний по колониям Тамбовской области, где ему каждый раз приходилось заполнять одинаковые бумажки, Гриша уже выучил наизусть все вопросы этих анкет и первым закончил опрос. Затем положительных осужденных — тех, кто заправился, — перевели в новое здание карантина, а трое борцов за черную идею — педалисты[134] — остались в ужасе ПФРСИ.

Карантинный барак после мрачного, холодного здания с частыми решетками на окнах и одной лампочкой накаливания на двадцать ватт показался сахарным домиком из сказки. Здесь был телевизор, белые унитазы, яркие лампы дневного света, кровати с пружинными матрасами, тепло от современных металлопластиковых труб и алюминиевых батарей, прогулочный дворик, усиленное питание и подчеркнуто доброжелательное отношение всех без исключения сотрудников администрации. И даже самые хамоватые и дерзкие дубаки с ДПНК изменились кардинально, став похожими на ласковых фей-крестных.

Почти все бывшие соотрядники Тополева обрадовались его приезду: улыбки, рукопожатия, разговоры через решетку карантина… Очень ждали обратно в отряд. Матрешка лично подошел пообщаться и здорово подбодрил Григория, придав ему своим позитивным настроем уверенность в завтрашнем дне. Переверзев, замученный на работе и, как показалось Григорию, напуганный его возвращением, не подошел к ограде пообщаться, а лишь издалека помахал рукой и знаками объяснял, что они еще успеют поговорить после распределения из карантина. Боря Нестеров — работник бани — был первым из зэков, кто встретил Тополева после приезда. Он зашел прямо в кабинет, где производился личный досмотр вещей, и помог Грише протащить в лагерь запрещенные полотенца, штаны, постельное белье и пару маек.

Вечером перед сном Григорий сделал очередную запись в дневнике: «Меня все как будто ждали. Все довольны, что я приехал, что я вернулся. На душе сразу стало хорошо и спокойно. Буду сидеть дальше — теперь уже точно до звонка — в домашних условиях».

Все чаще Тополева посещали мысли о том, что для содержания этой махины ФСИН со всеми его зонами и тюрьмами надо сажать как можно больше людей, а полиция с ее палочной системой все равно не справляется с планом посадок, поэтому очень нужны, просто необходимы так называемые возвращенцы. Это и те, кого вернули с неотбытым сроком по УДО, и с исправительно-трудовых работ. А вновь преступившие закон на воле — это самый лучший материал для работы в зоне. И раз уж стратегия развития ФСИН нацелена прежде всего на работающий контингент и, соответственно, перекраску лагерей из черных в красные, то под нее и подбирают категорию отбывающих наказание, которых чаще всего отпускают досрочно, чтобы потом снова поприветствовать в своих рядах. А тех осужденных, что специально заезжают в лагеря, чтобы красиво пожить за счет других так, как не могут жить на воле, наоборот стараются сокращать либо за счет перевоспитания в жестких козлячьих колониях вроде семерки, либо распределять в черные воровские лагеря, где таких самих разводят, как кроликов, превращая в шнырей или пехоту[135]. Гриша прикинул, что только для поддержания работы всех агрегатов и помещений колонии необходимо минимум триста зэков, а для полной занятости всех станков и рабочих площадей промышленной зоны — еще как минимум пятьсот. Поэтому восемьсот или тысяча заключенных исправительной колонии просто необходимы для ее работы! Если будет меньше, то без постоянных ремонтов и обслуживания оборудования и зданий все быстро начнет приходить в упадок и разрушаться, а строить заново гораздо затратнее, чем поддерживать на плаву, да еще и за счет самих сидельцев.

В понедельник седьмого ноября Тополева в сопровождении двух дубаков доставили из карантина в административное здание к начальнику оперчасти Измаилову Ильясу Наильевичу. Он был приветлив и улыбчив, по-родственному назвал Григория Гришей и приступил к расспросам.

— Как съездил на семерку? — задал он первый вопрос.

— Хорошо. Очень поучительно и информативно, — так же открыто улыбаясь, ответил Тополев.

— А зачем тогда вернулся? — изображая недоумение, спросил Ильяс.

— А я откуда знаю? Думал, вы мне расскажете, почему меня вернули. Я сам не просился. Утром сказали «на этап», я и поехал.

— Ладно, разузнаю, раз ты просишь! Догадываешься, почему я тебя пригласил? — интригующе поинтересовался Измаилов.

— Неужели чтобы выпить за годовщину Великой Октябрьской социалистической революции? — пошутил Гриша.

— Все хиханьки да хаханьки? Все тебе весело, Тополев? А тут Феруз очень на тебя сердится и жаждет твоей крови! — очень серьезно заявил начальник оперчасти.

— Шо, опять? — понизив голос и перейдя на одесский говор, переспросил Григорий. — Дежавю какое-то! Что на этот раз?

— Ты дал на него показания уэсбэшнику по вымогательству, и его тут по твоей вине таскали и допрашивали не один день. Так что я теперь и не знаю, что с тобой делать.

— Ну, во-первых, это неправда! — пояснил уже серьезно Тополев. — Я ни на кого показаний не давал и никого не сдавал. Это легко проверить, запросив подписанные мной показания. А во-вторых, сразу предупреждаю, что на БМ закрываться не стану и обратно на семерку не поеду!

Ильяс снова повторил ту фразу, которую Гриша уже слышал от него в январе этого года: «Какой ты трудный!» — выставил его в коридор и приказал ждать. Минут через двадцать Наильич вышел одетый в зимнюю куртку и спросил:

— Сколько тебе осталось сидеть?

— Да практически ничего: десять месяцев, — ответил Тополев.

— Ой-ё! — отреагировал, скривив физиономию, начальник. — Возвращайся в карантин. Позже вызову. Скорее всего, завтра, а может, и сегодня еще. Иди!

Пока Гриша ждал Измаилова в коридоре, мимо него шныряли знакомые и совсем новые зэки. Молоданов — новый завхоз столовой, который так же, как и Тополев, был на семерке и недавно вернулся обратно, рассказал Григорию, что по лагерю ходят слухи, будто после Нового года всю тройку вывезут на единичку в Тамбов. Но поскольку та зона гораздо меньше, то оставят всего восемьсот человек из нынешних тысячи трехсот, поэтому скоро будут освобождать по УДО как можно больше народа.

— А в ИК-3 ничего не меняется! — восторженно сказал в ответ Гриша. — Как обычно, все разговоры в основном об УДО, амнистии и законе «день за полтора», а теперь еще и про переезд придумали. У вас не так скучно! На семерке в основном на политические темы народ базарит, Путина клеймит, как будто именно он во всем бедламе виноват. Но там у всех сроки конские, поэтому о свободе могут мечтать только избранные. А у нас в колонии средний срок — где-то трешка, поэтому все мысли о том, как бы поскорее сдриснуть на свободу, при этом ничего для этого не делая…

В среду девятого ноября Григория снова вызвали на вахту. В кабинете Измаилова на этот раз, кроме него, были еще Пузин — замполит, или заместитель начальника по воспитательной работе, — и сам Болтнев — почему-то с майорскими погонами на кителе.

— Пиши заявление на перевод на семерку! — начал с порога Ильяс.

— Снова-здорово! — отреагировал от неожиданности Гриша.

— А куда нам тебя девать прикажешь? — продолжил Измаилов. — Я звонил в УСБ, и там мне подтвердили, что ты слил им Феруза, поэтому твое нахождение в лагере считаю небезопасным.

— Я же сказал, что ни от кого прятаться не собираюсь, тем более от вашего хваленого узбека, — резко ответил Тополев и от злости сжал кулаки. — Цирк какой-то тут устраиваете для меня! Вы поймите: после особиков и строгачей на семерке ваши калошные блатные из трешки для меня — как дети в песочнице. Я по понятиям любого из них разложу так, что он мне еще должен станет.

— Значит, разговор с блатными вывезти сможешь? — подключился к беседе начальник колонии.

— Запросто! — уверенно ответил Гриша.

— Они придут в барак. Их будет много. Будут угрожать тебе, предъявлять, — продолжил Болтнев.

— Ну, и что ты им ответишь? Что скажешь в свое оправдание? Скажи?! — настаивал на ответе начальник оперчасти.

— Это беспредметный разговор, — спокойно и с большим достоинством ответил Тополев. — «Кабы» да «кабы», придут — не придут. На зоне тот прав, кто в понятиях силен и у кого язык подвешен правильно. А за это меня даже ваш знакомый Руличев уважал и держал за равного, а не менее известный вам Джем поднатаскал в воровских законах и правилах так, что местным и во сне не привидится.

— А что это у тебя за ботинки такие не по форме? — вдруг перевел разговор в другую плоскость Болтнев.

— Такую зимнюю обувь выдают на семерке на складе, — пояснил Григорий.

— Да, это теперь такая форменная зимняя обувь у нас, — подтвердил Пузин.

— А почему у Ашуркова есть, а у нас до сих пор нет? — строго спросил начальник у своего зама, закрыв тем самым свой вопрос о нарушении Тополевым установленной формы одежды, за что полагался штрафной изолятор. — В каком отряде сидел на семерке? Где работал? — продолжил он опрос.

— Я был в первом отряде и работал в клубе. Вел концерты, пел песни, читал стихи. Я составлял программу праздничного мероприятия, утверждал ее у замполита Новикова. За полгода провел пять концертов, один из которых — на камеру для управы, а они потом в Москву отправляли для отчета.

— Пузин, не хочешь к себе в клуб забрать восходящую заезду ФСИН? — спросил подчиненного Болтнев и улыбнулся.

— Нет! У меня все вакансии заняты, — испуганно ответил заместитель по воспитательной работе.

— Интересно, почему тебя Ашурков так рано слил с семерки… — задумался начальник. — Он не отправляет того, кто ему сильно нужен…

— Без понятия! Мне нечего вам сказать по этому поводу. Для меня самого отъезд стал сюрпризом, — честно соврал Гриша.

— А почему тебя Бойко со швейки уволил, тоже не знаешь? — продолжил серьезно расспрашивать Болт.

— Только догадки, а их к делу не пришьешь! — так же серьезно ответил Тополев.

— Кого из воров знаешь? — снова сменил тему начальник колонии.

— В наше время ворами прикидываются все, кому не лень, а настоящие авторитеты частенько скрывают свою масть, так что мне сложно честно ответить на ваш вопрос, Сергей Александрович.

— Имя-отчество начальника знаешь? Это хорошо! — заметил Болтнев.

— Да он базар с блатными не вывезет! — снова начал развивать старую тему Измаилов.

— Да успокойтесь вы, Ильяс Наильевич! Все я вывезу. Не в первый раз, — успокаивал Гриша. — И вообще, этот разговор бесполезен — только лишняя трата времени уважаемых сотрудников администрации.

Болтнев подытожил спор фразой «Ну, раз вывезешь, то иди!». И Гриша ушел в карантин в сопровождении дубаков.

По дороге встретил своего соотрядника Диму Пивоварова и рассказал ему обо всем том бреде, что пришлось выслушать в кабинете Измаилова. Дмитрий был высоким и крепким мужиком, а в лагере за почти четыре года отсидки раскачался самодельными штангами и гантелями до неприличных размеров. Абсолютно лысый, мощный — вылитый Шрэк из мультфильма! — при этом он был относительно добрым и справедливым, а самое главное — порядочным человеком. О нем ходило множество слухов, но сам он не любил ничего про себя рассказывать, особенно первому встречному, и от этого образ его был еще более загадочным и устрашающим.

Поговаривали, что он бывший гэрэушник[136] и сидит не за мошенничество, как написано в приговоре, а за продажу высокопоставленных должностей. Что работал в администрации президента и его круто подставили, но так как он никого не сдал, то ему присудили минимальный срок и обеспечили относительно спокойное пребывание в колонии.

— Пусть приходят! — махнул рукой Саныч, как его ласково называли близкие из-за отчества Александрович. — Мы им все обоснуем, не обрадуются! — сказал он грозно, услышав про вероятный приход блатных в его восьмой отряд.

По закону в карантинном отделении могут содержать не более четырнадцати суток, но Тополева держали там уже лишних два дня, не зная, что с ним делать. Направили даже психолога, чтобы разузнать его отношение к длительной задержке, собирается ли он жаловаться и не хочет ли уехать обратно на семерку. Гриша был абсолютно спокоен и невозмутим. Ему даже нравилось находиться в бараке одному, смотреть телевизор и валяться на шконке в неположенное время. Он решил, что если они нарушают правила, то и он на это имеет полное право. Несмотря на камеры повсюду, никто из сотрудников администрации не приходил к нему и не делал замечаний. Все ждали решения хозяина зоны.

Григорий попросил психолога передать Валерию Викторовичу Иванову его стихотворение, посвященное ему и написанное еще на семерке. Тот, прочитав, пообещал с удовольствием выполнить просьбу.

***

Артем Тимонин с погонялом Француз сидел на трешке уже три года. Он был профессиональным угонщиком автомобилей и в основном специализировался на дорогих японских внедорожниках. Уверял, что не существует никаких суперсигнализаций или сверхсекретных систем защиты, которые он не смог бы вскрыть или преодолеть. Сидеть ему оставалось еще половину срока — три года, поэтому он активно старался набрать баллы для прохождения УДО. За способность потрясающе рисовать был официально трудоустроен в клуб художником, где неформально подрабатывал себе на хлеб с колбасой татуировками. Набивал он классно и с большой фантазией, поэтому к нему выстраивалась очередь. Брал он за свои труды пачку дорогих сигарет «Парламент» или сто рублей за рисунок размером со спичечный коробок. Как артистическая особа и человек, подверженный увлечениям, Тема частенько попадал в разные неприятные истории: крупные проигрыши в азартные игры, сочинение всяческих небылиц и болтовня языком, за что был неоднократно бит как блатными, так и дубаками.

Вечером он пришел к Грише в карантинный барак пообщаться о планах на остаток срока и предложил идти к нему на работу в клуб. Сообщил, что Бойко — замначальника по производству — находится под домашним арестом по делу Шеина.

— Я тебя сто пудов официально трудоустрою, зуб даю! — клялся Тимонин. — Раз ты на семерке в клубе концерты вел, то и у нас тоже будешь.

— Меня Пузин не пропустит, — заявил в ответ Григорий. — Он позавчера Болтневу при мне заявил, что мест в клубе нет, когда тот меня ему предложил в качестве работника.

— Да я с ним договорюсь, сто за сто! Даже не переживай об этом! — уверял Тема.

— Ну, я не против, конечно. Попробуй… Что от меня за это потребуется?

— Полтос, — тихо ответил Француз и отвел взгляд. В комнате повисла тишина. — В эту сумму входит не только твое официальное трудоустройство, но и поощрение в декабре и зеленая бирка в феврале. Как, согласен? Только деньги нужны срочно.

— И как срочно? — ради любопытства спросил Григорий.

— Смотри, не буду от тебя скрывать… Я тут в очередной раз крупно проигрался в карты, поэтому двадцатку из этого полтоса отдам за долг, а на тридцатку куплю мобильников на воле, и мне организуют вброс, так что еще два конца и заработаю. Кстати, ты не хочешь поучаствовать со мной в этом бизнесе? Дело беспроигрышное, зуб даю!

— Зубов не хватит, Тема, всем давать! — пошутил Тополев. — Нет, вбросы меня совершенно не интересуют, так как это дело незаконное и слишком рискованное. А вот про клуб я готов подумать, но сперва мне надо увидеть хотя бы нейтральную позицию замполита по этому вопросу.

— Хорошо, я завтра же с ним поговорю. А ты готовь деньги! — взволнованно произнес Артем и убежал в отряд.

Слух о Бойко оказался ложным. Владимир Евгеньевич, услышав, что Тополев вернулся, сразу же поставил своим подчиненным запрет оформлять его выход на работу на промку, что и подтвердил на комиссии по распределению на следующий же день.

На три дня позже положенного срока Гришу вызвали в кабинет начальника колонии. В комнате сидело человек десять: все высшее руководство, врач, психолог, оперативники и отрядники.

— Ну что, Григорий, пойдешь к блатным в пятый отряд? — спросил Болтнев и широко улыбнулся.

— Спасибо большое, что вспомнили о том, что я в карантине! А то я уж подумал, что до следующего октября буду там сидеть. А по поводу пятого… Куда отправите, туда и пойду! Везде хорошие люди найдутся, — ответил Тополев и так же улыбнулся в ответ.

— Ладно… Иди в восьмой! — довольный своей шуткой, подытожил его распределение начальник.

На этот раз никто больше ничего не спрашивал. Разговаривали не долго, из чего Гриша сделал вывод, что Болтнев все окончательно решил на его счет и ждать неприятностей больше не приходится.

Тополев пришел с вещами с карантина в восьмой отряд и снова ощутил, что будто домой вернулся. Было много новых лиц, но в основном все знакомые и довольные его возвращением. Больше всех был рад Саша Титков. Он сидел на фишке как дежурный наблюдатель за внешними перемещениями сотрудников администрации и, немедленно вскочив со своего стула, побежал навстречу Григорию, оставив вместо себя сменщика.

— А ты все фишкарем подрабатываешь? — радостно обнимая Александра, спросил Гриша.

— Ты же знаешь, меня по инвалидности на промку не пускают. А просто так сидеть в отряде скучно, да и сигареты и кофе за работенку лишними не бывают.

— Да знаю, Санечка, знаю! Прикинь, а на семерке фишки вообще нет! Вернее, в моем первом отряде ее не было. Очень редко завхоз сажал обиженного у окошка посмотреть, что к чему.

— А почему? — сильно удивился Титков.

— А там мусора перед тем, как прийти в отряд, звонят завхозу и предупреждают. Я не шучу! А потом там тээрки опера сами приносят проверенным сидельцам, поэтому отнимать их нет смысла. Если накосячишь, вызовут и потребуют отдать. А когда управский шмон приезжает, предупреждают заранее, и есть время все добро закопать поглубже.

— Интересно… Но у нас все по-прежнему. Менты бегают со шмонами, поэтому фишкарь — должность почетная и ответственная! — заключил Саша.

Тут же подошел поприветствовать своего старого семейника Константиныч и, недолго думая, поведал ему о том, как Переверзев полоскал его святое для Писарькова имя направо и налево, пока Григорий был на семерке. Слил также Соболева Женю, который боялся, что Тополев сдал его УСБ за вымогательство, и долго ходил, зеленея и постоянно хватаясь за сердце при виде любого незнакомого сотрудника ФСИН. Всплыло множество фактов и интересных историй, произошедших в Гришино отсутствие, о которых ему до самого ужина докладывали знакомые соотрядники.

Саша Гагарин тянул запреты для Матвея Жмурина: сигары, протеин для занятий спортом, сырое мясо и прочее — через Блинцова и его приняли со всем этим добром. Оказалось, в ноябре 2015 года, когда Блинцов сдал ФСБ опера Сорокина с заносом на зону героина, на него затаили обиду местные оперативники. Они долго ждали и искали возможность отомстить, и вот наконец она появилась. Блинцова уволили, а Гагарина сняли с должности завхоза карантина, влепив взыскание. Два месяца промариновали в отряде, после чего вывели на швейку, где он тесно сотрудничает с оперчастью и сливает зэков с мобильниками и вбросы с воли.

От пневмонии в больничке первой колонии умер Миша Шария. Он долго болел на зоне, его не лечили, а когда ему стало совсем худо, вывезли в больницу, где он тихо скончался. Официально объявили, что он умер от инфаркта, как и большинство ушедших в другой мир в ИК-3. Жуткая судьба и жуткая смерть! За месяц до болезни Миша узнал от жены, что их сын, ради которого он взял вину на себя и сел в тюрьму, погиб в горах. Он был альпинистом, сорвался со скалы и разбился. Если бы все было по-другому — сына арестовали, а Михаила оставили на свободе, — то, скорее всего, все остались бы живы. Человек не в силах предсказать свое будущее. Миша хотел поступить как лучше для сына, но превратил все в трагедию. Конечно, он не смог выдержать такого удара и слег от болезни, которая привела и его к смерти. Эта новость многих шокировала, потому что когда в лагере умирает совсем не виновный человек, то вера в справедливость и Божий промысел растворяется и покидает воспаленные умы сидельцев. Естественно, все ждали счастливого конца Мишиной истории: освобождение по УДО с первого раза, воссоединение с сыном и женой и счастливую жизнь в будущем, — но все пошло по отвратительному и мерзкому сценарию, который называется просто: «жизнь».

Лернер не без труда уехал в Пензу в поселок-поселение и теперь работает там скотником. Иосиф Кикозашвили там же устроился водителем грузовика и доставляет произведенную в поселке продукцию в город, а оттуда забирает еду для контингента и везет обратно. Частенько ему позволяют остаться в Пензе на ночь в квартире, которую сняла его жена, приехавшая к нему из Израиля помогать коротать срок. Уляницкий моет плац и, вроде как, скоро вернется обратно на трешку злостником.

Лепеха, не проведя на свободе и трех месяцев, снова сел по статье 111. Пырнул кого-то по пьяни ножом и теперь ждет приговора суда в Мичуринском централе. Когда он освобождался в конце прошлого года, Матрешка сразу сказал, что это ненадолго: как в воду глядел. У одного жизненный путь, у другого — кривая дорожка.

Переверзева несколько раз подлавливали на нарушениях, поэтому подача его ходатайства в суд об УДО много раз откладывалась. За последние полгода у него отлетело шесть мобильных, причем последний забрал ДПНК Юрич по наводке Соболева: из клуба ночью, прямо с зарядки.

Сам Соболев продал ведро краски налево, и за это Пузин снял его с должности завхоза первого отряда, но позднее Карташов — зам по БОР — назначил завхозом комнаты длительных свиданий, где он следит за проносами запрещенки и лично отвечает за недопущение наркотиков на зону через вверенный ему объект.

В целом в отряде живут девять официальных стукачей и несколько зашифрованных. По требованию управления в умывальном помещении барака в очередной раз сняли водонагреватель, поэтому чтобы помыться, надо снова греть воду в тазиках. Особо приближенные к завхозу девятого отряда ходят мыться в душ его барака, а Гриша по договоренности с Борей Нестеровым решил вопрос гигиены походами в баню дважды в неделю по утрам, где он в одиночестве моется и стирается в свое удовольствие с шести до восьми часов.

Матвею Жмурину скинули два с половиной года по поправкам к УК, но за шесть часов до его освобождения прокуратура вдруг подала протест, а курирующие его отсидку сотрудники Федеральной службы охраны начали обширную чистку в местном Рассказовском районном суде. Поэтому освобождения за взятки временно прекратились, а прокурора по надзору Костяева, чуть не выпустившего опального банкира на свободу, отправили на пенсию.

Молоданов, отработавший меньше трех месяцев завхозом столовой, закрылся на БМ, опасаясь мести блатных, и написал заявление на вывоз его обратно на семерку.

По телевизору Гриша узнал, что Сашу Емельяненко выпустили из колонии по восьмидесятой статье — замена неотбытой части наказания более мягким видом наказания. Тополев не удивился, только подумал про себя: «Как, интересно, тамошняя Фемида выкрутилась при принятии положительного решения со всеми его штрафными изоляторами и нарушениями?»

Пудальцова стали меньше крепить с приходом Болтнева на должность начальника колонии. В ШИЗО не сажают, взысканий не выписывают; он так же трудится на швейке по будням, а в выходные находится в отряде, даже когда все работают в субботу и воскресенье, чтобы не нарушались его гражданские права на отдых, гарантированные Конституцией и Трудовым кодексом. Ходит, как все, строем. Пока Тополев был в ЛИУ-7, Сергей начал помогать соотрядникам с написаниями ходатайств и жалоб и вообще пользовался непререкаемым авторитетом и уважением. Также звонил по телефону домой только через «Зону-телеком», а когда ему по доброте душевной предлагали мобильный, все так же вежливо отказывался, благодаря за смелость.

На следующий день после распределения Тополева пригласил на разговор завхоз клуба Агроном. Пока спал Тимонин, он рассказал, что тот должен всему лагерю нехилые бабки, что ничего в клубе он не решает и, скорее всего, просто в очередной раз кинет, не сдержав слово. Сам предложил Грише пойти в клуб на работу художником за небольшой ежемесячный взнос на краску и текущий ремонт. Григорий согласился при условии, что его утвердит Пузин, и поблагодарил Агронома за предупреждение насчет Француза. Через два дня завхоз сходил к замполиту и вернулся с плохой новостью: тот категорически против. Пузин боялся, что Григорий и на него напишет заявление в УСБ и его постигнет незавидная участь Шеина. Тополев оказался в патовой ситуации. Бойко возражал против его работы в промышленной зоне — неважно, на каком участке, прекрасно понимая, что Гриша с его финансовым образованием и опытом докопается и раскроет любую схему вывода денежных средств с промки, а Пузин категорически не хотел его трудоустройства в жилой зоне, в том числе по тем же причинам.

В восьмой отряд с карантина распределили Андрея — новенького из Москвы. Он жил в районе Сокольники и по иронии судьбы водил дружбу с бывшим сантехником трешки Потаповым, который освободился по УДО в феврале этого года и рассказывал Андрюхе, как отбывал наказание в восьмом отряде ИК-3. Эта криминальная история еще год назад, скорее всего, удивила бы Гришу, но теперь, спустя больше двух лет после ареста, после семерки, его мало что могло поразить в тюремном мире. Так вот Андрей в свои пятьдесят два года, под старость лет, заполучил нелицеприятную в воровском мире статью 132 часть вторую — изнасилование нетрадиционным способом. Как человек неженатый, но любящий женский пол, Андрей регулярно прогуливался по парку рядом с домом и знакомился с одинокими девушками, сидящими на лавочках. Сам он был довольно полным, с большим животом, крупным носом и несимпатичным лицом. Правда, всегда был хорошо и модно одет, пах дорогим парфюмом, что придавало его виду солидность. И в этот раз он зацепил, как ему показалось, интересную молодую деваху и соблазнил ее выпить пива прямо на скамейке. Та с удовольствием согласилась, и, даже когда он предложил ей спрятаться от начинающего дождя в подъезде и там продолжить, она не отказалась. Между лестничными пролетами в темном углу Андрей уговорил девушку на минет и получил долгожданное удовольствие. Поднявшись с корточек, девица объявила десять тысяч рублей за свои профессиональные услуги, расстроив и озадачив Андрюшу. Он был человеком нежадным, но расчетливым, поэтому своей ошибки в выборе партнерши для секса в виде работающей профессионалки вместо добропорядочной наивной домохозяйки пережить не смог и решил, что трех тысяч для нее будет вполне достаточно. Она взяла трешку и раскланялась, а позже в этот же вечер к нему домой заявилась опергруппа с постановлением на обыск и задержание. Полицейские изъяли у него на кухне обычный нож для мяса и одежду со следами биологической массы после орального секса. Оказалось, что девица состояла на связи с полицейскими в качестве сексота и, обидевшись на нерадивого ухажера, написала заявление об изнасиловании и помогла своим покровителям закрыть очередную палку по этому виду преступлений. Она, естественно, узнала в кухонном ноже орудие преступления, которым злодей Андрей якобы угрожал ей в подъезде. Поэтому она, опасаясь за свою жизнь, дескать, вынужденно вступила с ним в половую связь таким извращенным для нашей Фемиды способом. Андрюшу быстро обработали опера, распознав при первом же допросе его мягкий покладистый характер, и уговорили на признательные показания и особый порядок судебного разбирательства в обмен на условный срок. В итоге он получил три с половиной года реального срока и отбыл в колонию, о которой уже слышал от своего соседа.

— Андрюш, ты же взрослый, умный и опытный дядька! Как ты попался-то на эту удочку? — возмущался Гриша.

— Ты понимаешь, я бо́льшую часть последних лет прожил в Болгарии, — негромко начал рассказ Андрей. — Там занимался недвижимостью и довольно неплохо заработал. Имел богатый сексуальный опыт с местными женщинами и ничего подобного никто из них себе не позволял. А тут приехал погостить к маме и решил попробовать ту же схему в Москве. Пятеро меня отшили, а вот эта согласилась. Я и подумать не мог, что она с ментами заодно!

— В общем, как ни смешно звучит, ты сидишь из-за своей жадности! — констатировал Григорий. — За семь тысяч рублей получил треху с хвостиком. Получается, по две тысячи за год… Дороговатое удовольствие вышло! — пошутил Тополев, и они оба улыбнулись.

— Если бы я тогда знал, — заскулил Андрей, — я бы ей и сто тысяч отдал.

— Если б тогда знал, ты бы с ней в подъезд вообще не пошел. Или женился бы в тот же день! — сказал громко Гриша, и они рассмеялись.

Двадцать восьмого ноября Тополев отправил письмо в Замоскворецкий районный суд, где его приговорили к трем годам лишения свободы, с просьбой предоставить копии приговоров для дальнейшей подачи ходатайств в местный суд, а также письмо в Рассказовский районный суд с ходатайством о замене неотбытой части наказания более мягким его видом. Отрядник подтвердил Грише, что колония не поддержит его в суде, но требовать прохождения лагерной комиссии, как на семерке, на стал.

Григорию оставалось сидеть меньше десяти месяцев. Он обратил внимание, что отбывать срок ему стало намного проще и легче. Появился пофигизм к досрочному освобождению, а значит, пропал страх перед получением выговоров и водворению в штрафной изолятор. Он стал ходить в столовую по желанию, а не по команде, гулять по лагерю тогда, когда локалки не были закрыты, без опаски быть встреченным дубаками или ДПНК, посещать баню по утрам и спать на шконке после подъема.

Гриша довольно быстро обзавелся мобильным. На этот раз, учтя все предыдущие ошибки, купил трубку только для себя, не давал ей пользоваться никому, кроме семейников, — и то до отбоя и в его присутствии. Прятал в курок запрет сам, не показывая тайное место даже близким, и заряжал трубку тоже самостоятельно, дабы не изъяли сотрудники колонии. Таким образом мобильный сохранялся в живых довольно долго, по крайней мере, в разы дольше, чем до этого.

Гриша, естественно, звонил Наташе с Богданом и Ларисе, которые рассказывали ему последние новости и всячески — морально и материально — поддерживали. Так, с их слов, его бывший лучший друг Валерусик Смирнов с июля уже не выходил на связь с Ларисой и скрывался от его бывшей жены Оксаны, которой должен немало денег. С Оксаной и детьми Григорий не разговаривал с мая. Он поймал себя на мысли, что у него нет желания звонить им. После разговора с детьми он начинал сильно переживать, волноваться и рваться домой, а после беседы с холодной, как гранит, Оксаной с ее вечными претензиями и недовольством, наоборот, исчезало любое желание общаться с ними по телефону. Поэтому он решил пока взять паузу. Тетя рассказала ему, что только старшая дочка Катя знает, о произошедшим с ним несчастьем и где он сидит, остальные дети — Олег и Ксения — думают, что он уехал в Израиль, много там работает и не может вырваться к ним на выходные или в отпуск. Катя, правда, спрашивала свою мать, почему они не помогают папе материально и не ездят к нему на свидание, на что та соврала, мол, папа сам этого не хочет, поэтому и не стоит начинать. Их обеих этот ответ устраивал, поэтому дальше разговора ничего и не пошло, хотя Екатерина — совершеннолетняя — была единственной из детей, кто по закону мог приезжать к нему на длительные свидания, о которых Гриша, как каждый отбывающий наказание, мог только мечтать.

В декабре суд отпустил Константиныча по УДО, а прокуратура написала протест, причем на день позже законного срока, и его, в связи с этим не выпустили на свободу. Писарьков ругался матом, бранил прокурора и всю исполнительную систему России, но, когда Гриша предложил ему пойти к начальнику колонии с заявлением о незаконности его содержания под стражей, испугался, отказался и прекратил истерить. Сашу Титкова — фишкаря — отпустили условно-досрочно, причем всего за три месяца до конца его срока. Когда он освобождался, то отдал Григорию его же синтепоновые одеяло, оставленное еще в день отъезда на семерку. Стало гораздо теплее спать ночью! Саня очень волновался и явно мандражировал перед уходом. И даже в день своего освобождения трясся, как осиновый лист в суровый осенний день. Он очень боялся не совладать с собой и снова подсесть на гашиш на свободе. История Муравья из их отряда, да и многих других солагерников, которые через несколько дней после выхода на свободу умирали от передоза, не давали покоя и только нагнетали ужас среди всех освобождавшихся наркоманов, потому что, как известно, бывших у них не бывает.

Сережа Яковлев частенько позванивал со свободы в отряд знакомым и, пообщавшись, просил соединить его с Переверзевым. Тот пообещал помочь ему с работой, но, как часто бывает на зоне, слово свое не сдержал. Переверзев, как только его большой друг и семейник Матрешка вышел за забор, начал поносить его последними словами, а когда тот позвонил ему на мобильник, сбросил и занес его в черный список. Гриша снова убедился, что все клятвы в дружбе и обещания помощи, данные на зоне, рассыпаются как пепел, как только человек выходит на свободу.

Дима Пивоваров освободился по звонку после четырех лет заточения в начале декабря. Его проводили шикарным представлением в клубе, где он сам неплохо играл на барабанах, а Григорий, несмотря на запреты Пузина, вел этот концерт в свойственной ему манере: с шуточками и едкой сатирой. Посреди выступления его даже вызвал в коридор отрядник и потребовал прекратить обличать администрацию, а то он будет вынужден все остановить. К тому моменту шутки про ФСИН у Гриши уже закончились, поэтому удалось доиграть все до конца без эксцессов.

Четырнадцатого декабря Тополев получил в администрации колонии копию письма из Рассказовского суда, где подтверждалось, что его документы из Кирсановского суда, обслуживающего ЛИУ-7, приняты, но требуется предоставление характеристики от руководства ИК-3 до восемнадцатого декабря 2016 года. Через два дня начальник отряда вызвал Григория к себе в кабинет и заявил, что ему предстоит идти на комиссию, связанную с этим ходатайством.

— Я хочу напомнить вам про сроки, указанные в данном письме, — спокойно и важно сказал Гриша. — Если комиссия состоится не позднее завтрашнего дня, то я готов, в противном случае вы нарушите указание суда. Да, и главное: я на вашей комиссии молчать не буду. Если меня не поддержат, то я выскажу все, что меня тревожит. Вам точно за меня неудобно будет. Так что, может быть, не надо меня на комиссию?

— Нет, надо! Без комиссии у нас теперь нельзя подавать ходатайство в суд, — заявил отрядник.

— Что ж, пойдем. Чем закончится этот фарс, будет видно, но молчать и делать вид, что все хорошо, я не собираюсь! — еще раз напомнил Тополев. — Обращаю ваше внимание, как сотрудника ФСИН и юридически подкованного человека, о незаконности комиссии как таковой. Согласно статье 175 Уголовно-исполнительного кодекса РФ ходатайство в суд подается через администрацию исправительной колонии, и та в течение десяти дней в случае восьмидесятой статьи и пятнадцати дней в случае подачи на УДО должна предоставить в суд свою характеристику. Ни слова о комиссии в законе нет! Поэтому ваша враждебная и, я бы сказал, пагубная трактовка УИК приводит к омерзительным и ужасным, с точки зрения закона, последствиям. Вот, например, вы от Коробова потребовали отозвать ходатайство прямо в день суда из-за того, что не успели написать на него характеристику. Хорошо, что он послушал не вас, а меня, и суд его отпустил, а вам, как известно, влепили выговор. А то он бы еще пару месяцев в тюрьме провел по вашей вине. Или вот еще, с Писарьковым. Вы понимаете, что вы удерживаете его на зоне незаконно? А это уже уголовное преступление: незаконное удержание под стражей с использованием своего служебного положения. Согласно статье 173 части восьмой УИК РФ вы должны выпускать человека на следующий день после истечения срока, возможного для подачи апелляции со стороны прокуратуры, то есть на одиннадцатый день после решения суда. А вы как выпускаете? На четырнадцатый, а то и пятнадцатый день! Не безобразие?

— Ты что, все это на комиссии хочешь сказать? — ужаснулся отрядник.

— Во-первых, не «ты», а «вы»! Уважение должно быть обоюдным! Так тоже в законе написано, — грозно произнес Тополев. — А по поводу вашего вопроса — да. Именно это я и буду говорить вашему руководству, только с бо́льшим количеством фактов о ваших нарушениях. Можете передать наш разговор и спросить там наверху, надо им это или нет. Или, может быть, они пошевелятся и начнут выполнять требования суда и предоставят на меня характеристику в установленные сроки? Тогда и овцы будут целы, и волки сыты.

— Овцы — это мы, что ли? — обиженно переспросил отрядник.

— Да что вы! Конечно же, вы волки, — соврал Гриша.

Через час его вызвал к себе в кабинет начальник колонии Болтнев.

— Мне передали, что вы не хотите идти в суд через комиссию. Это так? — спросил он.

— Да. Я считаю это незаконным, поэтому невозможным для меня, — рассудительно аргументировал Тополев.

— А как же нам, сотрудникам администрации, по-вашему, понять, исправились вы или нет, чтобы дать свое окончательное заключение, как не во время беседы на комиссии?

— Что для меня такое исправившийся человек? — начал рассуждать Григорий. — Это значит законопослушный. А как можно стать законопослушным, когда люди, обязанные подавать тебе пример и контролировать твое исправление, сами нарушают закон?

— Можете привести пример? — поинтересовался Болтнев.

— И не один! — радостно отреагировал Гриша. — Несмотря на окончание мной ПТУ на семерке и получение диплома швеи второго разряда, меня не трудоустраивают в швейный цех в ИК-3, потому что Бойко якобы опасается, что я буду писать жалобы о нарушении Трудового кодекса, мошенничестве с зарплатой, нарушении санитарно-эпидемиологических норм и пожарной безопасности. Второй пример: по закону полагается выдавать два комплекта рабочей формы, а у нас дают только один — и то не всем. Третий: оплата работникам ночной смены по закону на двадцать процентов больше, чем дневной. А у нас как? Всех под одну гребенку, да еще и с вычетами мудрите, так что на руки работягам достаются копейки. Они даже сигареты себе не могут купить на зарплату! Приходится маклерством зарабатывать, а это лишнее электричество, расходники, материал… Четвертое: грубые нарушения порционного питания и нормативов продуктов в столовой на одного человека. Жалко, Молоданов уехал на семерку! Он бы вам рассказал, куда и как сотни тысяч бюджетных денег уходят. Могу дальше продолжать. Хотите?

— Не надо! Спасибо и на этом, — мрачно произнес Болтнев и встал. Обошел свой большой стол и приблизился к Грише почти вплотную. — Вы же вроде умный человек, Григорий Викторович, а иногда такие перлы выдаете, что страшно за вас становится…, давайте так порешим: вы мне ничего этого не рассказывали, а я не слышал. И большая к вам просьба: больше никому этой гадости не говорите, а то я вас защитить не смогу.

— От блатных? — удивленно спросил Тополев.

— От своих, — задумчиво ответил начальник. — Договорились?

— А вы на комиссию меня будете выводить? — вопросом на вопрос ответил Григорий.

— Нет, не буду. Завтра же отправим характеристику в суд, — пообещал Болтнев.

— Тогда договорились!

— Идите в отряд и сидите спокойно, хотя в вашем случае это вряд ли возможно…

***

Андрей Лащенко стал первым отбывающим наказание в ИК-3 с 2007 года, кого Рассказовский суд отпустил по восьмидесятой статье. Он и сам обалдел от неожиданности. За несколько дней до суда руководство колонии активно отговаривало его от присутствия на заседании, просили отозвать ходатайство, но, благодаря советам Тополева, он был неумолим. За это колония не поддержала его, а суд взял и отпустил. Налицо был конфликт между судейскими и ФСИН, особенно после чистки по делу Жмурина. Этим решением судья показал, что мнение колонии для него не является основополагающим и тем самым дал заключенным отмашку писать свои ходатайства по восьмидесятой статье. Пузин рвал и метал: большой денежный кусок уходил у него из рук, и он пока не знал, как с этим бороться.

На черной стороне разгорался новый скандал. Тамошние зэки собрали пул из десяти лимитов и затянули на зону большую передачку, а в ней оказались наркотики. Таксиста, сдававшего посылку, приняли опера из местного ОВД, хозяев лимитов отправили в ШИЗО, а инициатора закупки — на раскрутку в следственный изолятор Тамбова. Вызвали из СУСа на вахту Феруза для разборок со своими. Когда его вели по плацу, мимо проходил и Гриша. Феруз подошел к нему, поздоровался и пожал руку, передав привет от Челентано.

Девятнадцатого декабря в ИК-3 весь день был общелагерный управский шмон с собаками, применением спецтехники для поиска курков и телефонов, обыском личных вещей в баулах, вскрытием полов и отрыванием плинтусов от стен, переворотом шконок и шкафов. В восьмом отряде ничего не нашли. Гриша, помня об опыте семерки, предложил всем владельцам запретов сложить все в один мешок и отдать ему на сохранение. Все согласились, и мешочек оказался немаленьким. В одиночестве — так, чтобы ни один стукач не видел, — вскрыв деревянные доски пола в клубе и вырыв заранее глубокую яму, он спрятал там все важное имущество отряда и вернулся на второй этаж. Как ни старались шмонавшие, как ни искали в бараке и во дворе, ни с помощью электроники, ни за счет длинных щупов они так и не нашли заветных трубок, заточек и вольной одежды. Зато на черной стороне им удалось вдоволь порезвиться. Только у телефонного барыги отлетели три смартфона и два кнопочных аппарата, а если брать все отряды стремящихся к воровской жизни, то улов составил более двадцати мобильников с зарядниками, трех сумок с вольнячкой — запрещенной одеждой, десятка два заточек и литры самогонки и браги.

Двадцатого декабря Гриша в шутку поздравил Пудальцова с Днем чекиста и с чувством выполненного долга отправил его на работу на швейку. Вспомнил, что в его окружении еще остался сотрудник ФСБ, хоть и на пенсии — Татьяна Ивановна Березина. Позвонил ей пожелать всего наилучшего и поговорить о ее сыне Олеге. Гриша передал ему привет и поздравления с наступающим Новым годом. Березина рассказала, что Олег теперь штатный художник на семерке: рисует картины на продажу для администрации. Перешел в другой отряд — подальше от Ушастого — и очень доволен.

Двадцать первого декабря пришел психолог Сергей Николаевич и стал уговаривать Гришу не скандалить на комиссии, а сломать штампы и промолчать.

— Ты пойми: от тебя уже ждут скандала, а тут ты их всех удивишь и вместо своего правдорубства выдашь все официально и по делу, четко и немногословно. А если включишь юриста, то посадят в ШИЗО. Оно тебе надо?

— Так Болтнев сказал, что не будет меня вызывать на комиссию! — удивился Григорий.

— Я об этом ничего не слышал. Он тебе лично это говорил?

— А вас кто прислал? — не отвечая на вопрос, спросил сам Григорий.

— Меня отрядник ваш просил поговорить. Переживает он за вас сильно!

— За себя он переживает, а не за меня! Передайте ему, пожалуйста, раз он сам боится об этом со мной разговаривать, что начальник колонии не видит смысла вызывать меня на комиссию и этот разговор бесполезен.

— Так и передам, слово в слово! — весело ответил Сергей Николаевич и ушел.

В этот вечер Григорий долго общался по сотовому с тетей. Она в красках рассказывала, как они с друзьями отметили в ресторане ее день рождения, что все ее подруги с нетерпением ждут его освобождения и очень за него переживают. Снова, как всегда, при их задушевных разговорах, начала нахваливать его бывшую жену Оксану. И дала понять, как все ждут, что он к ней вернется. Только для этого ему надо начать с ней разговор первому и повиниться: тогда, наверное, она его примет.

«Как вы все красиво за меня решили! — подумал Гриша. — Вы думаете, что я в безвыходной ситуации и после освобождения мне негде будет жить; работы нет, денег нет… Поэтому я упаду к ней в ноги и попрошу, как бездомный кот, приюта, забыв, как Оксана выгнала меня из дома в никуда — на улицу. Как не было ни письма, ни звоночка, ни свидания, ни передачки за эти два года. Вы все ошибаетесь! Для меня это дикость! Мой барометр отношений и чувств — это моя позиция или место в жизни других. Я устал быть на задворках любви и не хочу остаток своей жизни провести на вторых ролях в семейных отношениях. Поэтому лучше одиночество в съемном доме в деревне на Волге, на который я заработаю честным трудом при любых жизненных раскладах, чем прежняя жизнь в семье с нелюбящим тебя человеком».

Двадцать второго декабря Григорий написал для Писарькова заявление на имя начальника колонии о том, что его незаконно содержат под стражей и по вине начальника спецчасти Цой Светланы Евгеньевны Болтнева могут обвинить в уголовном преступлении по статье 301 УК РФ[137]. Пожаловался, что Константиныча не вызывают в спецчасть расписываться за уход писем в суд, и потребовал срочно принять все меры по его заявлению. Сперва Писарьков сходил с этим документом к отряднику. Тот густо покраснел, прочитав, и сказал, что с этой бумагой он к Болтневу не пойдет. И что его коллеги ни в чем не виноваты, а это все происки прокурора. Константиныч тогда пошел к начальнику колонии сам, дождался, пока у того закончится совещание, и без записи проник в кабинет. Он, как мог, косноязычно пересказал суть написанного и передал заявление в руки Хозяйки.

— Владимир Константинович, а вы знаете, что бывает, если мочиться против ветра? — спросил вдруг Болтнев, прочитав заявление.

— Конечно, знаю, — хмуро потупив взгляд, ответил Писарьков.

— Что такое «круговая порука» тоже слышали? — продолжил нажим начальник колонии.

— Да, — совсем упавшим голосом произнес Володя.

— Так вот что я вам скажу, уважаемый: больше ничего и никому не пишите, а то все это плохо для вас закончится. Вывезут вас на другую зону или наградят несколькими нарушениями, и тогда с УДО можно будет попрощаться навсегда. Я прекрасно знаю, что это не вы написали заяву, — это не ваши слова. Поэтому передайте автору, что для него это тоже может кончиться плачевно, несмотря на его способности и везение. Это понятно?

— Да, — убитый горем, не рискуя поднять голову, подтвердил Константиныч.

— Единственное, что я могу для вас сделать, — это пригласить к себе Цой с вашими документами и дать ей поручение повнимательнее разобраться с вашим делом, — смягчившись к визитеру, сказал Болтнев, поднял трубку и вызвал к себе начальницу спецчасти на ковер.

***

Мужики из восьмого отряда скинулись и затащили более шестидесяти килограммов продуктов на Новый год. Миша Яковлев из Харькова вместе с Денисом Мусатовым организовали шикарный стол. Гриша вместе с Лешей Герасимчуком активно помогали им в нарезке, чистке и терке овощей. Стол ломился от яств: красная икра, видов десять разных салатов, шашлык из свинины и баранины, куры гриль, торты и сладкая газировка. Всего было много и выглядело это очень вкусно. Гриша мысленно поблагодарил тетю с отчимом за возможность оплатить свою долю и поучаствовать в шикарном застолье в праздничную ночь. Поздравил по сотовому всех родных, пообещал сыну Олегу, что в 2017 году обязательно к нему приедет. Тот обрадовался и даже немного смягчил свой тон. Днем Григорий по просьбе отрядника провел в клубе веселую новогоднюю викторину для зэков из красных отрядов, за что зрители долго благодарили его аплодисментами. Застолье началось в одиннадцать часов вечера с тостов, пожеланий свободы и здоровья. Главным напутствием стало никогда больше не связываться с полицией и пенитенциарной системой. Наелись до отвала и в час ночи разошлись по шконкам. Еды осталось так много, что ели ее аж до четвертого января.

Второго числа Григорий вел концерт в клубе: как обычно, с шуточками на злобу дня. Вокально-инструментальный ансамбль из зэков исполнял современные попсовые песни и ретро-мелодии. Ближе к финалу Тополев прочитал написанную им юмористическую былину о событиях, происходящих в колонии, исполненную на древнерусский манер. Все громко смеялись и аплодировали ему, а после едкой шутки про положенца и начальника колонии даже Пузин схватился за живот и упал на бильярдный стол, покатываясь от смеха. Несмотря на такой успех, на следующий день замполит через завхоза передал Григорию категорический запрет на посещение клуба и проведение концертов. Грише захотелось написать жалобу в прокуратуру на действия администрации колонии и в правозащитные организации — об ущемлении его прав и свободы слова. Также в отместку он хотел упомянуть о нарушениях закона об авторских правах в отношении демонстрируемых на экране клуба новых кинофильмов, скачанных сотрудниками колонии из интернета с нелегальных сайтов, но решил подождать до одиннадцатого января — дня судебного заседания по его апелляционной жалобе об отказе отпустить его по УДО еще из семерки в июле.

Леша Герасимчук — оральный насильник из Сокольников — был прекрасным рассказчиком. С его широким кругозором, отличным образованием и прекрасным литературным языком его было интересно слушать и сложно с ним спорить. Он красочно описывал свою жизнь и работу в Болгарии, был крайне категорично настроен против президента России В. Путина. Из-за контрсанкций у него лопнули все контракты, и поэтому он проклинал присоединение Крыма в 2014 году, операцию российских войск в Сирии и агрессивную политику Владимира Владимировича.

— Ох уж эти либерально-демократические ценности тамошних эмигрантов! — как-то сказал ему Гриша. — Посмотрим, как ты будешь настроен к политике партии ближе к выходу.

— Я никогда не изменю свой образ мысли! — гордо ответил Герасимчук. — В вашей Рашке ничего никогда хорошего не было, нет и не будет!

— Ну, если копаться и искать только говно в земле, то тогда, конечно, в твоей жизни ничего хорошего не случится. А ты попробуй там хотя бы цветы поискать! Я не говорю даже о плодах. Сразу жизнь другими красками заиграет! — предложил Григорий.

— Вот именно: в вашей стране кроме дерьма ничего и не найдешь! Кроме полезных ископаемых, ничем зарабатывать так и не научились, — злобно парировал Андрей.

— А чего ты тогда вернулся-то из своей хваленой Европы в нашу, как ты говоришь, Рашку? — недобро спросил Тополев. — Сидел бы там, совал бы свой член в их европейские рты, причем трех полов сразу — у нас такого нет! У нас тебя пять раз отшили наши гордые бабы, а шестая сдала мусорам без зазрения совести. Ты ей, наверное, тоже рассказывал про европейские гей-ценности? Она тебя послушала и решила, что такого антисоветчика грех и не слить! Вот доболтался.

— Ты знаешь, — повеселев и широко улыбнувшись, ответил Герасимчук, — а я действительно ей говорил про то, как хорошо жить в свободном западном мире и как ужасно здесь, в путинской России.

— Ну вот! А еще удивляешься, почему тебя посадили! — весело воскликнул Гриша. — За длинный твой язык и пиздобольство, а совсем не за половые игры!

— Это точно, — согласился Андрей и засмеялся.

— А если продолжишь свои крамольные речи и здесь, то вместо УДО получишь раскрутку еще лет на пять.

— Ты что? Не дай Бог! — взмолился Герасимчук. — Мне бы этот ужас пережить как-нибудь, освободиться — и первым же самолетом в Болгарию.

— Вот и помалкивай, а то и у стен уши есть, особенно в нашем бараке, — пошутил Тополев, и они снова рассмеялись. — А если серьезно, то кого, например, ты видишь альтернативой нашему президенту? Сережу Пудальцова, который, несмотря на оставшиеся ему до звонка семь месяцев, трусливо прячется в туалете при крике фишкаря, что к нам заходят дубаки?

— Когда это он прятался? — переспросил Андрей.

— Да вчера, когда не пошел в клуб смотреть фильм. Вы все пошли, а я остался в отряде и наблюдал всю эту позорную картину. Он аж два раза бегал и прятался в сортире, предупредив дневальных, что, если что, у него расстройство желудка.

— Это потому, что он принципиальный человек и отрицает личное участие в культурно-массовых мероприятиях, обосновывая это нежеланием сотрудничать с мусорами. И это его принципиальная позиция, — постарался защитить оппозиционера Герасимчук.

— Ага, тоже мне вор в законе нашелся в отрицалове! — задорно отметил Григорий. — При этом он живет по режиму, ходит в столовую строем, работает на швейке — шьет форму для охранников — и боязливо прячется в случае опасности на очке. Настоящий лидер оппозиции! Посмотрим еще, как он будет вести себя на свободе и что станет говорить о годах заключения.

— Хорошо, согласен. Его сильно запугали штрафными изоляторами, и он сдулся. Пудальцов — не вождь! Тогда Провальный? — предположил Андрей.

— Эта лживая мразь? — раздраженно отреагировал Тополев. — Я читал протокол судебных заседаний по делу на Болотной — мне Сережа давал изучать для кругозора. Так вот, ваш любимый Провальный всех сдал и продал! Он дал показания на Пудальцова и Развозжаева, что это они повели за собой народ на ОМОН и спровоцировали столкновения и бойню. При этом на всех видео отлично видно, что Сережа как раз стоял на сцене и отговаривал людей от насилия, а этот поп Гапон — Провальный — как раз-таки находился в толпе рядом с полицейскими и призывал к штурму. Да и Пудальцов мне говорил, что, когда освободится, обязательно поднимет этот вопрос в прессе и в центральном комитете его партии и откроет людям глаза на то, кто в действительности их любимый правдоруб, кумир и борец с коррупцией.

— Как ты думаешь, почему его не посадили до сих пор?

— Во-первых, посадили его подельника и брата Олега — по их общему уголовному делу, а значит, уже держат его за причиндалы, чтобы особенно не резвился. А во-вторых, надо же кому-то в стране играть роль смелой Моськи, лающей на слона! У него это хорошо получается, а если он, не приведи Господь, превысит свои полномочия и разгавкается не так или не на того, то, вот увидишь, и он сядет на нары, причем как минимум на десяточку.

— Соглашусь с тобой. В политической борьбе не все способы достижения цели оправданы, — заявил Андрей. — Но он и вправду борется, как может, с этим режимом, и уровень его поддержки у населения очень высок.

— Ленин тоже боролся с царем на деньги Германии, а этот за американский доллар готов всю страну отдать на откуп своим заокеанским хозяевам. Разве это правильно? Хочешь добиться правды и справедливости — иди на работу, откладывай деньги на борьбу, ищи единомышленников, выходи на разговор с властью, требуйте внимания к поднимаемым проблемам, подключайте СМИ.

— А если не услышит тебя власть? Что делать?

— Значит, плохо объяснял! Невнятно и без огонька.

— Ну а все-таки: если сделал все, что мог, а власть не реагирует? Что, брать в руки оружие и идти на Кремль?

— А почему бы и нет? Только самому. В первых рядах! И не за деньги наймитов, а на свои кровные. Но, поверь мне, дураков там, наверху, нет! И любое недовольство народа быстро распознается и пресекается. Когда уступками, а когда и силой. Поэтому с властью лучше разговаривать и убеждать, чем стрелять и терроризировать. Зло всегда возвращается бумерангом — еще бо́льшим злом. Я по себе это очень хорошо узнал!

— Согласен. Но у людей всегда должна быть альтернатива. Должна существовать преемственность власти, как в цивилизованном мире. А то у нас один и тот же человек сидит десятилетиями и правит, как царь, — категорично произнес Герасимчук.

— А с этим никто не спорит. Но если большинство до сих поддерживает этого человека и доверяет ему руководить, то зачем его менять? Вот тебе пример: Сергей Павлович Королев. До смерти руководил нашей космической программой, и ни у кого даже мысли не было его заменить.

— Ну, сравнил Королева и Путина! Тот был гением…

— Это сейчас мы с тобой знаем, что он был гением и если бы не он, то, скорее всего, не было бы в СССР ни первого искусственного спутника Земли, ни первого космонавта, ни первого выхода в открытый космос, ни первого лунохода. А тогда про него говорили, что он жестокий, властный, готовый переступить через кого угодно ради своей цели, да и много других гадостей. То же самое — и с Путиным. Ты же знаешь, что только потомки могут реально и по достоинству оценить работу своих предков? А современники, кроме как на критику, больше ни на что и не способны, к сожалению. Поэтому не удивлюсь, если через пятьдесят лет правнуки наше с тобой время будут оценивать именно по делам Путина и называть эти годы расцветом России.

— А если наоборот? Проклинать и ненавидеть нас с тобой, что не смогли вовремя свергнуть диктатора? — тихо, почти шепотом спросил Андрей.

— А мне нравится, что ты перешел на шепот. Это значит, что ты уже ступил одной ногой на путь исправления, — пошутил в ответ Гриша, и они рассмеялись, оставив риторический вопрос без ответа.

Переверзев вечером, как обычно, принес кучу новостей и сплетен. Он рассказал, что в поселке в Пензе Лернер, Кикозашвили и Уляницкий пребывают в шоке. Оказалось, что там есть жесткая установка от ФСИН и суда отпускать досрочно только тех, кто выплатил по иску не менее двух третей, а у каждого из них больше ста миллионов задолженности. Всем троим отказали на первом же заседании местного районного суда, и теперь придется работать до звонка, не покладая рук. Зарплата у Миши Лернера — всего девятьсот рублей в месяц, хотя он ехал, в том числе, и за высокой оплатой труда — в расчете тысяч на двадцать как минимум. Его бросила жена, тесть — его подельник и сокамерник — больше не хочет с ним знаться, брат — потерпевший по делу — его главный враг, отец и вся родня встали на сторону младшенького, поэтому поддержки никакой — ни материальной, ни моральной — ни от кого нет, и вся надежда — только на себя. У него куча долгов за взятку, которую он передал в Рассказовский суд в конце 2015 года через Чернозубова и Гришкина, а они его кинули. А тут он еще узнал от Переверзева, что в ИК-3 в сварочно-сборочном начали платить зарплату в десять-двадцать тысяч рублей, совсем поник и хочет возвращаться обратно на трешку злостником, чтобы хоть как-то существовать дальше. Иосиф тоже при всех своих связях и деньгах не в силах решить вопрос с УДО и от этого пребывает в унынии. Космос обокрал своих благодетелей Будянского и Мещенкова на работе и был выгнан с позором.

— Нет дружбы после отсидки — только криминальные связи! — заключил Переверзев.

***

На десятое января 2017 года у Григория было назначено заседание в апелляционной инстанции Тамбовского облсуда по отказу в удовлетворении его ходатайства об УДО от двадцать первого июля 2016 года в Кирсановском районном суде. Видеоконференция должна была состояться в десять утра, но началось все только в половине первого. Пока Тополев ожидал на вахте, он успел поздороваться со всем руководством колонии, вызванным на совещание к начальнику. Пообщался с Матвеем Жмуриным, тоже ожидавшим своего заседания по поправкам. Мимо них проходил Болтнев и, заприметив две своих головных боли, подошел ближе.

— Вы что, знакомы? — с наигранным ужасом спросил он.

— Да! — почти хором ответили Гриша с Матвеем.

— Вы еще и дружите, похоже? — продолжил в том же тоне начальник колонии.

— Да! — ответили они.

— Пиздец зоне… — произнес Болтнев и ушел в свой кабинет.

Ребята посмеялись и продолжили разговор.

— Одного из нашего отряда суд сегодня не отпустил по УДО, — сказал Жмурин. — У него пятерка за мошенничество. Половину срока уже отбыл, но суд мотивировал свое решение тем, что у него мало положительных характеристик. А у того ни одного взыскания и шесть поощрений!

— Мало сидит еще. Скорее всего, поэтому, — предположил Григорий. — Через годик, может быть, отпустят. Не раньше.

В этот момент дверь в комнату замполита открылась, и в проеме показалась обширная фигура Пузина. Он увидел Тополева и пальчиком поманил его к себе.

— Заходи. Дверь закрой! — скомандовал он.

— Доброе утро, Юрий Владимирович! — поздоровался Гриша.

— Привет! Ты это… больше со сцены не критикуй власть и правительство… Лады? — по-доброму и с улыбкой попросил он.

— Хорошо, не буду, — улыбаясь в ответ, согласился Тополев.

— И вот еще что… На будущее: согласовывай со мной тексты своих выступлений, лады?

— Договорились, Юрий Владимирович! Можно идти?

— Иди!

Матвея в коридоре уже не было: его пригласили в комнату, где проходила видеоконференция с залом суда, — но вскоре вышел оттуда довольный и радостный.

— Что, домой отпустили? — спросил Гриша. — Сияешь, как самовар начищенный!

— Пока что нет, но радоваться есть чему, — ответил Матвей. — Удовлетворили мое ходатайство об отложении заседания, а то мой адвокат еще не успел подмаслить всех, кого надо.

— Вот видишь! А ты все время жалуешься, что тебя плохо судят и не удовлетворяют твоих ходатайств. Вот удовлетворили же! — не смог удержаться от шутки по этому поводу Гриша.

— Тебе все хиханьки да хаханьки! — скривился в гримасе Жмурин. — Хочу еще раз предложить выкупить твой черновик и все записи с былиной про меня, чтобы она никогда и нигде не звучала.

— Ты про «Матвей Романович и Серый Болт»? — поинтересовался Григорий.

— Да-да! Именно!

— Так я ее еще не написал! У меня сейчас всего два былинных сказания написаны: одно ты слышал в клубе, а второе Пузин не дал зачитать со сцены. Там как раз про него и нашего бывшего завхоза Соболева.

— Как называется?

— «О Жеке влажненьком и княжиче Телепузике», — с пафосом и гордостью продекламировал Григорий.

— Вот-вот! Я точно знаю, что про меня ты напишешь. Поэтому готов заплатить большие деньги, лишь бы это произведение не вышло у тебя из-под пера.

— Я тебя услышал, Матвей! Давай я сначала напишу, а потом уж и торговаться начнем.

— Нет-нет! Лучше я тебе сейчас сто тысяч выплачу за бездействие, чем потом сотни тысяч платить за три исписанных листка. А, не дай Бог, еще кто прочитает или перепишет себе на память? Нет! Давай на берегу договариваться.

— Я подумаю, — шаловливо и картинно ломаясь, закончил спор Тополев.

Дежурный отрядник пригласил Григория пройти в комнату для видеоконференций и сесть на лавку в клетке.

— Что за азиатчина у вас такая с этой клеткой? — спросил офицера Гриша. — Я и так сижу за забором и под охраной в колонии! Судью и прокурора вижу по телевизору, а значит, никакого вреда им причинить не могу. Так зачем в клетку лезть? Ради унижения достоинства? Чтобы показать тем, кто в зале суда, что я — опасное животное, спрятанное от них за металлическими прутьями?

— Так положено! — ответил невозмутимый сотрудник колонии.

— Кем положено? — переспросил Тополев, демонстративно взял стул и поставил его между экраном и решеткой.

Началось судебное заседание. Никто в зале суда не возразил и не поинтересовался, почему отбывающий наказание не сидит в клетке, поэтому отрядник успокоился и вышел в коридор. Григорий объяснил судье свою позицию по делу, грамотно и четко сформулировав, что на первичном заседании суда не было учтено его семейное положение, ребенок-инвалид, не приобщены к делу и не исследованы гарантийные письма от работодателя, готового сразу же принять Тополева на работу после его освобождения, окончание ПТУ в ЛИУ-7 — положительный фактор, влияющий на исправление осужденного, и, самое главное, наличие поощрения на момент рассмотрения ходатайства.

Поднялась бесплатный, предоставленный судом адвокат. Высокая статная женщина средних лет, недавно работающая в Тамбове и еще малознакомая как юрист судьям области, удивила всех присутствующих в зале, в особенности — своего клиента.

— Я бывший сотрудник следственного комитета города Москвы и очень хорошо знаю потерпевшего по делу моего клиента, — начала свою речь она. — Он был моим подследственным. Южаков сам отпетый мошенник и украл у государства, различных юридических и физических лиц сотни миллионов рублей. Я снимаю шляпу перед Григорием Викторовичем за то, что ему удалось обмануть такого прожженного профессионального преступника, как Андрей Арнольдович.

Затем она привела веские доводы, по которым Тополева необходимо срочно освободить. Было видно, что она не просто внимательно изучила ходатайство Григория и погрузилась в материал его уголовного дела, но и яро ненавидит потерпевшего, который, в свою очередь, прислал в суд свое возражение на жалобу Тополева, обосновав ее тем, что тот не погасил причиненный ему ущерб. Прокурор, естественно, возражал немногословно и явно вяло: вот уж кто точно не читал ни одной бумажки по делу, так это он! Судья выслушал всех участников процесса и дал Григорию слово.

Гриша еще раз обратил внимание суда на отсутствие исполнительного листа от Южакова в деле и наличие поощрения, поблагодарил адвоката за превосходную работу, несмотря на ее бесплатный статус, напомнил судье, что, хоть ему и осталось всего восемь месяцев и двадцать шесть дней до окончания срока, каждый лишний день в неволе гораздо хуже, чем самый плохой день на свободе с детьми и семьей. Судья ушел совещаться и через минуту вернулся с заготовленным заранее решением об отказе в удовлетворении жалобы Тополева.

На следующий день у Гриши должен был состояться еще один суд по восьмидесятой статье, поэтому он возвращался с вахты в отряд с высоко поднятой головой и надеждой на день грядущий и новое судебное разбирательство.

Утром одиннадцатого января Сергей Пудальцов пожелал Григорию удачи, подтвердив, что шансы на успех в суде есть, и пообещал держать за него кулаки. Леша Герасимчук перекрестил своего семейника и попросил в случае успеха разрешение забрать Гришины синтепоновые одеяло и теплые ботинки после его освобождения.

На этот раз в коридорах административного здания колонии было пусто: никого из руководства, кроме Пузина, не было, да и тот дремал в своем кабинете после второго завтрака. В очереди на видеоконференцию был только один человек: Костик — завхоз бани. Его заседание очень быстро перенесли на более поздний срок из-за неуведомления одного из его потерпевших и вызвали Гришу.

Стул стоял там же, где вчера и оставил его Тополев. Видимо, руководство, выслушав доклад отрядника по вчерашнему инциденту с Григорием, приняло решение не нагнетать обстановку и дать зэкам самим решать, где им сидеть: на стуле перед решеткой или за ней.

Началось судебное заседание. Судья Желтова представила участников процесса: прокурора, представителя администрации колонии — одного из отрядников с черной стороны — и бесплатного положнякового адвоката. Запросила у секретаря, уведомлен ли потерпевший, и, получив положительный ответ, но выяснив, что с момента получения уведомления не прошло четырнадцать дней, перенесла судебное заседание на более позднее время. Гриша уже успел надеть куртку и шапку, как вдруг его окликнули из телевизора и попросили остаться. Оказалось, что Южаков прислал свое возражение и процесс можно провести сегодня.

Желтова попросила Григория выразить его позицию по делу. Он рассказал о своих поощрениях и отсутствии взысканий, исходя из того, что все они автоматически сгорают ровно через год после последнего нарушения, об окончании ПТУ, гарантийных письмах от работодателей, тяжелом положении своей семьи и больной дочке, об отсутствии иска — и попросил удовлетворить его ходатайство. Прокурор возражал: нет поощрений, и бо́льшую часть срока Гриша характеризовался отрицательно. Администрация оценила поведение Тополева положительно, но не поддержала: не работает, но активно участвует в культурно-массовых мероприятиях. В общем, и вашим, и нашим.

Судья спросила Гришу, почему он не работает и официально не трудоустроен. Отрядник, представляющий ИК-3, перехватил инициативу и, не дав Григорию раскрыть рта, сообщил, что в колонии сейчас нет свободных вакансий, и как только что-то появится по его профилю, Тополева тут же трудоустроят. Гриша не стал ничего комментировать и дополнять, а просто улыбнулся и кивнул в качестве подтверждения сказанного. Адвокат, в отличие от вчерашней дамы из следственного комитета, был немногословен и малообщителен. Он что-то пробурчал про поддержку своего клиента и заткнулся. Григорий поправил прокурора и заявил, что у него есть два поощрения, за которые он расписывался на семерке в июле и октябре прошлого года. Желтова попросила передать ей личное дело Тополева и стала изучать его вслух.

— Так, вижу, что в СИЗО № 2 вы отказались расписываться за три взыскания в ноябре и декабре 2014 года, что подтверждается подписями ваших сокамерников Чурбанова и Степанова. Было такое?

— Не было, Ваша честь! Я впервые услышал, что у меня есть выговоры, приехав в ИК-3 на карантин.

— Так, ладно… Угу… Интересно… Почему вы были уволены с работы из швейного цеха третьей колонии в феврале 2016 года?

— В связи с отъездом в ЛИУ-7, — не совсем честно ответил Гриша.

— Ладно… Вижу, что вы были трудоустроены уборщиком в лечебно-исправительной колонии, вижу вашу роспись за нарушение периметра локального участка в сентябре пятнадцатого в ИК-3 — и ни слова, ни строчки в вашем личном деле о поощрениях.

— Как же так, Ваша честь? Я лично расписывался за них у начальника отряда. Одно было за отличную учебу в ПТУ и проведение концерта для учителей школы седьмой колонии, а второе — за пять концертов, в том числе с видеозаписью для Москвы и ФСИН.

— Ничего нет! Пусто… — сказала Желтова и еще раз перелистала дело.

Гриша вспомнил слова Ушастого, что он пожалеет об отказе заплатить семьдесят тысяч за УДО.

Было видно: судья ищет поводы, чтобы отпустить Тополева, но не находит их в достаточном количестве. Заседание продолжалось уже сорок пять минут вместо обычных пятнадцати.

— Григорий Викторович, расскажите мне, пожалуйста, в подробностях о полученных вами взысканиях, — попросила Желтова.

— Про три взыскания с Бутырки я вам уже говорил: даже не знал об их существовании. Единственное объяснение их появления, которое я могу дать, — это месть оперативного сотрудника Владимира Клименко, который вымогал у меня миллион рублей за нахождение в камере с телевизором и холодильником, а я ему отказал. За это, видимо, он и нарисовал мне выговоры. Что касается взыскания в ИК-3 за создание синагоги, то я уже писал в прокуратуру и уполномоченному по правам человека по этому поводу и требовал снять с меня это взыскание, наложенное незаконно, но воз и ныне там. Я хочу еще добавить про поощрения: вчера у меня состоялось судебное заседание в Тамбовском областном суде по апелляции, и там два мои поощрения были подтверждены! Почему их нет в личном деле сегодня, я не знаю, но считаю это подозрительным и прошу вас разобраться.

— Вот тут ваш потерпевший прислал свое возражение по поводу вашего досрочного освобождения. Пишет, что вы не возмещаете ему ущерб, причиненный в результате вашей преступной деятельности, и поэтому требует не отпускать вас до конца срока. Что скажете?

— Вчера моим бесплатным адвокатом в Тамбовском областном суде была женщина — бывший следователь следственного комитета Москвы. Она подтвердила мои подозрения насчет Южакова, рассказав, что тот был ее подследственным и является крупным мошенником и негодяем. Поэтому сложно сказать, кто у кого похитил деньги преступным путем. Я считаю, что он у моей компании!

— Исполнительный лист в колонии имеется? — спросила Желтова у представителя ИК-3.

— Никак нет! — четко ответил отрядник.

— Суд удаляется в совещательную комнату для принятия решения, — произнесла Желтова, встала и скрылась за дверью.

Она вернулась только через двадцать минут и зачитала решение об отказе в удовлетворении ходатайства Тополева о замене ему неотбытой части наказания более мягким видом наказания — например, обязательными работами.

Конечно, Гриша был готов к такому исходу и сильно бы не переживал, если бы не отсутствие информации о поощрениях в его деле, потому что с этой новой вводной погибали все его планы на дальнейшие судебные процессы и возможность уйти домой раньше назначенного судом срока. Да и после такого открытого и очень профессионального судебного процесса, проведенного Желтовой, желания писать апелляционную жалобу даже не возникало, а наоборот, хотелось выразить ей благодарность через председателя суда за принципиальность, человеческое отношение, профессионализм и реальное желание разобраться в сути дела, а также за неформальное отношение к процессу, в отличие от многих других судей.

Вернувшись в барак, Гриша связался по телефону со своей тетей и рассказал ей в подробностях сразу о двух процессах: сегодняшнем и вчерашнем. Сделал акцент на двух бесплатных адвокатах и контрасте в их работе и отношении к делу.

«Я долго ждал, когда она спросит, почему у меня бесплатные адвокаты, а не хорошие платные, — подумал во время разговора Гриша и сам же себе ответил. — У нее всегда один и тот же стандартный ответ на все мои просьбы о деньгах: все в деле, нет возможности оперировать крупными суммами». Ему даже пришлось прервать разговор, будто их разъединили. Он не мог дальше говорить из-за обиды на самого себя. «Я сам, своими поступками и своей жизнью заслужил такое к себе отношение и теперь хлебаю все это ситечком», — снова подумал он и решил позвонить Ларисе.

Она была занята на работе и не смогла с ним поговорить. Вот тут стало совсем грустно и печально. Раньше она бросала все свои дела, когда он звонил, и летела с телефоном в свободный от посторонних ушей уголок, а теперь даже не захотела прерваться на минутку и выслушать.

Остаток дня Гриша провел за нардами, чтобы отогнать все плохие мысли и обиды, а вечером впялился в телевизор и дождался семейников с работы. Совместный товарищеский ужин вернул его в правильное русло, а шутки и анекдоты харьковчанина Миши окончательно отогнали хандру.

На следующий день Тополев обратился к начальнику ОВР Яровому с просьбой выяснить через его каналы на семерке, куда подевались поощрения из личного дела и как такое могло случиться. Главный отрядник внимательно выслушал Гришу и пообещал помочь.

В лагере, как и обещал Болтнев, возобновились комиссии по УДО. Первая состоялась двадцать пятого января. На ней озвучили, что теперь это будет регулярно, чуть ли не еженедельно по средам. Но, как и прежде, всем осужденным по экономическим преступлениям в поддержке колонии отказывали, как, впрочем, и в поощрениях. Такова была установка Тамбовской управы, а им, видимо, ее спустили сверху из Москвы. На этой волне отказов пролетели с выходом условно-досрочно и Переверзев с Иванниковым, что вызвало у них приступ бешенства с последующей апатией и легкой депрессухой у последнего. Как обычно, после таких событий большинство начинало проклинать власть, президента, вспоминать о несправедливости системы и о каждом вложенном в зону трудовом рубле, бессонных ночах на промке и прочей своей активности. Блатные злобно и ехидно хихикали по поводу всеобщей шляпы[138] по УДО для осужденных по статье 159 и активно зазывали их к себе на черную сторону, объясняя, что за те деньги, которые неудачники потратили на свой обещанный администрацией пропуск домой, у них в бараках можно жить припеваючи, не испытывая сложностей режима и лишений, как в красных отрядах.

***

У Евсеича — нового завхоза столовой — начались огромные проблемы как с администрацией, так и с блаткоммитетом из-за отказа кормить смотрящих и их подпевал спецпайками и дополнительным питанием: он перевел всех разом на баланду, качество которой благодаря этому улучшилось. Но некоторых это не устроило. Блатных — по понятной причине: конец сладкой жизни и единообразие с остальными зэками. А замначальника колонии по тылу это лишило возможности воровать, как прежде, продукты, списывая все недостачи на кражу с черной стороны. Теперь, когда все пайки уравнялись и исчезла любая возможность так называемой экономии на продуктах в чью-либо пользу, контингент колонии почувствовал разницу в качестве еды до и после реформы Евсеича и забывать об этом явно не хотел. Воровать стало невозможно, особенно так, как было раньше.

Смириться с этим было трудно, поэтому в столовой начались внезапные проверки и обыски — и не безрезультатно. Нашлись и брага, и спрятанные в укромных уголках говядина и куры. Для этой спецоперации зам по тылу лично на свои кровные приобрел в магазине мясо, а смотрящий за общим выделил алкашку для подброса в заранее подготовленные в столовой тайники. Все находки повесили, как и положено, на завхоза, при этом положенец обвинил его в крысятничестве, а опера — в воровстве, но пообещал замять дело, если он добровольно оставит свою должность. Евсеич проявил жесткость и отказал, забаррикадировавшись в своем кабинете в столовой вместе с преданными ему работниками.

Скандал разрастался, как снежный ком, и быстро дошел до сведения начальника колонии Болтнева, который из-за этого ночью приехал из дома на зону и лично пошел на переговоры с осажденными. Наутро столовая работала в прежнем режиме, только в этот раз на завтрак выгнали из бараков всех, даже блатоту. Появившийся из темноты помещения Болтнев громко поздоровался со всеми и разрешил присесть за столы и продолжить прием пищи.

— У меня для вас всех есть объявление! — громко и четко произнес он. — Я подтверждаю полномочия Резника Николая Евсеевича как завхоза столовой. Я полностью поддерживаю его начинания и процедуру нормирования питания, которую он разработал. Если я узнаю, что хоть кто-нибудь мешает ему в его непростом труде, лично разберусь с этим негодяем, кто бы он ни был: красный, черный, синий или в погонах! Меня все услышали? — строго спросил он и перевел взгляд на блатных, скопившихся в левом углу зала рядом с колонной. — Я не слышу ответа! — еще громче и яростней сказал он.

— Услышали, — робко произнес смотрящий за лагерем и спрятал глаза от жадного взгляда Хозяина.

— Вот и славно. Приятного всем аппетита! — довольный собой, нежно и по-отцовски выкрикнул Болтнев.

— Спасибо! — раздалось эхо вокруг.

Разговаривая по телефону со своим отчимом Богданом, Гриша вдруг выяснил, что родственники даже не в курсе всех обстоятельств его уголовного дела. Видимо, спустя два года после его ареста им стало интересно, что там на самом деле случилось, и они решили расспросить его подробнее. Богдан сильно удивился услышанному. Он и не знал, что Гриша оказался в этом ресторане случайно, что его вообще не должно было быть в Москве в этот день, а навстречу с Южаковым собирался ехать генеральный директор Антон Животков. Он в первый раз услышал о том, что Григорий уехал со встречи в «Эль Помидорро» и вернулся только потому, что Антон упросил его сделать это и забрать эти злосчастные пятьсот тысяч рублей, так как в офисе не хватало наличных для выплаты зарплаты.

— Так ты, получается, сидишь ни за что? — удивленно спросил отчим.

— А ты что, сомневался во мне? Думал, что я реальный мошенник и обманывал этого подонка Андрюшу? — слегка опешив от вопроса, произнес Григорий.

— Старик, не обижайся на меня! Мы с твоей тетей действительно не знали, что с тобой произошло, и слушали только одну сторону этого конфликта. Теперь, услышав твою…

— Это кого вы там слушали? — вдруг перебил Бадика Гриша и гневно спросил: — Эту проститутку Валеру Смирнова? Который за зеленую бумажку сына родного продаст, не то что близкого друга?

— Не только, — спокойно ответил отчим и сделал паузу, чтобы пасынок успокоился. — К нам на поминки твоего дедушки приходили Животковы, Саша с Алиной, и рассказывали, что ты на работе совсем заврался и действовал с этим Южаковым самостоятельно, без согласования с их сыном Антоном, за что и поплатился.

— А то, что еще в мае 2014 года перед началом операции по возврату денег, украденных Андреем, мы втроем с Антоном и Сергеем Гнедковым встречались в ресторане рядом с работой и обговаривали все детали, согласовывали наши действия, они забыли рассказать? А то, что Антон лично активно участвовал в обмане Южакова с налоговой инспекцией, лишь бы только вернуть свои три с половиной миллиона, тоже умолчали? А про разговоры Антона с Лешей Бытко — их крышей — и его женой Леной из тридцать четвертой налоговой по вопросам Южакова они вам не рассказывали? Я-то Лену в глаза не видывал до суда: с ней напрямую только Животковы общались, поэтому я никак не мог с ней ничего обсуждать. А скинуть все на меня, а самим спрятать голову в песок, как страусы, гораздо проще, чем помочь попавшему по их же вине сотруднику и близкому товарищу. Знать их больше не желаю, гадин! Особенно после «положительной» характеристики с работы, которую они в суд предоставили.

— Да, такое я действительно в первый раз слышу! — прокомментировал последнюю фразу Григория Богдан. — В дни моей молодости, когда моего предпоследнего отчима Яшу Цудечкиса арестовали за кражу социалистической собственности — он был цеховиком — и когда им всем поголовно грозила высшая мера наказания, большинство из них не закладывало друг друга. Это было не по-джентельменски! За такие дела никто бы потом руки не подал, не то что бизнес вести: в дом бы не пригласили никогда.

— Это было тогда, — успокоившись, произнес Гриша. — Сейчас ни понятий, ни законов, ни джентльменов не осталось. Одно только обывательское мнение витает: если посадили в тюрьму, значит, виноват. Презумпция виновности! Ты сам должен доказывать всем и везде, что ты невиновен, а делать это, сидя за решеткой, практически невозможно. А что касается семейства Животковых, то вон как удобно: скинули все свои грехи на осужденного, перевернули страничку — и опять белые и пушистые. Только они меня недооценили! Я им этого никогда не прощу и в покое не оставлю, пока не отомщу.

— Ты уже жил местью в начале двухтысячных. И вспомни, к чему это привело. Забудь! Оставь их в прошлом и двигайся вперед. Вот увидишь: их зло им аукнется, да еще как. Зло всегда возвращается тому, кто его породил. Ты, по-моему, и сам в этом убеждался не раз. Подумай над моими словами и не руби с плеча. Рано или поздно тебе придется сделать выбор между спокойной размеренной жизнью и лихой, яркой, но недолгой. Ты думаешь, мне не хотелось порвать всех тех, кто нас с твоей мамой обманул и кинул на большие деньги? Еще как хотелось! Руки чесались — аж до корки. Но, насмотревшись в юности на то, как пострадали в тюремных застенках Яша и его подельники, большинство из которых расстреляли, я всегда ставил на чаши весов свой праведный гнев на обидчиков и возможные последствия по нестандартным решениям конфликта. И ты знаешь, стрелки всегда склонялись в пользу семейного счастья с твоей матерью, даже когда с другой стороны были сотни тысяч долларов, потерянных у мошенников и предателей. Любовь и спокойствие не имеют цены! А если за них приходится платить, то лучше деньгами, чем здоровьем или искалеченной судьбой. Подумай, Гришенька, над тем, что я тебе сказал. Подумай! Жизнь слишком коротка, чтобы разбрасываться годами, близкими людьми и своим счастьем. Я это осознал в тот день, когда закрыл глаза Катеньке — твоей маме и моей единственной любви. Подумай…

***

Прошло уже три недели с момента договоренности Григория и Матвея Жмурина о предоставлении последним трехсот тысяч для биржевой торговли. Гриша на эти деньги хотел за оставшиеся девять месяцев подзаработать себе выходное пособие на какое-то время, чтобы спокойно искать работу на воле и при этом не клянчить деньги у родственников. Но средства на счет Тополева от Моти так и не приходили. Они нередко пересекались в столовой, обменивались приветствиями на расстоянии. Гриша не напоминал, а Матвей претворялся, что забыл.

— Второй раз обещает и не делает! — как-то посетовал Григорий Переверзеву. — Характеризует его неправильно… Раз договорились, так сделай, а если передумал, имей мужество в этом признаться, чтобы человек понапрасну не строил планов и не надеялся.

— Да он, кроме себя, никого больше за людей не считает! — с отвращением посмотрев в сторону Жмурина, сидящего в другом конце столовой, произнес Переверзев. — Мы все для него быдло! Один он великий и недооцененный финансовый гений. Для него кинуть партнера — как стакан воды выпить, а уж тебя — человека, про которого он забудет, как только ты исчезнешь из его поля зрения, — и подавно.

— Больше напоминать ему не стану. Это уже совсем неприлично, — с грустью подытожил Григорий.

— Вот и правильно, а то станешь как они, — Переверзев кивнул в сторону суетящихся вокруг Матвея шестерок и прихлебателей. — Посмотри: одни ему еду приносят; вторые доступ к нему охраняют, чтобы, не дай Бог, какая-нибудь шваль не подошла со своими вечными просьбами о деньгах; третьи в рот ему смотрят, каждое слово ловят и ржут как кони над его тупыми шутками, а четвертые сейчас в бараке вещи ему стирают и постельку убирают. Тьфу! — Переверзев сделал вид, что плюнул. — Противно смотреть! Он сейчас типа смотрящего в своем десятом отряде, но вот увидишь: скоро он захочет стать смотрящим за всей красной стороной. Уж больно лавры Космоса ему покоя не дают!

***

Первого февраля, ближе к вечеру, на зоне началось броуновское движение: стало известно, что завтра в лагерь приедет губернатор Тамбовской области. Его приезда ждали давно и анонсировали еще в конце прошлого года, но не случилось. А тут вдруг едет! С вахты просочилась информация, что он точно приезжает и, более того, будет ходить по колонии и заглядывать в бараки. Понаехали и прибежали все: руководство управы ФСИН в полном составе — от начальника до последнего заместителя, весь офицерский состав ИК-3 — даже те, кто был в отпусках и отсыпался после дежурства, руководители других колоний области.

Первым делом стали срочно вывозить мусор, скопившийся за три месяца. Всю ночь зэки убирали снег, а там, где его было слишком много, делали фигурный кантик. Все бараки драились с порошком, выделенным замом по тылу под роспись завхозов. Комиссия из управления службы исправления и наказания не вылезала с красной стороны и промки, стараясь контролировать каждое действие местных руководителей. В сварочно-сборочном цехе наспех соорудили выставку достижений Тамбовского ФСИН. Из других колоний были срочно доставлены образцы выпускаемой ими продукции и красиво расставлены в зале цеха. Привезли даже манекены, которых одели в образцы одежды и обуви, произведенные на всех зонах Тамбовщины. Когда бугор металлического цеха Габриэлян, руководивший наведением порядка в выставочном зале, заинтересовался ботинками, это заметил полковник из Тамбова и подошел к нему.

— Нравится? — спросил офицер из управления.

— Конечно, нравится! — искренне ответил Габи. — Удобные, теплые, на высокой подошве! Не то что наши ботиночки, в которых уже при минус пяти ноги стынут, а после трех месяцев носки подошва отрывается.

— Можете приобрести их в вашем ларьке, — гордо пояснил полкан, на что Габриэлян посмотрел на него с удивлением.

— Таких у нас в ларьке отродясь не было! Иначе бы все блатные и сидящие по статье 159 в них уже рассекали по морозцу, — с ехидцей сказал бугор.

— Я проверю! — смущенно ответил управский и быстро ретировался.

К Юре — видеокруту в клуб заглянул для проверки помещения лично сам Болтнев и спросил, почему у него в каморке все так убого, почему он не делает там ремонт.

— А зачем мне это надо? Мне осталось сидеть четыре месяца, и ни на какое УДО я уже не рассчитываю, — ответил Юра.

— Понятно, — по-деловому отреагировал начальник колонии. — Тогда к тебе никаких вопросов нет, а только совет: найди кого-нибудь со статьей 159, и пусть он сделает ремонт за свои деньги. Только ничего ему не обещай!

— Я сам по ней сижу! — осуждающе произнес Юрий.

Болтнев промолчал, развернулся и ушел.

Работники промки снялись с работ в четыре утра, дневальные и уборщики даже не ложились: потемкинские деревни и рядом не стояли!

Гриша — так, чтобы слышали тачкованные[139] стукачи, — озвучил в отряде, что собирается задать губернатору 4 вопроса, а именно:

— «Почему-то администрация разделила нас на красных и черных, а теперь черное большинство нас не пускает в баню, так как мы „шерсть“[140]? По распоряжению Тамбовского управления ФСИН у нас в бараке, как и в других, сняли водонагреватели, тем самым лишив нас горячей воды. В связи с этим вопрос: где и как нам мыться и стираться?»

— «Почему в колонии не соблюдается трудовое законодательство?»

— «Почему нет возможности получить больничный лист и выплаты по нему, врачами не прописывается постельный режим и все болезни лечат аспирином и активированным углем?»

— «Почему в колонии не работает антимонопольное законодательство? Пример, начали выпуск в промышленной зоне кур гриль, копченых кур и сала. Сразу же запретили эти товары в передачках. А ценообразование в нашем ларьке — вообще отдельная тема для разговора. Хотелось бы проверить, на основании чего и как выставляются ценники на товары в магазине при колонии».

Утром перед проверкой Тополева вызвал к себе в кабинет Самсонов — бывший начальник восьмого отряда — и утвердительно заявил, что у Григория нет вопросов к губернатору.

— Еще как есть! — нагло и самоуверенно ответил Гриша. — И много!

— Тогда тебя не будет в строю во время его визита в отряд, — со злостью заявил Самсонов.

— Я и в строю буду стоять, и вопросы задам! — продолжил в том же тоне Григорий. — И если вы ко мне относитесь как к говну, то почему я к вам должен относиться лучше?

— Если не хочешь по-хорошему, значит, будет по-плохому! — скрежеща зубами, произнес бывший отрядник.

— Если вы намекаете на штрафной изолятор, то только представьте себе, как я буду там орать и привлекать к себе внимание, — с удовольствием и даже каким-то цинизмом отреагировал на угрозу Гриша. — Я потребую вызвать к себе всех, кого только возможно: от уполномоченного по правам человека и прокурора — до самого губернатора. Объявлю голодовку, порежу себе вены — в общем, веселье вам обеспечу по полной программе. Только попробуйте меня тронуть, и ваша комедия с губером[141] превратится в фарс!

— Пошел вон! — отчаянно и с трудом сдерживая себя, выдавил Самсонов.

— Хорошего вам дня, Михаил Иванович! — саркастически парировал Григорий и громко хлопнул дверью.

В коридоре, где скопилась почти половина отряда, стояла гробовая тишина. Все отчетливо слышали разговор и теперь ожидали развязки.

После проверки всем заключенным выдали новые чистые простыни и белоснежные наволочки, чтобы нарядно застелить шконки, но с условием вернуть все обратно после отъезда гостей. Сотрудники администрации носились, вытаращив глаза, и каждый старался дать указание, которое порой противоречило предыдущим.

Около полудня всех проживающих в восьмом отряде построили на улице, в локалке барака, и провели фейс-контроль. В первый ряд поставили самых нарядных и упитанных. В их числе, естественно, оказался и румяный Тополев в прекрасно сшитой на семерке куртке по новому образцу.

— Как только губернатор войдет в вашу калитку, громко хором поздоровайтесь и улыбайтесь! — объяснил один из многочисленных офицеров, собравшихся рядом с колонной зэков.

— Очень холодно на улице! — выразил общее мнение Женя Соболев, которого, как и всех, сняли с работы и заставили принимать участие в этом цирке. — Может быть, мы пока в клубе посидим? А как с вахты команда поступит, что он идет в нашу сторону, то выйдем и построимся? А то померзнем и заболеем. Сегодня минус двадцать три, как никак!

Толпа одобрительно загудела.

— Нет! — строго ответил Самсонов. — Будем стоять до победного!

В калитке вдруг появился оперативник из новеньких и подошел к выстроившимся зэкам.

— Кто здесь Тополев? — спросил он.

— Я! — громко ответил Гриша.

— Пойдем со мной…

Они вышли из локалки и направились по свежеубранному от сугробов плацу на вахту. Пройдя мимо дежурки и стакана, в который, думал Гриша, его поместят перед ШИЗО, они углубились по коридору административного здания и зашли в кабинет оперов.

— Раздевайся. Присаживайся, — предложил оперативник и указал на мягкий стул рядом со столом.

Почти вслед за ними зашел Ильяс Измаилов — начальник оперчасти колонии.

— Ты постоянно ищешь себе проблемы, Тополев! — заявил он с порога. — Я вас закрываю на ключ! Как уедут, отопру, — произнес он и вышел.

В замке несколько раз лязгнул металл.

— Может, чайку? — спросил молодой опер. — У меня и печенье есть, и вафли. Будете?

— С удовольствием! — радостно ответил Григорий, мысленно перекрестившись, что его не отвели на кичу, а вместо этого в тепле и комфорте поят и кормят.

Они мило два с половиной часа, пока губернатор не погулял по лагерю и не покинул ИК-3. Дверь открылась, и зашли другие оперативники, позволив Грише вернуться в отряд.

Во время разговора оперок поинтересовался, какие вопросы осужденный хотел бы задать первому лицу области, и когда Тополев их озвучил, то без смущения ответил, что такое спрашивать, конечно же, нельзя, потому что это подстава для администрации и управления. Что он прекрасно понимает Гришу, которому осталось сидеть всего восемь месяцев и поэтому на все наплевать, но остальным точно попало бы нехило.

Вернувшись в барак, Григорий заметил, что соотрядники смотрят на него с удивлением и завистью. Как выяснилось, чиновник так и не соизволил к ним зайти и продефилировал со своей кодлой в СУС, а потом ушел на промку, после чего и уехал с концами. А они все это время так и стояли на улице в мороз, пока он шастал туда-сюда.

Вечером, во время ужина, Сережа Пудальцов рассказал, что вместе с губернатором приезжали и журналисты с телеканала «Россия 1». Много снимали и даже взяли интервью у Пархоменко — бугра швейки.

— Тот рассказал им, что у нас, оказывается, зарплата — минимум четыре-пять тысяч рублей; все отлично, все исправляются, работают и освобождаются по УДО. В общем, идиллия полная! — сказал Пудальцов и рассмеялся. — Потом они подошли ко мне и попросили дать им интервью, но я отказал, пообещав начать общаться с прессой только после освобождения. Я ответил, что мне не так много осталось сидеть, поэтому скоро встретимся на свободе и поговорим. После этого ко мне прошмыгнул Ильяс и похвалил за молчание, поддержав мою позицию.

— А что же ты не рубанул правду-матку, как на Болотной? — спросил Гриша.

— Это бы ничего не дало! — недовольный вопросом, ответил Сергей. — И это не тот случай и не те люди, которым надо что-то говорить.

— В общем, бледный вид у нашего оппозиционера, — пошутил Переверзев. — Цель исправления Пудальцова достигнута: сломлен и напуган!

Сергей Станиславович засмеялся, тем самым смягчив якобы шуточные обвинения в свой адрес.

***

Восьмого февраля Гриша отправил очередное ходатайство об УДО на восьми листах в Рассказовский районный суд. Он решил пойти на обострение и сделать это обращение открытым и публичным, отослав копии в газеты «Московский комсомолец» и «Новую газету», а также в правозащитные организации и на сайт подруги Бори Нестерова «Закон знай, закон соблюдай». Сделал он это скрытно, передав бумаги через освобождающегося соотрядника, который уже на свободе разослал все по нужным адресам, поэтому ни оперативники, ни руководство колонии об этом ничего не знали.

Сфотографировал на телефон все листы и отправил в мессенджере Ларисе. Она была шокирована и попросила отозвать ходатайство, но, получив отказ Григория, подключила бывшего уже на свободе Диму Пивоварова, который позвонил ему и тоже порекомендовал в таком виде ходатайство не подавать. Борина Настя опубликовала все листы на своем интернет-ресурсе, вычеркнув только персональные данные Тополева, Бойко и Пузина.

Гриша скинул ссылку на сайт с этим ходатайством бывшей жене Оксане. На следующий день в телефонном разговоре с Наташей и Богданом выслушал от них массу недовольства. Они ругались и были очень взволнованны. Передали, что Оксана, как обычно, переживает не за него, а за то, что их сын Олег может узнать, где находится отец. Бадик предположил, что Гришу бьют и мучают, а Наталья испугалась за его тюремное будущее. Сказала, что ежедневно молится, чтобы Бог простил Гришу за все то зло, которое он сделал людям. После таких слов Тополеву не хотелось даже возвращаться домой, да и вообще жить.

Вот текст этой публикации:

«Исправился я или нет?

Открытое ходатайство об условно-досрочном освобождении

Это моя последняя возможность подать ходатайство об условно-досрочном освобождении — до конца срока осталось чуть более семи месяцев, — и я хочу использовать ее максимально эффективно для себя и для дела. В связи с этим я решил сделать публичным текст моего обращения в суд, опубликовав данный документ с помощью средств массовой информации, чтобы тем самым привлечь общественность к обсуждению острых вопросов, а органы прокуратуры и внутренних дел вынудить провести проверки нижеизложенных фактов и привлечь виновных к ответственности.

Исходя из текста статьи 175 УИК РФ о порядке обращения с ходатайством об освобождении от отбывания наказания, в ходатайстве должны содержаться сведения, свидетельствующие о том, что для дальнейшего исправления осужденный не нуждается в полном отбывании назначенного судом наказания, поскольку в период отбывания наказания он частично или полностью возместил причиненный ущерб или иным образом загладил вред, причиненный в результате преступления, раскаялся в совершенном деянии, а также могут содержаться иные сведения, свидетельствующие об исправлении осужденного.

Начну по порядку. Возместить ущерб потерпевшему я не имею возможности: во-первых, потому что в УФСИН нет исполнительного листа, а следовательно, и реквизитов для оплаты; во-вторых, потому что я не трудоустроен в колонии и не имею заработка, с которого можно было бы делать отчисления.

Раскаялся в совершенном деянии я еще во время задержания. На суде, признав свою вину, просил провести заседание в особом порядке. Потерпевший возражал, и суд проходил в обычном режиме.

А как иные сведения распишу вам весь процесс моего исправления, чтобы вы могли сделать вывод, нуждаюсь ли я в полном отбывании назначенного мне судом наказания или нет.

После ареста Таганским районным судом города Москвы я был помещен 10 октября 2014 года в СИЗО № 2 города Москвы (Бутырка), где, как и все «мошенники» (граждане со статьей 159 УК РФ в приговоре), был посажен в камеру в специальном блоке БС («Большой спец») с телевизором, холодильником, горячей водой, отоплением, унитазом и сотовой связью. Сокамерники объяснили мне, что за эту роскошь надо заплатить оперативному сотруднику Владимиру Клименко 1 млн руб. Я отказался! Наказание последовало незамедлительно — в виде трех взысканий за два месяца с последующим переводом в общую камеру с двадцатью шконками на двадцать пять — тридцать человек (в БС четыре шконки на троих-четверых заключенных), еле теплыми батареями (температура в камере зимой не поднималась выше десяти градусов), только с холодной водой из крана и крошечным телевизором, который регулярно изымался сотрудниками администрации в случае плохого поведения заключенных. При этом хочу отметить, что за более чем шесть месяцев пребывания в общей камере с порядками, как в петлюровской банде, я не получил ни одного взыскания либо нарушения.

Спустя девять месяцев после ареста приехав в колонию, я узнал о существовании у меня этих трех злополучных взысканий, полученных в БС СИЗО № 2.

Я был возмущен данным фактом, так как отлично знал, что никаких нарушений не допускал, замечаний от сотрудников СИЗО не получал и документов на подпись мне не предлагалось. Но больше всего меня удивило, что практически все, кто приезжает в колонию из московских СИЗО, привозят с собой «багажˮв видевзысканийи нарушений, о которыхонитак же, каки я, узнаютв колонии.

Для меня исправление осужденного — это, в первую очередь, правопослушное поведение, уважение и соблюдение законов, поэтому от дачи взятки и подкупа сотрудника при исполнении своих служебных обязанностей — Владимира Клименко — я отказался. Позднее этот сотрудник был арестован за вымогательство и другие преступления.

Так начался процесс моего исправления. Еще не будучи признанным виновным в суде и не получив наказание, я уже имел три выговора, которые, благодаря фразе в моем приговоре «зачесть в срок отбывания наказания срок пребывания под стражейˮ, яунаследовалэтитривзыскания, и онитеперьтрактуютсясудамикак «однотипныенарушенияˮ, «свидетельствующиео нежеланииосужденноговстатьна путьисправленияи недостаточнойвыработкеу меняуважительногоотношенияк правиламотбываниянаказания, установленнымв исправительных учреждениях ФСИН Россииˮ.

Все понятно, кроме одного: почему, кроме срока наказания, засчитывают еще и взыскания, полученные до осуждения, то есть когда гражданин еще не признан виновным, а значит, еще не может исправляться согласно презумпции невиновности, гарантированной Конституцией РФ, содержится в следственном изоляторе, а не в исправительной колонии, а значит, действие Уголовно-исправительного кодекса на него не распространяется.

17 июля 2015 года я был доставлен в ФКУИК-3 УФСИН России по Тамбовской области, где мне сразу объявили осужденные и подтвердили сотрудники администрации, что в связи с моей статьей — мошенничество — я не имею права занимать определенные должности в колонии, а так как рабочих мест гораздо меньше, чем желающих трудиться, то за получение разрешения на работу надо дать взятку. Существует прайс-лист с ценами за разные должности, поощрение, возможность получать дополнительное питание при очень скудной баланде.

Написав несколько заявлений о приеме на работу, но отказавшись платить взятку за должность и право работать в местах лишения свободы, я оказался нетрудоустроенным, в отличие от остальных соискателей, оплативших свои должности. Я думал, что встал на путь исправления, а по факту стал отрицательно характеризующимся осужденным, сидящим в бараке без работы.

В конце августа 2015 года я принял активное участие в ремонте крыши барачного здания. Совместно с четырьмя осужденными из восьмого отряда в течение четырех дней мы покрывали крышу, заделывали дыры и тем самым предотвратили попадание дождевой воды в жилые помещения барака. В результате все работники — даже те, кто не принимал участие в ремонте, — получили поощрения, кроме меня. Мне отказали, ссылаясь на то, что УФСИН по Тамбовской области выпустил указание: мошенникам поощрение не давать в связи с борьбой с коррупцией.

В бараке без работы надо чем-то заниматься. Решили совместно с другими осужденными еврейской национальности открыть синагогу на территории колонии. Я, гражданин Израиля, взялся за эту процедуру. Написал заявление в администрацию, получил разрешение и полную поддержку, утвердил список осужденных, которым разрешалось по субботам с 10:00 до 12:30 находиться в помещении клуба ФКУ ИК-3 для проведения ритуальных обрядов в иудейской синагоге. Стали собираться. Количество участников увеличилось до девяти человек. Обряд проходил по всем канонам с согласия администрации, под чутким контролем оперативной части и внештатных осведомителей, так как большинство посетителей этого мероприятия были обеспеченными людьми на свободе, публичными особами — в общем, «мошенниками», как называют нас сотрудники УИС.

В начале сентября 2015 года в колонию с проверкой приехал высокопоставленный сотрудник УФСИН России по Тамбовской области Балакшин Дмитрий Сергеевич и посетил собрание синагоги. Увидев, что осужденные употребляют пищу в неположенном месте (выбранный нами из числа осужденных раввин освятил принесенную нами еду по ритуалу), строгий руководитель из управления сфотографировал всех девятерых рядом с тарелками и кастрюлей и потребовал наказать виновных. Сотрудники администрации ИК-3 вместо того, чтобы объяснить проверяющему суть проводимого мероприятия, решили быстро отреагировать и наказать кого попало, а заодно и закрыть синагогу как чуждое явление в средней полосе России. Из девятерых присутствующих только у меня не было ни работы, ни связей в колонии, ни желания решать вопрос за деньги, хотя мне это и предлагали. Поэтому только мне одному вручили рапорт с взысканием в качестве ответа на мое стремление к исправлению в виде соблюдения закона и отказа от взяточничества.

В октябре 2015 года начальник моего отряда, майор внутренней службы, взял на себя смелость и ответственность и трудоустроил меня в швейный цех. Проработав три месяца без выходных и праздничных дней по двенадцатичасовому рабочему графику за заработную плату в сто пятьдесят — двести рублей в месяц, я стал задавать представителям администрации вопросы по поводу нарушения трудового законодательства, расчету заработной платы, критериям вычисления норм выработки, несоответствия закупочной цены изделия договорной (почему-то она была более чем в два раза) и вскоре был уволен. Через прокуратуру попытался выяснить причину увольнения и получил официальный ответ, что это произошло по причине неоднократного невыполнения норм выработки.

Замечу, что в мои служебные обязанности входили, в том числе, учет ежедневной выработки других осужденных в швейном цеху, контроль качества продукции, соблюдение технологического процесса, то есть к непосредственному процессу шитья я не имел отношения, и поэтому данная причина увольнения никак не могла ко мне относиться. Это одно из логических объяснений невозможности моего увольнения, а теперь — юридические. Согласно Уголовно-исполнительному кодексу РФ, осужденные обязаны работать в местах лишения свободы, и на них распространяется действие Трудового кодекса РФ, а следовательно, мое увольнение является грубым нарушением закона, а действия прокуратуры в ответ на мое заявление — покрывательством преступников.

Реакцию прокуратуры насчет несправедливости полученного мною взыскания за «разгон еврейского конгресса» я считаю и вовсе уникальной. Мне официально сообщили, что никакой синагоги на территории ИК-3 не создавалось, поэтому взыскание справедливо. А почему только мне, хотя на фотографии девять человек? И почему за употребление пищи в неположенном месте, а не за нарушение локального участка? И почему не соблюдалось равенство осужденных перед законом — либо всем, либо никому? На эти вопросы прокуратура ответить не удосужилась.

В конце декабря 2015 года начальник ФКУИК-3 подполковник Шеин потребовал от меня выплатить денежные средства в размере восьмидесяти тысяч рублей гражданке Наталье, чтобы она не передавала мои фотографии в тюремной робе в службу безопасности ФСИН. Я отказался и взамен потребовал от него принять у меня заявление о вымогательстве. Заявление принято не было, на меня оказывалось давление как со стороны администрации, так и со стороны осужденных. Уволив меня с работы в феврале 2016 года и угрожая административными и физическими мерами воздействия, подполковник Шеин убедил написать заявление о переводе (точнее — вынудил) в ФКУЛИУ-7 для лечения от алкоголизма (хотя я совсем не пью). Для справки: бывший начальник ФКУ ИК-3 Шеин Алексей Валерьевич в данное время находится под следствием за преступление, совершенное в колонии.

6 апреля 2016 года я был доставлен в ФКУ ЛИУ-7 УФСИН России по Тамбовской области, где окончил ПТУ-109 и получил профессию швеи второго разряда (вдобавок к моим нескольким высшим образованиям), был трудоустроен уборщиком, активно работал в клубе учреждения, провел шесть концертов как ведущий, исполнитель и режиссер. Получил отличную характеристику от преподавателей и мастеров ПТУ № 109 и ходатайство о моем поощрении за отличную учебу и работу. Учителя школы при колонии неоднократно обращались к администрации в ФКУ ЛИУ-7 о поощрении меня за отлично проведенные концерты и День знаний. В итоге 13 июля 2016 года я расписался в приказе за поощрение в виде досрочного снятия ранее наложенного взыскания. Концерты, оформление стендов в колонии, ремонт клуба своими силами и на свои средства, участие в конкурсе стихов, создание песни на конкурс «Калина красная» — за все это я был награжден поощрением по итогам третьего квартала, за которое расписался 25 октября 2016 года.

Неожиданно мне поступило предложение заплатить семьдесят тысяч рублей за получение положительной характеристики от колонии на суде по замене неотбытой части наказания. Отказываюсь, и как итог — в день комиссии по моему ходатайству, по итогам которой мои документы должны были быть отправлены в Кирсановский районный суд Тамбовской области, меня отправляют обратно в ФКУИК-3 как закончившего лечение от алкоголизма. В чем оно заключалось, я так и не понял, потому как за семь месяцев пребывания в лечебно-исправительном учреждении у меня один раз сняли кардиограмму (пришла разнарядка тем, кому за сорок лет, проверять кардиограмму), и, будучи в карантинном отделении, я заполнил психологическую анкету.

3 ноября 2016 года я возвращаюсь в ФКУ ИК-3, где мне снова объявляют, что на работу не возьмут, так как против этого выступает заместитель начальника колонии Бойко, а в клубе нет для меня работы, так как против моей кандидатуры резко возражает заместитель начальника Пузин. И снова я не трудоустроен, не могу выплачивать по иску, помогать своей семье.

11 января 2017 года на заседании в Рассказовском суде Тамбовской области по моему ходатайству о замене неотбытой части наказания более мягким видом наказания выяснилось, что в моем личном деле отсутствуют какие-либо сведения о поощрениях, поэтому суд не может понять, исправился я или нет.

Продолжаю выступать на концертах в клубе в ФКУ ИК-3, занимаюсь благоустройством территории отряда, а поощрения как не было, так и нет. Обратился с просьбой к сотрудникам администрации колонии выяснить судьбу моих поощрений, полученных в ЛИУ-7. На момент подачи данного ходатайства результатов по рассмотрению моего заявления нет.

И хотя судья Тамбовского областного суда в своем апелляционном постановлении от 10 января 2017 года оставляет мне надежду своей фразой, что «по смыслу статьи 79 УК РФ основанием для применения условно-досрочного освобождения является не само по себе примерное поведение осужденного, а признание судом того обстоятельства, что вставший на путь исправления осужденный не нуждается в полном отбывании назначенного ему наказанияˮ. Однако, несмотряна этоутверждение, судыберутво вниманиеналичиеу менявзысканийв начале срока отбывания наказания, отсутствие статуса трудоустроенного в колонии и совсем не учитывают, что у меня трое детей, один из которых — инвалид первой группы, а также тот факт, что на свободе у меня есть работа и заработок, с которого я смогу выплачивать иски и помогать своей семье.

И вообще во время этого исправления у меня возникло больше вопросов, чем ответов, и на эти вопросы я очень хотел бы получить ответы прокурора по надзору за исправительными учреждениями, который будет присутствовать на судебном заседании, и правоохранительных органов.

Вопросы:

Относится ли поведение сотрудников администрации к действиям статьи 282 УК РФ (возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства), статьи 285 УК РФ (злоупотребление должностными полномочиями)?

Можно ли применить статью 292 УК РФ (служебный подлог) к исчезновению сведений о моих поощрениях из личного дела?

Что является главным и первичным для исправительной колонии — исправление осужденных либо получение прибыли от производства?

И самый главный вопрос, который я ставлю не только для Рассказовского районного суда Тамбовской области, но и общественности через средства массовой информации: исправился я или нет?

Осужденный Тополев Григорий Викторович».

***

Шестнадцатого февраля у Сергея Пудальцова был день рождения — сорок лет. Его активно поздравляли соотрядники и даже некоторые дубаки на вахте. Для местных он был медийной личностью из телевизора, поэтому знакомством с ним гордились. Его любили не за коммунистические идеи и патриотические высказывания — на это всем было наплевать, а за его известность и популярность у журналистов. Почти за два года отбывания наказания в восьмом отряде Сергей стал более доступным для общения и непритязательным в словах. Когда его лексикон стал ближе для понимания простого народа, зэки потекли к нему ручьем: кто за помощью в написании жалоб и ходатайств, а кто — просто поговорить и посоветоваться. Из чопорного и важного сноба он стал уважаемым и почитаемым человеком. Григорий подарил ему специально написанное к юбилею небольшое стихотворение. Пудальцов был польщен и поблагодарил Гришу за подарок.

***

Двадцать шестого февраля 2017 года Григорию исполнилось сорок три года. Проснувшись, он почему-то сразу подумал: народная примета не отмечать сорокалетие действительно работает — по крайней мере, в его случае. Его отговаривали от гуляния в ресторане, но Григорий отмахивался и утверждал, что все это суеверия. И вот через полгода его посадили, а все, кто участвовал в застолье в тот день, предали его, обманули и вычеркнули из жизни, но те, кто предупреждал, остались рядом и помогают, потому что семья.

Наташа и Богдан тепло поздравили Гришу по телефону и перевели ему двадцать тысяч на карту Ларисы, которую он постоянно использовал для оплаты своих нужд. Благодаря этим деньгам он смог отлично отпраздновать свой день рождения в кругу семейников и приятелей. На пятерку он приобрел в цехе горячего питания два килограмма шашлыков, две курицы гриль и два кило оливье. Все это добро ему принесли прямо в барак.

Григорий был действительно счастлив, как никогда за эти последние два года, отмечая свое сорокатрехлетие, вкусно поев и ощутив праздник всеми фибрами души. Из этой двадцатки десять тысяч он потратил на продукты за февраль: ему повезло, и из всех семейников ему позволили оплатить свою часть в конце месяца, а не в начале. А на оставшиеся пять он приобрел талоны на питание на март на отоварке[143] с расчетом на выход из семейничества и ведение хозяйства в одиночку. Гриша подумал: неизвестно, как сложится его жизнь после освобождения, смогут ли тетя и отчим помогать материально в первое время, поэтому решил с марта начать откладывать по десятке, надеясь собрать семьдесят тысяч к выходу на свободу.

Лариса тоже тепло поздравила Григория, заявив, что следующий день его рождения надеется отмечать вместе. Он не спорил и не отказывался, прекрасно понимая, что женские чувства изменчивы и непостоянны, и то, что сейчас он снова у нее в фаворе, еще не означает, что к октябрю все останется по-прежнему и она будет любить его так же, как полтора года назад, когда они заново познакомились. Чувилева рассказала, что Валера Смирнов снова начал ей названивать и расспрашивать про Гришу. По их уговору она сказала, что больше с ним не общается, так как финансово тянуть его не может, и, соответственно, связь прекратилась: ей про него ничего не известно. После этого Смирнов отстал — по крайней мере, как ей показалось, — интерес потерял и в рестораны ее больше не зовет.

Гриша прекрасно понимал, что расспросы Смирнова о нем не праздные и не дружеские. Он наверняка выполнял распоряжение Животковых, которые продолжали опасаться и старались отслеживать его местонахождение и сроки выхода из лагеря. Но он обрубил им доступ к информации через Ларису, а узнавать что-либо через Оксану было для них себе дороже, потому что она за бесплатно ничего рассказывать бы не стала.

Двадцать восьмого февраля в клубе колонии состоялся концерт шансонье Юга. Это событие не случайно совпало с днем рождения положенца Феруза, которому за счет денег из общака заказали этого исполнителя прямо на зону. В клуб привели всех из барака специальных условий содержания и по двадцать человек из каждого черного отряда. Их заводили по одному, сверяя с утвержденным заранее списком, через детальный шмон. Яровой — главный отрядник — лично стоял у входа в клуб с бумажкой и называл фамилии, и только после этого блатные могли занять свои места согласно пригласительным билетам. Из окон восьмого отряда это было хорошо видно: главный вход в клуб был как раз под ними.

— Как это черные, которым ходить в клуб западло, пришли строем, да еще и по списку входят на режимное мероприятие? — удивился Роман Лушин, бывший в этот день дежурным фишкарем и наблюдавший все происходящее в прямом эфире.

— Отрицалы хреновы! — поддержал его Володя Алымов.

Концерт длился почти два часа, после чего большинство зэков отправились обратно в отряды, а блаткоммитет остался праздновать дальше. Для них Юг исполнил еще пару песен, после чего прямо на сцене клуба началось застолье. На банкете, помимо «элиты воровского мира» колонии, присутствовали и сотрудники администрации. Никто из блатных не гнушался есть шашлыки и кур вместе с мусорами, а те, в свою очередь, без смущения и зазрения совести пили водку, чокаясь с Ферузом и смотрящими. К ним вскоре присоединились и два полковника из Тамбовской управы — Глухих и Айк, которые, несмотря на должности и погоны, так же весело бухали и жрали на халяву воровскую хавку и пойло.

Пока в клубе происходила вакханалия, Тополева вызвали в спецчасть и вручили письмо из Рассказовского суда о том, что в производстве находится его дело об УДО, в котором изложены сведения, требующие прокурорской проверки. По этой причине суд переносился на апрель, а Григория ожидала встреча с прокурором. Герасимчук, услышав об этом, предположил, что Гриша сильно рискует и ему могут отбить голову дубаки или черные по приказу администрации.

— Ты знаешь, — продолжил Алексей, — я долго думал и анализировал твои слова о том, что я не случайно попал в этот замес с посадкой. Ты говорил, что это все произошло из-за моей болтовни против Путина. Я поначалу не соглашался с тобой, но потом вспомнил, что, действительно, в соцсетях я часто выступал против власти и президента, нередко его троллил. Меня несколько раз блокировали в российских мессенджерах и даже угрожали. Поэтому твоя версия, что меня закрыли не просто из-за какой-то проститутки, возможно, верна.

— Вспомни, Леша, — подхватил его мысль Тополев, — ты еще говорил, что тебя в СИЗО в Медведково поместили в одну камеру с террористами и особо опасными преступниками. Помнишь?

— Конечно, помню!

— Это тоже неспроста! Не сажают у нас первоходов с тяжкими преступлениями в одну хату с особо тяжкими и отморозками! Это было предостережение, последнее китайское предупреждение, что если продолжишь свою подрывную деятельность, то пойдешь по их стопам, а пока за изнасилование посиди.

— Может быть… — задумчиво ответил Герасимчук. — Я тут вывел формулу успеха в ИК-3. За последние пять месяцев из шестнадцати человек в нашем отряде, подававших ходатайства на УДО, ушли только трое. Причем эта троица для колонии была абсолютно бесполезна, а оставшиеся тринадцать материально выгодны администрации, поэтому их будут удерживать до последнего, а выпускать ненужных. Вот Агроном, бывший завхоз клуба, — хороший пример! Его отпустили, когда стало понятно, что ремонтировать клуб за свои бабки он не станет. А вот Тимонина оставили, несмотря на все его поощрения и заслуги, потому что он отличный художник и второго такого в лагере нет.

— Значит, по твоей формуле Тему отпустят только тогда, когда на зону новый художник заедет, не раньше?

— Думаю, да.

— Тогда почему меня не отпускают? Я-то точно для них бесполезен, а в последнее время даже и неудобен.

— Тебя из принципа не выпустят, чтобы другим неповадно было жаловаться, как ты, и права качать.

— Так давно бы так и сказали мне: не будешь правду-матку рубить и кровь нам пить, мы тебя выпустим досрочно. Я бы моментально стал паинькой. Так нет, молчат!

— И вот еще что, — задумчиво и тихо произнес Герасимчук, — я тут узнал, что активную роль в молчаливом отказе Матвея Жмурина дать тебе деньги для работы на бирже сыграл Переверзев. Он ходил в десятый отряд, рассказывал про тебя разные гадости и посоветовал с тобой денежных дел не иметь.

— Я так и думал, Леша. Спасибо, что подтвердил мои догадки! — с грустью поблагодарил Григорий.

— Переверзев — это такой человек, для которого чужой успех — личная трагедия, — заключил Герасимчук и крепко пожал Тополеву руку. — Не расстраивайся! Все, что не делается, к лучшему…

***

Шестнадцатого марта должен был состояться суд по УДО Тополева. Гриша прибыл на вахту к положенному времени и встал в коридоре рядом с комнатой видеоконференций, ожидая своей очереди. Перед ним слушалось дело Жмурина в Тамбовском областном суде. Матвей сильно ругался с прокурором и судьей через телевизор и вышел, проклиная Путина. Начальник его отряда по приказу сверху снимал все заседание на видео. С утра Пузин лично отдал такой приказ и лично контролировал его исполнение.

После Моти настала очередь Григория, но его неожиданно подвинули, начав слушание по делу об УДО парня из Донбасса. Он был из третьего черного отряда, при этом имел кучу поощрений, ноль взысканий, зеленую бирку и полную поддержку со стороны администрации колонии. Несмотря на это, суд не отпустил его домой из-за отсутствия межгосударственных отношений о контроле за условно-досрочно освободившимися с непризнанной республикой. Он выходил с опущенной головой и был сильно расстроен.

С Гришей все оказалось быстро и просто. Судья сообщил, что потерпевший по его делу извещен в срок, но не уведомлен, и попросил заявить свое ходатайство. Тополев поддержал суть изложенного в письменном заявлении и отдельно попросил суд огласить ответ из ФКУ ЛИУ-7 о приказах на поощрения за второй и третий кварталы 2016 года. Судья Семин просмотрел все бумаги в деле и объявил, что ответа из седьмой колонии не поступало. Уточнил, расписывался ли Григорий в приказах или рапортах, спросил у представителя третьей колонии в суде Хромушкина, могли ли забыть вложить эти бумаги в личное дело. Тот промычал что-то невнятное в ответ, который явно не устроил судью. Григорий пояснил, что еще в январе обратился к сотруднику администрации Яровому с просьбой уточнить в ЛИУ-7 факты о его поощрениях, и начальница спецчасти Цой даже направляла туда официальный запрос, но ответ до сих пор не пришел. Еще Тополев попросил озвучить результаты прокурорской проверки по его ходатайству, направленному судом для изучения фактов, требующих проверки, но судья сказал, что свой ответ прокуратура сообщит ему отдельно. А из-за необходимости направления повторного запроса в ЛИУ № 7 заседание суда переносится на более поздний срок, дату которого сообщат отдельно.

Семнадцатого марта освободился Феруз. Салютов и праздничных встреч, как при выходе смотрящего за лагерем Поэта, не было. Узбека сотрудники ФМС забрали прямо у ворот зоны и отвезли в свой отстойник для последующего выдворения из России. Новым положенцем был назначен Авдей — бывший смотрящий за штрафным изолятором: то ли ворами, то ли Болтневым — история умалчивает. Но только после этого вся черная движуха в лагере закончилась, и калоша превратилась в красный пионерский галстук.

Сидеть в бараке Тополеву было скучно. Из-за отсутствия работы, телефона и какой-либо занятости душа требовала развлечений или встряски, а по правде сказать — ему не хватало адреналина в крови. До звонка оставалось сидеть чуть больше полугода, поэтому страха не было вообще, и он придумал следующий документ, который, как ему казалось, должен был повеселить его и разнообразить быт как минимум на два-три месяца. Это было исковое заявление в суд о незаконности его увольнения. Такой документ должен был сильно позлить администрацию и подбить начальника колонии либо на разговор с Гришей по душам, либо на выдворение в ШИЗО или взыскание, которое он с радостью опротестовал бы в прокуратуре и суде. Попасть в штрафной изолятор вообще было пределом его мечтаний, потому как сулило объявление голодовки, вызов представителя по правам человека, прокурора по надзору за исправительными учреждениями — в общем, движуху, которой ему, уставшему от безделья, так не хватало.

Истцом по делу значился сам Григорий, а ответчиком — ФКУ ИК-3 УФСИН России. Исковые требования он назначил в размере восьмисот тридцати тысяч рублей. В описательной части своего заявления Тополев в красках и с присущими ему яркими оборотами речи поведал суду о всех своих напастях в колонии: о несправедливом, по его мнению, увольнении с работы, о существующем на сегодняшний день запрете руководства ИК-3 устраивать его на какую-либо должность в колонии, о нарушении Уголовно-исполнительного и Трудового кодексов со стороны администрации. Пожаловался на то, что в исправительной колонии № 3 воруют заработную плату у осужденных, заставляют работать по десять-двенадцать часов в сутки семь дней в неделю, без выходных и праздничных дней. Заявил, что при незаконном увольнении ему даже не были осуществлены выплаты за неиспользованный отпуск. Подчеркнул, что в нарушение законодательства ему было отказано в получении копии трудового договора с ФКУ ИК-3, который, по его мнению, составлен с грубыми нарушениями и является в правовом плане ничтожным.

Тополев был неплохо юридически подкован благодаря огромному количеству написанных им жалоб и ходатайств как для себя, так и для других заключенных. Поэтому текст его искового заявления пестрил весомыми доказательствами его правоты, ссылками на статьи федеральных законов, различных кодексов, правила внутреннего распорядка и примеры аналогичных разбирательств в стране. Все было очень логично и аргументированно. Он предоставил подробный расчет имущественного ущерба в размере тридцати тысяч рублей, упущенной выгоды в размере трехсот тысяч рублей.

Помимо убытков и имущественного вреда, Тополев посчитал, что ему был причинен и моральный вред, выразившийся в нравственных страданиях в результате противоправных действий сотрудников ФКУ ИК-3, прямо или косвенно выражавшими намерение усложнить ему жизнь в исправительной колонии, ощутить свою никчемность в связи с отсутствием права работать. Их отказы в поощрениях и, как следствие, введение суда в заблуждение с целью не освобождать его условно-досрочно, глумливо продвигая идею в среде осужденных, что заключенный должен страдать.

«Мне были причинены не только нравственные, но и физические страдания, так как я был лишен возможности на заработную плату приобретать товары в магазине в ФКУ ИК-3 и не мог получать белки, углеводы, жиры и аминокислоты, необходимые моему организму для полноценного существования. За последние четыре месяца я похудел более чем на шесть килограммов.

Причиненный мне моральный вред я оцениваю в 500 000 руб.»

В конце искового заявления Григорий обратился к суду с просьбой:

«1. Обязать ФКУ ИК-3 УФСИН России по Тамбовской области:

А) Предоставить суду и мне для ознакомления:

— приказ о моем увольнении;

— документы, подтверждающие невыполнение мною норм выработки;

— приказ об утверждении норм выработки для швей учебно-производственного участка товаров народного потребления механического цеха;

— методику расчета этих норм выработки;

— копию моего трудового договора с ФКУ ИК-3;

— табель использования рабочего времени за период с 26 октября 2015 года по 9 февраля 2016 года;

— приказ об обязательном выходе на работу в январские праздники 2016 года;

— справку о моей заработной плате за весь период работы;

— выписку с моего лицевого счета;

— рапорт мастера швейного участка, на основании которого меня уволили.

Все эти документы я не имею возможности получить самостоятельно, но они имеют значение для правильного рассмотрения и разрешения дела.

Б) Восстановить меня в должности.

В) Выплатить причиненный имущественный ущерб в размере 30 000 руб.

Г) Компенсировать упущенную выгоду в размере 300 000 руб.

Д) Взыскать 500 000 руб. в качестве компенсации морального вреда, причиненного противоправными действиями.

2. Предоставить мне отсрочку уплаты государственной пошлины согласно статье 90 ГПК РФ в связи с тяжелым материальным положением, вызванным моим незаконным увольнением и нахождением в местах заключения.

3. Проводить судебное заседание по моему исковому заявлению с моим присутствием путем видеоконференцсвязи.

4. Ввиду отсутствия у меня возможности и допуска к копировальной и множительной технике, прошу предоставить копию моего искового заявления ответчику и прочим заинтересованным лицам».

Написанное красивым каллиграфическим почерком в одном экземпляре исковое заявление было срочно отправлено в Рассказовский районный суд через большой черный ящик для писем на вахте в надежде на то, что его все-таки вскроют и прочитают до отправки. Но конверт не был распечатан цензором — начальник колонии Болтнев скрупулезно относился к исполнению законов, и вскрытие конвертов, которым славилась оперчасть при предыдущем начальнике, стало непозволительной роскошью.

Письмо дошло до суда, и скоро пришел ответ от судьи Бадикова, что исковое заявление оставлено без движения до четырнадцатого апреля 2017 года, и Тополеву, как истцу, надлежало предоставить копию искового заявления для ответчика. Разъяснялось, что он может повторно обратиться в суд с заявлением после устранения недостатков, а именно — предоставить вторую копию искового заявления. Так как ответ из суда Гриша получил после обеда, он заленился и не стал тут же писать второй экземпляр заявления и отправлять в тот же день обратно в Рассказовский райсуд.

Дальнейшие события развивались стремительно, и в повторной отправке иска не было никакого смысла.

Разумеется, начальнику колонии доложили о резонансном ходатайстве и исковом заявлении Тополева, и опера только и ждали его реакции, будучи готовыми выполнить любой приказ руководства. Но Болтнев оказался не таким кровожадным, как от него ждали, и решил взять паузу, встав на защиту неудобного для многих клиента.

— Вы знаете, — произнес Болтнев после доклада Измаилова, — мне кажется, Тополеву просто скучно. Вы его на работу не выпускаете, вести концерты запретили — в общем, обложили его, как волка, своими флажками, вот он и резвится, как может. Надо бы чем-то его занять!

— Борис Нестеров из бани просил за него. Хочет брать его с собой на приемку этапов в качестве писаря, — вдруг вступил в разговор замначальника Карташов. — Может быть, разрешим?

— А что, неплохая идея! — воодушевился начальник. — Этапы у нас раз в неделю — не перетрудится. Будет постоянно под присмотром. По-моему, отличное решение! Возражений нет?

— Никак нет! — недовольно ответил Ильяс, но подчинился старшему по званию.

Двадцать седьмого марта Гриша с Борей принимали новый этап на ПФРСИ. Нестеров, как обычно, занимался барыжной движухой: забирал на продажу из баулов новеньких вольнячку — спортивные костюмы, майки неуставных цветов и расцветок, кроссовки и куртки, урывал от дубаков отнятые во время личного досмотра сахар, ушные палочки, влажные салфетки и запрещенные продукты. Григорий записывал персональные данные вновь прибывших и трепался с ними за жизнь.

Выяснилось, что один из новеньких сидел в его камере ноль-восемь в Бутырке и хорошо знает Сашу Ткаченко и Вадима Лойченко. Он рассказал, что Александра осудили на восемь лет и он только в январе уехал в лагерь, а Вадика привозили из Мордовского строгача на суд по его кассационной жалобе. Рассказывал, что сидится там тяжко. Также поведал, что Ткаченко сняли с должности смотрящего за хатой и поставили вместо него ингуша; что перед отъездом он постоянно конфликтовал и дрался; что, скорее всего, проплатил себе этап и уехал, куда хотел, но так и не сообщил, куда именно. Гриша усомнился в Сашиной кредитоспособности, памятуя о невозвращенном ему долге в двадцать пять тысяч. Но собеседник возразил, мол, Григорий многого о Ткаченко не знает, а также припомнил курок в туалете, которым долго пользовался Саша, пряча там все дорогие запреты камеры, и который никак не могли найти охранники. А как Ткаченко уехал на этап, то через пять дней его взорвали и отмели все подчистую.

Тополев с удовольствием слушал рассказы сокамерника, вспоминая приятные моменты своего пребывания в Бутырке, как заноза врезавшиеся в сердце и заполнившие часть души. Разговоры о близких ему по тюрьме людях напомнили выражение «С землячком потреплешься — как дома побываешь».

В марте три раза переносили заседание суда по УДО Тополева и, наконец, назначили его на шестое апреля. В первый раз перенесли по просьбе Григория из-за отсутствия ответа из ЛИУ-7, во второй раз — по заявлению прокуратуры (проверка по ходатайству не закончилась), в третий раз на суд не явился Хромушин — отрядник по доверенности от колонии. На третьем заседании Григорию сообщили, что ответ из семерки пришел, и его в списке на поощрения нет, а прокуратура не увидела нарушений в фактах, изложенных в его заявлении. Поэтому приходится ждать шестого апреля, чтобы получить официальный отказ суда по УДО и отпраздновать ровно полгода до выхода на свободу.

***

Тридцатого марта Тополева вызвали на вахту до общелагерной проверки, чтобы он точно мог успеть к назначенному в 9:30 судебному заседанию. Он оказался в коридоре административного здания вдвоем с Петровичем из третьего отряда, который тоже был доставлен на раннее слушание. Петровича посадили за неправильное озеленение инновационного центра «Сколково». Кому-то захотелось отобрать его выгодный тендер, и самый простой выход для этого в современной России — посадить человека либо по статье 159 Уголовного кодекса, либо за наркоту — по статье 228.

Ближе к десяти появился начальник колонии Болтнев. Увидев Григория, он ехидно улыбнулся. У него было хорошее настроение, и даже присутствие Гриши не испортило ему этого утра. Болтнев зашел к себе в кабинет, разделся и вышел. Окинул Тополева взглядом и наконец высказался:

— Ну и хреноту ты пишешь, Григорий!

— Я очень стараюсь. Чтобы и вам понравилось! — задорно ответил Тополев.

— Смотри не допишись! — удаляясь по коридору в сторону кабинета Ильяса, проронил он.

Гриша стоял за дверью комнаты видеоконференции и ждал появления представителя колонии в суде Хромушкина, хотя прекрасно понимал, что суд и сегодня перенесут. Но дежурный сотрудник просил его остаться, понимая, что неявка в суд ответственного по доверенности — это ЧП и надо как-то выручать коллегу. Ему приказали снимать заседание Тополева на регистратор, чтобы потом руководство колонии, а может, даже и управы, смогло лично посмотреть, что он говорит в суде. А тут — такой конфуз с Хромушкиным! Пузин, узнав об этом, не стесняясь в выражениях, обматерил дежурного лично и отсутствующего отрядника — по телефону.

Болтнев вернулся на вахту ближе к одиннадцати. Опять окинул взглядом Григория, потом посмотрел на потолок, стены и шутливо обобщил все, что у него накипело внутри:

— Ремонт пора делать на зоне… Ну, Григорий уже скоро уходит, поэтому с ним мы будем делать ремонт уже в строгом режиме. Меня, скорее всего, снимут с работы после его писанины и переведут на зону строгого режима. А Григория посадят снова, и там мы займемся ремонтом по полной программе…

— Меня в России не посадят: я сразу же уеду заграницу. Вот шестого октября меня выпустят, а седьмого я уже буду далеко от Родины! — не давая начальнику возможности потешить свое самолюбие, влез Гриша в его монолог.

— А куда поедешь? В Израиль снова? — с ехидцей спросил начальник колонии.

— Нет, туда мне дорога заказана. Куда-нибудь в европейскую страну, — важно ответил Тополев.

— У них там не все так радужно… Разваливаются потихоньку! — с сарказмом подметил Болтнев.

— Ничего, я с удовольствием буду разваливаться вместе с ними, чем гнить с вами здесь. Вот вы сказали про ремонт на строгом… Я как раз по просьбе нашего завхоза собирался перевести восемь тысяч рублей на ремонт барака.

Болтнев резко развернулся и подошел к Грише вплотную. Он был чуть ниже его ростом и смотрел снизу вверх, но в этот момент от внутренней злобы его приподняло на несколько сантиметров, и они сравнялись взглядами.

— Если я узнаю, что ты хоть копейку перевел на ремонт, лично тебя закрою в ШИЗО! — Он сделал паузу и, не отрывая взгляда, продолжил: — А если узнаю, что у тебя есть телефон, то въебу весь отряд!

— У меня нет телефона, — спокойно ответил Григорий.

— Я знаю! — довольный собой, сказал начальник.

— Кстати, хочу вас поблагодарить от себя лично и от имени моей семьи за то, что вы только что сэкономили для меня тридцать тысяч, — делая вид, что говорит на полном серьезе, пошутил Тополев.

— Это каким образом?

— Ну как же? Восемь тысяч завхозу за ремонт и двадцать два косаря за телефон.

— Это что, так дорого телефон стоит? — сделал удивленный вид Болтнев.

— А то вы не знаете! — подыграл ему Гриша.

— Фонарик[144] дешевле! — поделился своими познаниями о ценах на черном рынке зоны начальник колонии.

— Это же не мой уровень, Сергей Александрович! — как бы обиженно отреагировал Григорий.

— Мы услышали друг друга, я надеюсь, — уже строго и по-деловому произнес Болтнев.

— Мне кажется, да, — ответил Тополев.

Гриша чисто из любопытства, какое будет решение суда по УДО для бугра швейки Пархоменко, дождался результата: его отпустили. Пошел в отряд, вспоминая «формулу успеха в ИК-3»: как только ты перестаешь быть нужным зоне, она тебя выпускает.

Вечером двадцать девятого марта к Грише подошел Леша Герасимчук и рассказал, что его вызывал старший опер Мешков и показал письмо из московского Перовского следственного комитета о том, что в 2004 году было совершено изнасилование в подъезде дома номер 2 по улице Челябинской и его ДНК и группа крови совпали. Оперативный сотрудник должен допросить Алексея по этому делу, и если тот напишет явку с повинной, то дело будет закрыто за истечением срока давности. Леша был в шоке и боялся, что его вывезут для проведения следственных действий и что это проплаченная акция от потерпевшей либо его конкурентов по бизнесу. Несколько ночей он не спал, занимался самоедством, замучил свою мать звонками и просьбами — одним словом, из-за нервов потерял несколько лет жизни. Конечно, он не совершал этого преступления, но о презумпции виновности хорошо помнил и усвоил это на собственной шкуре.

Шестого апреля наконец состоялся суд по УДО Григория, четвертый по счету. Колония его не поддержала, прокурор тоже был против досрочного освобождения. Тополев выступил в прениях с заранее заготовленной речью и прочитал написанное в тетради под запись видеорегистратора. Дежурный в комнате видеоконференцсвязи фиксировал все на видео для отчета в управу. Григорий сказал суду следующее:

«Исходя из текста статьи 79 УКРФ, осужденный подлежит условно-досрочному освобождению, если судом будет признано, что для своего исправления он не нуждается в полном отбывании назначенного судом наказания. Учитывается поведение за весь срок отбывания наказания, наличие взысканий и поощрений, отношение к труду и учебе. Начну с учебы в ПТУ-109: получены отличные отзывы и характеристики от преподавателей и ходатайства о поощрении. Труд: работал на швейном производстве, узнал все — от закройки до оверлока, являлся заместителем руководителя швейного производства, контролировал соблюдение технического процесса и выполнение плана, был уволен, в связи с чем подал исковое заявление в Рассказовский районный суд с требованием восстановить меня на работе. В ЛИУ № 7 был оформлен уборщиком, в действительности работал в клубе исправительного учреждения. Под моим руководством за полгода проведены шесть концертов, за что дважды подавались рапорты о моем поощрении. При моем непосредственном участии был полностью отремонтирован клуб — как внутри, так и снаружи. Дважды расписывался за поощрения, но, как видно из ответов администрации ЛИУ-7, из моего дела эти данные по неизвестной мне причине исчезли, о чем я собираюсь заявить в Генеральную прокуратуру, так как Тамбовская областная прокуратура по надзору за учреждениями не видит нарушений в курируемых ей учреждениях.

Теперь по поводу нарушений, три из которых допущены в Бутырской тюрьме, когда я еще не был осужденным. Исходя из приговора Замоскворецкого районного суда города Москвы, в срок отбывания наказания мне учли только срок пребывания в СИЗО, но никак не взыскания, полученные в первые два месяца содержания под стражей.

Взыскание, полученное мной в ИК-3, я оспаривал в прокуратуре по надзору, а теперь намерен оспорить в Генеральной прокуратуре, потому что считаю его незаконным.

А теперь опишу, почему, на мой взгляд, я не нуждаюсь в полном отбывании назначенного судом наказания.

Мне осталось менее шести месяцев до конца срока, у меня есть семья, трое детей, один из которых — инвалид первой группы, нуждающийся в постоянном уходе и внимании, есть место жительства по месту регистрации в Москве, я трудоустроен — сейчас работает несколько компаний, где я являюсь учредителем. После освобождения я буду полностью социален и полезен для общества.

И главный вопрос, который волнует меня больше всего: исправился я или нет?

Можно ли вообще исправить сорокалетнего мужчину, тем более находящегося в окружении коррумпированных сотрудников полиции, уголовно-исполнительной системы, вымогательства и угроз со стороны администрации исправительного учреждения и других осужденных, в месте, где тебя с твоей статьей 159 рассматривают как дойную корову? А если ты отказываешься платить, то система проявляет себя сполна: появляются взыскания, не выписываются, а то и просто исчезают поощрения, увольняют с работы — все делается для того, чтобы доказать, что с системой бороться бесполезно.

А для меня исправление — это правопослушное поведение и борьба с нарушением закона в рамках правового поля. Но каждый должен сам решить для себя, является ли он частью криминальной коррупционной системы или он на стороне закона и правды».

Суд ожидаемо вынес постановление об отказе Тополеву в условно-досрочном освобождении. Из девятнадцати человек, подавших ходатайства в марте, освободили только двоих. Статистика безрадостная, особенно для режимного восьмого отряда. Гришу успокаивало только то, что осталось сидеть ровно шесть месяцев, или двадцать пять понедельников, или сто восемьдесят три дня.

***

С третьего апреля Григорий с соотрядником Шиндяпиным начали ходить на заготовку. Работа была несложная, но ответственная. Нужно было за полчаса до приема пищи прийти в столовую, получить на раздаче огромные кастрюли с едой, чайники с напитком, посуду и столовые приборы, сервировать столы, закрепленные за восьмым отрядом. В будни на обед и ужин эту процедуру приходилось выполнять два раза: сперва для промочных, а затем — и для барачных.

Вова Алымов — предыдущий заготовщик — обнаглел в конец и требовал от мужиков за свою работу по десять сигарет в месяц, и когда не все сдавали, то грозился больше не ходить на работу, оставив всех с пустыми столами. На очередном собрании в ПВРке вопрос поставили ребром. В итоге к Грише поступила коллективная просьба взять заготовку под свой контроль. За неделю его работы порции заметно увеличились, появился чай на обед, добавка для работяг. Все были довольны и постоянно благодарили.

Восьмого апреля перед отбоем в образцово-показательном отряде неожиданно для многих всех вдруг собрали в ПВРке — большой комнате для просмотра телевизора и проведения культурно-массовых мероприятий. Недавно прибывшие в колонию отбывать наказание парни инициировали разбор полетов и вынесли на обсуждение три вопроса: воровство продуктов из холодильников и из баулов по ночам; чрезмерные поборы за статью 106 — уборка барака и территории; незаконные требования от завхоза отряда скидываться на ремонт помещения.

Пару дней новенькие консультировались с недовольными мужиками, информированными зэками и другими платежеспособными сидельцами. Выяснилось, что в других отрядах мужики скидываются в два раза меньше, а завхозы платят уборщикам в два раза больше. Постановили между собой, что всем теперь надо скидываться не по блоку хороших сигарет, а только по половине, и завхозу платить так: уборщикам — по пачке в день, фишкарям — по три пачки в неделю, два блока сигарет в месяц — заготовщикам в столовой, два блока — в баню за бытовую химию и моющие средства, пять блоков в месяц — мусорам на вахту. Итого получалось тридцать блоков сигарет с барака.

Завхоз восьмого отряда Давыдов, поначалу избегавший приходить на общее собрание, услышав, что его резко обрезают в доходах, примчался. Стал угрожать местью со стороны администрации колонии и требовать оставить все так, как было раньше; а если они поступят, как решили, то он закрутит режим, обяжет всех убираться по сто шестой — в общем, всячески цеплялся за свою привилегию собирать деньги и сигареты. Даже вызвал на помощь местного каратиста и своего вечного прихлебателя Мельникова из клуба. Когда же Паша Климов потребовал от завхоза отчитаться по тратам, выяснилось, что он может подтвердить только расход восьми блоков сигарет на уборщиков и фишку, а остальное якобы уходит на вахту, а это тридцать пять — сорок блоков. Естественно, ему не поверили. Он попросил дать ему месяц, чтобы успеть подготовиться. На том и порешили: никто не платит Давыдову, пока он не отчитается.

Гриша, конечно, поддержал справедливые требования новичков, чем нажил себе врагов в лице каптерочных активистов. Они до двух ночи обсуждали ситуацию, ругали Давыдова за то, что не смог отстоять их сигареты, излишки, продукты от баландера за эти сигареты, деньги на ставки у букмекера и телефон. Все ждали ответных шагов от завхоза и его команды.

Чтобы не доводить конфликт до открытого противостояния, Тополев и Переверзев, старшие из заговорщиков, решили на следующий день переговорить с начальником отряда и довести до его сведения точку зрения большинства. Переверзев пообещал отряднику за поощрение полностью взять ремонт в бараке на себя, чем вызвал негодование активистов, рассчитывавших на поступления средств от сидящих по статье 159 за ремонт: минимум по десять тысяч рублей с каждого. Сергей прикинул в уме свои возможные траты, учитывая, что барак капитально отремонтировали прошлым летом, и посчитал эти расходы несущественными и вполне сносными.

На следующий день Григория вызвали на вахту к Измайлову. Когда он входил в здание, оттуда выскочил Давыдов, но, увидев Гришу, забежал обратно и скрылся в кабинете у оперов.

Тополев зашел в кабинет Ильяса. Там, кроме него, был и зам по БОР Карташов. Измайлов сел за стол и начал в своей излюбленной манере надменно поучать:

— Ну что ты, Тополев, опять хуевертишь? Тебя никто не трогает, пишешь всякую хуйню, жалуешься! Так тебе и этого мало? Народ мутишь в бараке, против завхоза настраиваешь? Что тебе не сидится спокойно?

— А что случилось? — с еврейским акцентом поинтересовался Григорий.

— Что за собрание ты там собираешь в отряде? На неповиновение осужденных подбиваешь?

— Отнюдь, совсем наоборот! Мужики решили скидываться не по десять пачек, а по пять, потому что завхоз якобы носит на вахту тридцать два блока сигарет ежемесячно в виде взятки, а мы считаем, что это многовато.

— Нам ничего не носят, никаких сигарет! — повысил голос почти до крика Ильяс.

— Тогда могу предположить, что Давыдов готовится к побегу. А зачем ему еще почти сорок тысяч рублей в месяц? А это уже ваша головная боль!

— Все, Тополев, иди отсюда! Надо будет — еще вызову, — махнув рукой на Гришу, оборвал беседу Измайлов.

На обеде в столовой Григорий сообщил об этом разговоре мужикам с промки, и они предложили пойти в пятый отряд к смотрящим и сдать козла со всеми потрохами, но Гриша отказался.

В этот же вечер перед проверкой Тополева вызвал к себе начальник отряда и показал акт № 1493 от 6 апреля 2017 года от дежурного помощника начальника колонии Кравенца о нарушении передвижения групп осужденных по территории, а именно: Тополев Г. В. к 18:30 прибыл в столовую на ужин вне строя отряда, чем нарушил правила внутреннего распорядка.

Григорий объяснил, что этого не может быть: он работает заготовщиком и в это время накладывал кашу работающим в промышленной зоне соотрядникам, то есть никак не мог двигаться вне группы осужденных. Отрядник внимательно выслушал и пообещал выяснить все у Кравенца. На следующий день он развел руками и сказал, что ничего сделать не может: Григория запечатлела внешняя камера, а раз на нем не написано, что он заготовщик, да и вообще нет такой должности, то такое взыскание не отбить.

Тополев написал объяснительную, что не согласен с взысканием. Он с третьего апреля работает заготовщиком без оплаты труда. Объяснил, что входит в его обязанности, что он делал шестого апреля в 18:30 и почему никак не мог нарушить правила внутреннего распорядка. На акте начеркал, что с ним не согласен, и поставил свою подпись. На словах через начальника отряда Хазиева передал на вахту, что будет опротестовывать этот акт в прокуратуре и в суде, а в случае получения выговора объявит голодовку до тех пор, пока не будет проведено объективное и независимое расследование данного инцидента. Хазиев пообещал все передать и постарался успокоить Гришу: мол, данный рапорт еще не подписан Пузиным и Болтневым, а значит, выговора как такового еще нет; но, если они подпишут, он обязательно уведомит; а если начальник захочет вызвать Григория по этому поводу, он тоже сообщит.

После ужина Давыдов сообщил Грише, что замначальника колонии по воспитательной работе Пузин уволил его с должности заготовщика. До этого, перед вечерней проверкой, на глазах отрядника он попытался спровоцировать Тополева на драку. Устроив громкий скандал, завхоз утверждал, что Гриша ходит по всему лагерю и клевещет на него, обвиняя в стукачестве, а он оперативникам Тополева не сдавал и вообще не такой, каким его многие считают. Затем в порыве гнева неожиданно схватил Тополева за отвороты куртки и пытался вывести из себя. Григорий демонстративно положил руки в карманы брюк и спокойно ответил, что ему на Давыдова наплевать и во вранье он никогда замечен не был, в отличие от некоторых. В результате конфликт был исчерпан, завхоз и начальник отряда не получили желаемой для них драки, а Гриша — ШИЗО или еще чего похуже.

Двенадцатого апреля в колонию приехала общественная наблюдательная комиссия из Тамбова, поэтому восьмой барак начали вылизывать с раннего утра. Всех работяг выгнали на промку, а остальных — на улицу. В очередной раз выдали новые чистые простыни и наволочки для показухи, потом, после их отъезда, все забрали.

Гришу снова вызывал Хазиев: достал рапорт о взыскании, показал, что он перечеркнут и не подписан руководством, и сообщил, что Пузин отменил его лично. Тополев ответил, что это справедливо. Отрядник сказал, что есть одна просьба: не задавать никаких вопросов членам комиссии. Гриша пообещал: он и сам не хотел с ними связываться, понимая всю никчемность и бесполезность приезда оэнкашников. Что и подтвердилось, когда они зашли к ним в отряд — шестеро стариков и две женщины средних лет: люди из прокуратуры, офиса представителя президента по правам человека, Министерства здравоохранения, Министерства образования и науки, УФСИН, соцзащиты и батюшка из церкви. Сопровождал их лично Болтнев.

Всех осужденных отряда собрали в ПВРке. Самых красивых посадили в первые ряды, как и Григория. Группа проверяющих встала перед зэками, сидевшими на скамейках, в шеренгу, и все стали смотреть друг на друга, как в зоопарке. Болтнев рассказал красивую сказку о том, как здорово осужденным сидится в его колонии, что если контингент не хочет есть гречку, рис или картошку с мясом в столовой, то может пойти в магазин и купить шашлык, который стоит гораздо дешевле, чем в местном придорожном кафе. Утверждал, что восьмой отряд, оказывается, водят в баню, в бараке есть горячая вода, а на промке высокая зарплата. Все звучало так красиво, что один из гостей спросил: «А может, не надо им так много хорошего? А то они снова захотят в тюрьму сесть!» Гриша молчал, как и обещал Хазиеву, и даже когда предложили, не стесняясь, задавать вопросы комиссии, никто не осмелился открыть рот. На этом встреча закончилась: отчеты, без сомнения, будут написаны правильные. Их неприкрытый восторг от наличия у зэков шконок на всех и горячей воды снял все вопросы.

Общие протесты и собрания в восьмом отряде не прошли даром, и в пятницу во время построения Хазиев объявил, что распоряжением полковника Глухих из Тамбовского управления ФСИН Давыдова сняли с должности завхоза. Временно исполняющим обязанности был назначен Женя Арефьев — молодой боксер, сидящий за изнасилование. Он тем же вечером послал свою шестерку Ретунского собрать деньги на фишку — по пачке с носа. Тополев напомнил ему, что договаривались по пять пачек на все. Женя пояснил, что все прежние договоренности отменяются, заново собрал жителей барака и объявил прежние условия игры: блок плюс пачка. Все молчали, вопросов не задавали. Гриша тоже не полез в бой, поразмыслив, что если это никому не надо, то зачем впрягаться одному ему. Психология толпы уже им завладела, тем не менее он отказался сдавать сигареты без объяснения причин.

В субботу утром его переложили на пальму — верхний ярус кровати, а на его месте разместили Рашида — молодого культуриста из Питера. Это было сделано целенаправленно. Во-первых, на нижних шконках отдыхали уважаемые и авторитетные заключенные, и перевод наверх автоматически понижал статус человека и ухудшал отношение остальных к нему. Такое неоправданное действие со стороны активистов отряда не должно было остаться для Григория без внимания и предполагало от него соответствующих поступков. И, во-вторых, по мнению нового завхоза, если вдруг Гриша захочет выяснить отношения, то столкнется с сильным противником. Рашид Пашаев поступил по-человечески: он подошел к Григорию на улице и предупредил о вынужденном переезде, сказав, что это не его инициатива и что если Гриша порешает с завхозом, то он с удовольствием перенесет свои вещи обратно. Дескать, он уважительно относится к Григорию и не хочет ссориться из-за пустяков.

Тополев быстрым шагом настиг начальника отряда, собирающегося уходить на вахту, и поинтересовался, почему его вдруг переложили на менее удобное верхнее место. Тот ответил, что это его распоряжение. Гриша уточнил причину и получил неожиданный ответ:

— Потому что ты балласт: нигде не работаешь, отряду не помогаешь, — заявил Хазиев.

— Вы прекрасно знаете, почему я не работаю! — стараясь сдержаться, несмотря на нахлынувшие на него эмоции, почти выкрикнул Григорий. — А отряду за эти годы я помог материально на много десятков, а то и сотен тысяч рублей. Про нематериальную помощь я вообще промолчу: устанете слушать.

— Ну, а сейчас ты не хочешь сдавать на сто шестую и на ремонты? — спокойно спросил Хазиев, стараясь его успокоить.

— То есть если я сдам деньги на ремонт и сто шестую, то меня переложат обратно и не будут третировать? — уже намного тише и не так раздраженно спросил Тополев.

— Конечно!

— Но это же вымогательство получается? — чуть не засмеявшись, уточнил Григорий.

— Я у вас деньги не вымогал! — испуганно отреагировал Хазиев.

— Именно этим вы сейчас и занимаетесь! Не надо меня трогать — как то говно, и я вонять не буду. Дайте досидеть спокойно до звонка.

— Пойдем, покажешь мне, где ты лежал и куда тебя переложили.

Они зашли в спальное помещение, и Гриша показал, где спал четыре месяца до этого и куда его переложили без согласия. Было понятно, что Хазиев впервые видит его шконку, но тот с невозмутимым видом сказал:

— Вот это ваше новое спальное место, и я как начальник отряда приказываю вам отдыхать здесь.

— Я вас понял. Тогда я оставляю за собой право написать на вас заявление о вымогательстве.

Гриша взял лист бумаги и сгоряча написал заявление на имя Болтнева со всеми подробностями, фамилиями и суммами, а затем передал эту бумагу на вахту дежурному под роспись. Ждать пришлось недолго. Через пять минут Тополева уже вызвали. Когда он выходил из калитки локалки отряда, то столкнулся с Лешей Ермаковым, который возвращался с вахты воодушевленным и немного загадочным.

Алексей был молодым, крепким парнем из новеньких. Он был местным, тамбовским, и так же, как вся молодежь отряда, выступил единым фронтом против беспредела активистов. Вместе с Гришей принимал участие в подготовке того самого рокового для прежнего завхоза собрания, разрабатывал новые правила и бюджет ведения общего хозяйства. В какой-то момент он вдруг отошел от разборок и как будто сдулся, оставив Гришу практически в одиночестве в этой незримой борьбе.

— Не гони волну, Гриша, — тихо попросил его Ермаков.

— Чего? — резко и яростно переспросил Тополев.

— Не торопи события и не подставляйся. Скоро все изменится в лучшую сторону. Поверь мне!

— Я никому не верю! Я сам за себя, потому что за меня никого нет! — с обидой ответил Григорий и пошел дальше, в сторону административного здания.

В кабинете начальника оперчасти его раздели донага, обыскали одежду, снимая все на видеорегистратор. Измаилов вместе с начальником отдела безопасности с таким рвением шмонали Григория, что тот вслух предположил, не хотят ли они ему чего-нибудь подбросить.

— За кого ты меня принимаешь? Ты кого во мне увидел? — обиженно залепетал Ильяс.

— В первую очередь — сотрудника ФСИН и опера. Но если вы не такой, то, значит, мне повезло, и теперь я буду знать, что вы — приличный человек.

— Одевайся! Все чисто! — скомандовал Измаилов.

— А что вы хотели у меня найти? Записывающее устройство в жопе или видеокамеру в левом соске? А может быть, диктофон в одежде? Что?

— Одевайся, я сказал! — со злостью продолжил Ильяс. — Процедура такая.

Затем он дал Грише бланк опроса и попросил написать объяснение по факту вымогательства, засняв на камеру устное и письменное подтверждение случившегося с ним преступления со стороны ответственного сотрудника колонии. Тополев подробно описал свою позицию, по просьбе опера, указав место, время, свидетелей и обвиняемых им лиц.

— Предупреждаю тебя о статье Уголовного кодекса о даче ложных показаний, — сказал Ильяс. — Если не найдешь как минимум двух свидетелей, то я разверну это дело против тебя. Тебе дадут еще как минимум год. Ну, не год, но точно дадут! Показательно, для острастки остальных. Твое заявление точно пойдет в следственный комитет, поэтому готовься к новому сроку. А пока, возможно, придется тебя в ШИЗО сажать. Иди в коридор.

Тополев вышел и пошел в сторону вахты, но Измаилов его окликнул и вернул обратно в кабинет.

— Стой пока здесь. Я дочитаю твое объяснение.

Изучив весть текст до конца, он посмотрел на Григория с укором и отправил в отряд.

Восьмой уже гудел, как улей. Все были в курсе случившегося, и по бараку носились сдвоенные чувства страха и уважения.

На следующий день Гришин соотрядник Шандыбин пригласил его поговорить. Он рассказал, что ходил на черную сторону и поделился новостями о произошедшем в их отряде с блатными. И теперь опасается, что Григория могут избить, опустить или еще чего хуже. Ему обосновали, что против зеков нельзя писать заявы — даже против козлов. Тополев его успокоил, объяснив, что написал заявление только на отрядника, а завхоз и его прихвостни — лишь инструменты для получения материальной выгоды или запугивания контингента. Это пояснение слегка привело Шандыбина в чувство, и все же на нем не было лица, а руки тряслись. Он явно переживал, что своим желанием помочь Грише оказал ему медвежью услугу, и решил хоть как-то исправить ситуацию.

После утренней проверки Шандыбин пригласил Леху Герасимчука поиграть в нарды, после чего Алексей прибежал к Тополеву и предложил свои услуги в посредничестве между ним и начальником отряда.

— Я сейчас же пойду к Хазиеву и от своего имени предложу уговорить тебя забрать заявление взамен на гарантии отсутствия у тебя неприятностей, — вкрадчиво и по-доброму сказал Леша.

— Я согласен и без предоставления гарантий, так как прекрасно понимаю, что отрядник мне их дать не сможет, — согласился, недолго думая, Тополев. Он и сам уже начал переживать, что дал волю эмоциям и запустил малоприятный для всех процесс.

Герасимчук скоро вернулся и отчитался.

— Хазиев сам не хочет скандала и разбирательств, поэтому предложил в понедельник пойти вдвоем с тобой к Болтневу и забрать заявление. Просит тебя извиниться перед начальником колонии и объяснить, что ты написал заявление на нервах и все изложенное там — неправда, а ты раскаиваешься.

— Хорошо, я согласен, — подтвердил Гриша и пожал Герасимчуку руку в качестве одобрения сделки.

— Отрядник еще сказал, что уже подготовил для тебя взыскание, а может, и водворение в ШИЗО за отказ выполнять сто шестую, которая у тебя по графику в субботу. В случае твоего согласия он это все порвет и забудет.

— Прекрасно, — продолжая улыбаться, сказал Григорий и снова пожал руку Герасимчуку.

— Он еще постарается договориться на вахте, чтобы у тебя не было неприятностей, — закончил доклад Леша и пристально посмотрел в глаза собеседника.

На этом и поставили многоточие на радость Шандыбина, Герасимчука и отрядника. Алексей еще раз сходил к Хазиеву для закрепления результата и доложил, что на их уровне все оговорено, осталось дождаться понедельника и решения Болтнева.

Как только восьмой отряд вышел на обед, к Тополеву подбежал взволнованный Витя Рожков, знакомый из тринадцатого, и по секрету сообщил последние и очень важные, на его взгляд, новости.

— Послушай, я тут краем уха слышал, что в Кремле[145] готовится операция по твоему въебу[146], — тихо, почти шепотом сообщил Виктор.

— Не в первый раз, Витюша, не в первый раз… — равнодушно отреагировал Григорий.

— Как знаешь! Наш завхоз Кирюша сильно колготится со своим интересом откусить хоть что-нибудь от тебя при разборке. Болт и Карташов вызывали Жукова на вахту по поводу трех кур, что вы купили у баландера в обход разрешения блатных. А его самого- баландера — дернули в пятый, и он после определенного нажима сдал тебя. А еще у них там информация, что эти куры отлетели при шмоне в восьмом, поэтому и такой кипеж вокруг этих кур.

— Витя, кажется, ты все перепутал! — громко и задорно ответил Тополев. — Я реально удивлен этой движухе, если она действительно имеется, потому как история с баландером, который сам предложил мне и Жукову купить у него три курицы за пятьсот рублей и тем самым помочь ему закрыть долг, яйца выеденного не стоит! Если он сдуру не согласовал свои действия с блатными, то это его проблема, раз он живет по понятиям и подчиняется этой черной шушере, а мне и завхозу карантина Жукову насрать на их движуху, и спрашивать у кого-либо разрешения мы не собираемся и никогда не станем. Это рынок! Есть продавец и покупатель. Покупателю пофиг, откуда взялся товар, а продавцу плевать на то, откуда взялись бабки: главное — сделка. А что касается шмона… Кто-то, наверное, хочет прикрутить небрежное отношение к запретам? Так история этих кур проста: баландер отдал их нам на ПФРСИ, когда развозил баланду, и мы их тут же вместе с Жуковым превратили в жаркое, которое вечером чудесно съели, пригласив на трапезу еще шесть человек. Эти птички никогда в отряд и не попадали, а значит, отлететь на шмоне не могли. Понимаешь?

— На этом и стой! — поучительно и важно разъяснил Виктор. — Кто бы ни спрашивал, менты или кенты, так и говори, как мне рассказал.

— Слушай, Вить, я не собираюсь ни с кем ничего обсуждать. А если кто спросит, то пошлю на хер без зазрения совести. Я прекрасно понимаю, что это интрига Давыдова и нашего нового завхоза. У них не получилось сломать меня в отряде, так они решили зайти через Кремль… Главное, чтобы их самих туда не подтянули за беспредел! — Гриша специально говорил с Рожковым громко, чтобы дневальный восьмого и прихихешники завхоза слышали все и могли подробно передать разговор своим сюзеренам.

В понедельник с утра Тополев зашел в кабинет к Илье Андреевичу Хазиеву, и они вполне себе по-доброму пообщались. Стало ясно, что оба были неправы, погорячились и теперь вдвоем надо было выходить из дурацкой ситуации. После проверки в отряд пришел оперок Виталик, курирующий восьмой, посидел в кабинете отрядника, а затем заглянул в ПВРку, где находилось большинство не работающих на промке мужиков. Постоял перед телевизором секунд двадцать, громко произнес Гришину фамилию и стал ожидать ответной реакции. Тополев отозвался, и Виталик попросил ненадолго пройти вместе с ним — поговорить.

Они спустились на улицу и остановились у входа. Оперативник был спокоен и вежлив.

— Поступила информация, что вы являетесь дестабилизирующим фактором в отряде. Поэтому у меня, курирующего ваш барак оперативного сотрудника, есть право перевести вас, Григорий Викторович, в другой отряд. В седьмом освобождается заготовщик, и я могу трудоустроить вас на его место.

— Спасибо вам большое! Но меня все устраивает и в восьмом отряде. Мне тоже осталось сидеть совсем немного — пять месяцев, и я хочу спокойно их отбыть без скандалов и разборок.

— Что вам для этого нужно?

— Мне нужно, чтобы никто не доставал меня с требованием денег и материальной помощи отряду. Я уже не одну сотню тысяч вбухал и здесь, и на семерке, а в ответ получил только неприятности. Я с удовольствием спокойно досижу в своем любимом отряде без скандалов и жалоб с моей стороны, меня будет не видно и не слышно. Но я прошу вас поговорить с вашими подопечными активистами, чтобы они от меня отстали со скидыванием и материальной помощью.

— Я вам обещаю, что больше к вам никто с этим вопросом не обратится. Если вдруг кто-нибудь захочет от вас денег, подойдите ко мне на вахту, и я решу этот вопрос.

— Спасибо вам большое! Я считаю, мы договорились. Со мной больше проблем не будет, — торжественно пообещал Тополев и пожал оперу руку.

Они оба были довольны разговором: у молодого сотрудника оперчасти появился сильный козырь в виде договоренности и полюбовного решения вопросов с самим Тополевым, а у Григория — надежда на бескровное решение внезапно свалившихся на него проблем. Активисты восьмого, наоборот, были сильно раздосадованы, что не смогли избавиться от движущей силы недовольных масс и после разговора с опером сникли и загрустили.

Минут через пятнадцать после этого разговора Гриша вместе с Хазиевым пошли на вахту. По дороге отрядник еще раз объяснил диспозицию.

— Заходим к начальнику, я докладываю ситуацию: говорю, что ты погорячился, хочешь забрать заявление и попросишь прощения, а я со своей стороны ходатайствую, чтобы все это было без последствий, — четко и внятно произнес Илья Андреевич и внимательно посмотрел на Григория.

Тот утвердительно кивнул и улыбнулся в знак полного согласия.

На вахте утро понедельника — полная вакханалия и жуткое столпотворение. Суды по видеоконференции, сдача-приемка смены, распределение карантина, завод осужденных на длительное свидание… В коридоре было не протолкнуться от ждущих своей очереди зеков и бегающих по делам сотрудников администрации. Отрядник юркнул в кабинет Измайлова, где заседала вся верхушка колонии, и распорядился, чтобы Гриша ждал в коридоре. Его не было минут пятнадцать. За это время в комнату постоянно входили и выходили по срочным делам офицеры вахты. Хазиев вернулся и скомандовал «уходим», и они вышли на улицу.

— Там сейчас не до нас! — выдохнув с облегчением, произнес Хазиев. — Я все объяснил, как мы договаривались, что ты раскаиваешься и хочешь забрать заявление, что попросил у меня прощения, так что иди в отряд. Болтнев сказал, что инцидент считает исчерпанным и просит тебя больше никуда не писать и не жаловаться.

С этим Тополев и ушел. Драконья стая активистов была окончательно разочарована, Леша Герасимчук с Шиндяпиным — счастливы, остальные соотрядники разбились на сочувствующих и безразличных.

Но на этом история не окончилась. После обеда Измайлов вызвал Шандыбина, Лешу и Тополева к себе. С первых он взял объяснение о том, что они ничего не слышали ни о каких вымогательствах, а у Гриши Наилич решил попить кровь сполна за все те неудобства, которые он ему доставил во время своей отсидки. Во-первых, начальник оперчасти не позволил порвать заявление и объяснение, во-вторых, вспомнил все свои обиды. Григорий несколько раз предлагал ему еще раз закрыть вопрос так, как они договорились с Хазиевым, но начальник оперчасти был непреклонен и отправил Гришу в отряд, предложив прийти для продолжения разговора в девять вечера.

Перед отбоем спектакль продолжился. В присутствии еще одного опера Ильяс десять минут корил Гришу за все пережитые по его вине моменты. Не желая рвать заявление, он апеллировал тем, что тот может снова взбелениться и опять начать жаловаться. Что беспредела в зоне не было и не будет, поэтому того же хочет и от Тополева. Григорий предложил написать расписку о том, что больше не будет жаловаться. Измаилов оценил шутку и еще раз пожурил Тополева за отнятые у него годы жизни и седые волосы на голове, предложив продолжить разговор в среду.

Во вторник на вахту снова дернули Герасимчука: настойчиво интересовались планами его семейника — не хочет ли тот снова жаловаться, причиной последнего скандала и тем, с кем еще Тополев общается в отряде. После возвращения Герасимчука немедленно попросил зайти на беседу отрядник и поручил лично присматривать за Гришей.

— Раз вы вместе гуляете на улице и больше всех общаетесь, прошу вас: если вдруг у Тополева изменится настроение, и он захочет куда-нибудь писать, жаловаться или что-то в этом роде, сразу сообщите мне, чтобы мы вместе могли купировать эти проблемы и не доводить до новой беды, — взволнованно и уважительно попросил Алексея Хазиев.

В тот же день начальник колонии пришел с обходом в восьмой и сел рядом с Гришей на скамейку в ПВРке, заговорив с присутствующими в комнате по душам.

— Как вам питание в столовой?

— Гораздо лучше, чем было, Сергей Александрович! — уважительно ответил Шандыбин.

— Ну, а вообще? Как в целом жизнь в нашей колонии? Есть ли замечания, просьбы? — продолжил начальник.

Все молчали. Григорий с удовольствием наблюдал за происходящим со свойственной ему циничной улыбкой на лице.

— Ходите ли вы в баню? — спросил Болтнев присутствующих и посмотрел на Тополева. — А вы, Григорий Викторович, посещаете банный комплекс? И не берут ли с вас за это деньги? Не вымогают ли?

— Я посещаю, в отличие от остальных. Денег не просят, — подыгрывая Болтневу, ответил Григорий.

— Это ведь прекрасно, когда не вымогают, правда? — улыбаясь, шутил начальник колонии. — А почему вы все не ходите на работу? — спросил он, посмотрел на Гришу и уточнил: — Кроме тех, кому осталось мало сидеть? — И, не дожидаясь ответа, утвердительно сказал, что надо выходить трудиться на промку.

После этого отрядник с каждого безработного взял заявление о приеме на работу.

Вечером стало известно, что новым завхозом Болтнев назначил Алексея Ермакова. Всех прежних активистов — Ретунского, Арефьева и Мельникова — тем же приказом перевели в десятый к Матвею Жмурину, оставив в бараке только Давыдова, который перед всем отрядом торжественно поклялся стать паинькой и взял на себя ответственность по ночному дежурству в бараке. Скорее всего, эту троицу и оставили бы в восьмом, но последней каплей стал конфликт с избиением молоденького паренька Эмина Алиева. Ретунский и Арефьев сильно избили его, повредили лицо, и того без сознания отнесли в медсанчасть, где наложили не один десяток швов.

Денису Мусатову, которого еще несколько месяцев назад также сняли с должности завхоза восьмого и выдворили в тринадцатый, запретили посещать образцово-показательный отряд под угрозой ШИЗО. Когда разогнали всю шушеру, сразу стало тихо и спокойно. Мужики выдохнули. Из холодильников и баулов перестали пропадать продукты и вещи, нервозность и недовольство порядками ушли в прошлое, и отряд зажил спокойной и размеренной жизнью. Правда, троица активистов долго упиралась и не хотела переводиться, понимая, какая участь уготована им на черной стороне — как козлам и крысам. Они вели закулисные переговоры, ходили на вахту к знакомым операм, писали заявления о том, что боятся за свою жизнь в случае перевода и просят оставить их в восьмом отряде, но начальник колонии был непреклонен: все в десятый!

В десятом же Жмурин собрал ПВРку[147], предупредил всех о предстоящем переводе и строго-настрого указал: если кто-нибудь подаст новеньким руку или встанет на их сторону, то превратится в его личного врага. Об этом, естественно, стало известно всем. Больше всех испугался Ретунский, который прекрасно знал, что бывает за рукоприкладство на черной стороне. Арефьев, боксер и не шибко умный парень, был уверен в себе, а еще больше — в Хабаре, смотрящем за третьим бараком и его другом по свободе, считая, что тот, если что, ему поможет. Мельник вообще не верил в свой перевод и спокойно отшучивался по этому поводу. Но в первый же рабочий день после длинных майских праздников всех троих вызвали на вахту, приказали собирать вещи и двигать с машками[148] в сторону десятого барака.

Арефьев с Мельниковым пошли, а Ретунский устроил настоящую истерику. Он побежал на вахту — просить отменить приказ, потом вернулся в отряд и умолял Леху Ермакова пойти с ним к Измаилову и уговорить не переводить, но все было тщетно. Ретунского спасло только то, что недавно он был назначен завхозом барака специальных условий содержания, и Пузин, его непосредственный начальник, заступился за него, понимая, что может потерять сотрудника после первой же ночи в десятом отряде. Там Ретунского ждали больше, чем кого-либо другого: легкий мордобой без оставления синяков и затем тряпка, швабра и ведро с водой до конца срока — вот реальное наказание за рукоприкладство на зоне. Но Ретунский смог избежать этой участи и перешел в тринадцатый под крыло Кирюши и Мусатова. Об этом узнал Мельник — и тут же побежал договариваться с завхозом красного отряда о переводе к нему ночным дневальным. Арефьев не стал оставаться в десятом на ночь и сбежал спать в первый, за что на следующий день уехал в ШИЗО на пятнашку, так как, видимо, Хабар не смог помочь или не решился вставать против Матвея.

На следующий вечер в восьмом отряде появился сам Матвей Жмурин вместе с несколькими качками из своего окружения и собрал всех жителей барака в ПВРку. Он был очень важен и заносчив.

— Кто-нибудь меня не знает? — спросил он, встав на маленький парапет перед телевизором напротив сидящих.

— Нет, не знаем! — специально ответил Саша Шиндяпин, прекрасно понимая, кто перед ним.

— Меня зовут Матвей Романович, — надменно и с чувством явного превосходства начал монолог Жмурин. — Я пришел от положенца и с разрешения администрации. Пришел поговорить с вами и донести, что рукоприкладство возможно только с разрешения пятого отряда, а если кто-то не понял, то придут вдесятером и объяснят, что интриганство хуже блядства! Также хочу напомнить, чтобы вы не покупали поощрение у зеков, например, у Тимонина, и потом не бегали жаловаться, потому что это кидок. Требую, чтобы вы помогали новому завхозу и сдавали деньги на сто шестую. Чтобы ходили в столовую и выходили на построение, так как сидите в режимном бараке и сами знали, куда шли. А теперь обращаюсь к тем, кто сбежал с черной стороны по разным причинам. Вам блатовать надо было там, а здесь уже поздно. Всем понятно?

Уставший от большого количества начальников и прочих выскочек, работящий народ восьмого отряда отреагировал на услышанное без симпатии к Матвею: взрослые мужики просто встали и вышли из комнаты, разойдясь по своим делам, а молодняк, немного поерзав на скамейках и утвердительно буркнув в ответ, тоже разбежался. Гриша также встал и, соединив кисти в приветственное рукопожатие, поднял руки над головой, поздоровавшись таким образом со Жмуриным, несколько раз мотнул ими в стороны, после чего вышел и направился на кухню пить чай и играть в нарды. Не принял народ Матвея как смотрящего за красной стороной! И даже в последующие дни этот визит мало обсуждался в кулуарах и практически не муссировался среди семейников и знакомых.

Эмина вернули в отряд через десять дней изоляции в санчасти — только после того, как он дал письменные показания оперативникам, что претензий к колонии не имеет. Тополева переложили обратно на нижнюю шконку, и все успокоилось.

Третьего мая из восьмого отряда отпустили по УДО троих: обиженного Садаева, Переверзева и Иванникова. Володя Иванников ушел досрочно, несмотря на наличие в его личном деле штрафного изолятора и нескольких взысканий, закрытых только в январе 2017 года благодаря четырем поощрениям, а главное — тесному сотрудничеству с управлением собственной безопасности ФСИН и сотрудниками ФСБ по делу бывшего начальника колонии Шеина. У Сережи Переверзева тоже были взыскания, но он работал с первых дней пребывания в колонии и, несмотря на прилежный труд, покупал себе поощрения за деньги, а за положительное решение суда вообще отдал полмиллиона. Садаева выпустили бесплатно, но он оставил всего шесть месяцев из присужденных ему пяти с половиной лет. Текст ходатайства и выступления в суде ему писал Гриша, и за это он был очень благодарен: уходя, совершенно бесплатно оставил ему свой мобильный, благодаря чему Тополев стал торговать на бирже, имея в заначке несколько десятков тысяч рублей, сэкономленных на питании. С появлением мобильника возникли и новые семейники, и еще большее уважение со стороны соотрядников, и просьбы позвонить.

Гриша с удовольствием откликался на запросы о дружбе и совместном ведении хозяйства на паритетных условиях от недавно заехавших молодых пацанов. Они интуитивно тянулись к бывалому взрослому мужчине, сильному физически и авторитетному в отряде. Ну, а Тополеву эту молодежь было проще правильно сразу воспитать и подготовить к тяготам лагерной жизни, чем потом вытаскивать из разного блудняка[149] и спасать от неприятностей, в которые они частенько попадали по неопытности.

После освобождения Переверзева в семейке Тополева и Герасимчука освободилось вакантное место, и они с удовольствием приняли к себе новичка Юнеса Нассер-Эддина Бэджу. У русской мамы и отца-алжирца получился очень симпатичный и умный сын. Благодаря родителям, с рождения Юнес говорил на трех языках: русском, арабском и французском, — поэтому после окончания языкового вуза он с успехом в свои двадцать четыре года давал частные уроки и был довольно популярен, особенно среди женщин, за что и поплатился четырьмя с половиной годами заключения по статье 132 части второй: «мужеложство, лесбиянство или иные действия сексуального характера с применением насилия или с угрозой его применения».

Интереснейшую историю он поведал Григорию, который думал, что за эти два с лишним года всего навидался и наслушался. Оказалось, что нет: Бэджу осудили за изнасилование пальцем или пальцами! Так как потерпевшая не поняла точно, то в приговоре суда именно так и звучало: «пальцем или пальцами». Потерпевшей была одна из учениц Юнеса — тридцатипятилетняя дама не самой приятной наружности, по мнению Беджу, пожелавшая выучить французский язык. Она влюбилась в учителя практически на первом же занятии и возжелала его как мужчину уже на третьем. Беджу был женатым человеком с восточными принципами и русской порядочностью, поэтому сразу обозначил рамки их отношений и тактично съехал с романтической темы в сугубо академическую плоскость. Но дама бальзаковского возраста не унималась, и Беджу пришлось грубо отказывать ей в близости и разрывать контракт на обучение. Тогда влюбленная женщина решила пойти на крайнюю меру и обвинила Юнеса в изнасиловании. По ее показаниям в Москве, рядом с метро Крылатское, он одной рукой за плечо нагнул ее, угрожая причинить увечья, а палец или пальцы другой руки ввел во влагалище, тем самым произведя с ней действия насильственного характера.

В этот день он действительно встречался с ней у станции Крылатское для получения денег за свои уроки. Она отдала ему всю сумму, но в очередной раз попыталась добиться близости и полезла целоваться, а он оттолкнул ее довольно грубо и ушел в метро. Это был разгар рабочего дня, множество видеокамер в округе, проходное людное место. Несмотря на это, обвинение не предоставило ни одной видеосъемки произошедшего, ни одного свидетельского показания и основывало свое обвинение лишь на словах потерпевшей. Естественно, никаких визитов к гинекологу после так называемого изнасилования не было, соответственно, и никаких подтвержденных врачами травм у женщины зафиксировано быть не могло. Во время суда, стараясь разобраться, было ли изнасилование вообще, на вопрос адвоката «Как обвиняемый получил сексуальное удовлетворение от содеянного?» судья на основании своих внутренних убеждений ответила, что после изнасилования тот вернулся домой и, по воспоминаниям, мастурбировал, тем самым получил сексуальное удовлетворение.

Полицейские во время следствия требовали у Беджу три миллиона рублей за закрытие дела, да и потерпевшая тоже хотела обогатиться за его счет, обещая отказаться от обвинений, но у Юнеса таких денег не нашлось, и он пошел на принцип, так как не был виноват. Теперь через Верховный суд требует отмены приговора. Жена его пока не бросила. После рассказа о приключившейся беде за ним закрепилось погоняло Не-пальцем-деланный.

Неожиданно оказалось, что Давыдов, Кононов и Тимонин украли общаковый ТВ-тюнер из клуба и установили его в телевизор восьмого отряда, при этом собрав с соотрядников деньги на покупку нового и его занос в зону с последующей установкой. Сумма получилась внушительной, но по рыночным ценам оправданной. Это выяснилось, когда тюнер неожиданно для всех сломался, и Юра-видокрут, стараясь его починить, обнаружил пропажу в своем ведомстве. Отряду еще повезло, что он не пошел на вахту доложить о случившемся, а то все могли лишиться телевизора насовсем. За этот поступок всю троицу подтянули в десятый отряд, где банда Матвея Жмурина показательно избила Тимонина так, чтобы у него остались синяки на лице, а остальных слегка, без фанатизма — без фингалов и кровоподтеков. Тимонину припомнили сразу все его прегрешения: использование гуаши вместо специальной краски при набивке татуировок, после чего у его клиентов возникали раздражения на теле и страшный зуд; отлетевшие по его вине мобильные в восьмом отряде; разводы зэков на деньги за поощрения и многое другое. Жмурин принимал непосредственное участие в издевательствах и избиении, получая неизгладимое удовольствие и животное наслаждение от ударов по телу и вида крови. Жестокость сжирает многих в тюрьме, особенно слабых духом.

На черной стороне из-за внутрилагерной инфляции, вызванной успешными действиями администрации колонии, резко подскочили тарифы. С черного барака теперь требовали не менее двадцати пяти тысяч рублей деньгами и пять блоков дорогих сигарет в месяц на общее, восемь тысяч на больничку, пятнашку — на телефонные карточки для воровских нужд или под крышу. Так что получалось пятьдесят-шестьдесят тысяч с барака в месяц и двадцать процентов с игры, а это еще как минимум двести тысяч рублей.

Для получения такой суммы смотрящие ежемесячно устраивали турниры по нардам и картам, а потом — и между бараками. Победители лагерного турнира получали разные призы: за первое место — большой смартфон за двадцать пять тысяч, за второе — смартфон поменьше за двадцать, а за третье место — фонарик, то есть кнопочный телефон без интернета, за десять тысяч рублей. Вход в турнир стоил тысячу, и можно было докупать еще девять «жизней» по пятьсот рублей. Такие карточные игры, как покер, сека или «тысяча», проходили ежедневно. Бо́льшая часть контингента черной стороны была задействована в игре. Всем предоставлялся разный денежный кредит в зависимости от имеющихся активов, а также лимит на разрешенный проигрыш. В конце каждого месяца зэки начинали бегать по лагерю и названивать родным и близким в поисках бабла на закрытие талана — общего счета по обязательствам за игру. Не имеющие возможности расплатиться продавали свои вещи, телефоны, умоляли друзей и уговаривали родителей прислать им деньги, чтобы не получить по морде и не быть признанным фуфлыжниками, не быть брошенными на тряпку или, того хуже, в обиженку.

Самое интересное, что смотрящий за бараком всегда закрывал возникшие минусы своими деньгами, чтобы его не разгрузили[150] с должности, а это зачастую серьезная потеря статуса и перспективы дальнейшего роста в воровской иерархии. Блатной выплачивает свои, а потом выбивает их из должников любым доступным для него способом. Хабар, один из самых башковитых среди всех смотряг, предложил ограничивать игроков до разумных сумм возможного проигрыша, но Кремль ответил отказом, ссылаясь на невозможность занижения планки по сборам, так как они сами перед ворами за эти сборы и отвечают — и сами же боятся быть разгруженными со своих блатных должностей. А еще нового положенца Авдея руководство колонии обязало отслеживать выплаты сидельцев по их долгам приставам и прочим судебным искам, поэтому денежная масса на черной стороне резко снизилась, что могло привести к обнищанию общака.

В конце мая Матвей Жмурин пригласил Гришу в гости на чай и поговорить. Тополев выждал паузу, умирая от любопытства, с одной стороны, и имея желание отомстить Моте за прошлые отказы в финансовой помощи, с другой. В воскресенье перед ужином, когда внимание сотрудников администрации к происходящему в лагере минимально, Гриша прокрался в десятый. Когда они зашли в кормокухню, все, кто там находился, тут же метнулись прочь при виде хозяина. Матвей предложил чай-кофе, но Григорий гордо отказался. Жмурин рассказал свою последнюю идею механизма вывода денег за рубеж через форекс-брокеров — именно ту, которую Тополев предлагал и описывал ему еще в августе 2015 года, когда только приехал в колонию. Он повторил ее слово в слово, как свою, выстраданную им идею, проверенную и неоднократно отшлифованную, и предложил Грише возглавить этот процесс: все создать и запустить, еще находясь в лагере, а после освобождения заняться этим бизнесом вплотную — с условием прокручивать не менее двадцати миллионов долларов ежемесячно.

— У меня нет никого, кто мог бы все это создать. И первый, кто пришел мне на ум, — ты! — важно сказал Матвей. — И только тебе я могу это доверить.

— А почему еще четыре месяца назад ты мне не верил, а сейчас вдруг только мне и можешь доверять? — ехидно и строго спросил Григорий.

— Ты у меня просил денег на игру на бирже, поэтому я тебе их и не дал. А это совсем другое дело, — оказавшись готовым к такому вопросу и ничуть не раздумывая, ответил Жмурин.

— Мне надо подумать до среды, — не желая связываться с криминальным бизнесом Матвея, но не обрубая возможность продолжения общения, ответил Тополев.

— Я не тороплюсь. Совсем. Вопрос, конечно же, срочный, но не горящий.

Ответ с просьбой подумать был для Гриши огромным личным прорывом: он хотел грубо отказать Матвею, тем самым спровоцировав конфликт, но сумел сдержаться, выиграв время поразмыслить и посоветоваться. Раньше он был резче и бескомпромиссней, чем частенько вредил сам себе, а теперь, после нескольких лет отсидки, набравшись жизненного и тюремного опыта, стал умнее и хитрее, а главное — научился говорить «нет» и в первую очередь блюсти свои интересы.

Перед отбоем Тополев рассказал о встрече со Жмуриным своему близкому на тот момент соотряднику — Гарику Матевосяну, который сразу же раскусил Мотю. Будучи сорокапятилетним умудренным опытом армянином, бугром цеха по приготовлению жареного мяса и салатов с пирожками, Гарик предположил, что Матвей хочет, чтобы Гриша ему все построил, раскрыл все секреты и ноу-хау здесь, в лагере, а потом бы он его кинул, как он обычно поступал со всеми своими партнерами и друзьями. Гарик посоветовал взять гонорар за работу вперед, если вдруг Григорий решится на совместный бизнес. Тополев согласился с предложением Гарика и в мессенджере написал Жмурину послание:

«Для меня возможны два варианта сотрудничества: первое — партнерские отношения со всеми вытекающими обстоятельствами, но это невозможно, так как мы друг другу не доверяем; второе — это рабочие отношения, то есть наем на службу с выплатой достойной зарплаты, четко поставленной задачей, вменяемыми сроками выполнения, премиальными и бонусами. Но и в этом случае, ввиду недоверия, приходится требовать аванса и гарантий. Других способов я не вижу».

Тем временем Тополев неофициально, но с согласия Болтнева устроился к Жукову помощником на ПФРСИ. Они вместе принимали этапы, расселяли новеньких по камерам и готовили их к распределению. Место было шикарное! Никто из сотрудников администрации не приходил в их барак, поэтому они не опасались шмонов и проверок, мобильный телефон всегда был под рукой, что позволяло Грише торговать на бирже весь день, рыскать в интернете и смотреть фильмы онлайн. По легенде Жукова он занимался подсчетом и учетом одеял, подушек и матрасов.

Пару раз на вечерней проверке в помещении, функционирующем в режиме следственного изолятора, дубаки спросили, что он тут делает, и, получив объяснение, успокоились. А после того, как Тополев подарил ДПНК Кравенцу текст своего былинного сказания «О холопе Гарике и Соловье Разбойко», вообще сыскал уважение и дружбу всех дубаков колонии. Кравинец даже разрешил Матевосяну вывести Гришу с утра, до развода, на промку к нему в цех — поесть жареной картошки.

Григорий был в бане, когда вдруг прибежал испуганный Костик — завхоз помывочной — со словами «Боря, срочно веди Гришу на вахту! Мне только что позвонил Кравинец и спросил, у нас ли Тополев, что он тут делает, и велел срочно идти к нему. Отмажешь его там, если получится!».

До этого дежурный помощник начальника колонии позвонил в отряд, разыскивая Тополева, и сказал, чтобы тот шел с вещами на вахту, чем вызвал кучу эмоций в бараке. Кто-то переживал за Гришу, а кто-то, наоборот, злобно ехидничал. Всем мил не будешь! Оказалось, что Гарик попросил Кравенца за своего нового друга Гришу, а тот рискнул и согласился, но за это решил поизгаляться, продемонстрировав все свое деревенское чувство юмора. Когда Григорий с Борей вошли в дежурную часть, то сразу успокоились, увидев довольного и сияющего Гарика, который пояснил, что это он таким нестандартным образом вызвал Гришу к себе в цех на завтрак.

— Какое отношение вы имеете к армянскому народу? — спросил Тополева в лоб Кравинец и захихикал.

— Я гражданин нескольких государств, подумываю и об армянском гражданстве, — не задумываясь, поддержал офицерскую шутку Гриша.

— Ну, такой сложный вопрос только через желудок решить можно! — согласился с ним Кравинец. — Иди, Гарик, корми его!

И они пошли. Григорий не был на промке полтора года, а как будто ничего и не изменилось: те же разруха и унылый пейзаж. И только цех Матевосяна выглядел прилично: чистота, как в операционной, все в белой плитке — от пола и до потолка, все работники — в белоснежных халатах, печи, коптилки, мангалы, плиты, разделочные столы, холодильники, кухонная техника и утварь как новенькие — в общем, красота неземная. А на полу и на всех свободных местах — ящики с курами. Больше всего Матевосян гордился лично сконструированной вытяжкой, благодаря которой неприятных запахов в помещении не было, хотя кур коптили почти круглосуточно.

Гарик приготовил шикарную жареную картошку с луком и салом. Было по-домашнему вкусно и по-товарищески приятно. Вот на таких маленьких радостях и строятся хорошие воспоминания о самых плохих местах и моментах в жизни!

— Как же вкусно, Гарик! — облизываясь, протянул свою тарелку для добавки Григорий.

— Кушай на здоровье! Я кавказец и люблю наблюдать, как люди едят мою стряпню. А ты ешь с таким аппетитом, что любо-дорого смотреть!

— Спасибо тебе еще раз за такой сюрприз с завтраком! Просто наслаждение! Ты, наверное, уже пресытился, раз ежедневно можешь все это себе позволить. А я по жареной картошке очень соскучился!

— Я на этих кур и шашлыки смотреть не могу! Три месяца работаю в цеху с утра до ночи. Мне это мясо уже поперек горла!

— Я так понимаю, что Бойко пообещал тебе с УДО помочь, если ты ему цех запустишь и все наладишь?

— Пообещал. Мы с ним договорились об этом еще год назад, когда я в третьем отряде был. Но он тут вдруг решил побороться за место начальника колонии — после того, как Шеина сняли не без твоей помощи.

— Да там и без меня фактуры на него было! — перебил Григорий.

— Не суть. В общем, влез Бойко в разборки за должность, а тут и зам по БОР Карташов решил, что это место ему интересно. Схлестнулись они, а пострадал от этой драки я! Опера скрутили меня — и на кичу: якобы за незастегнутую пуговицу. А там начали колоть на связь с Бойко, про наши схемы вывода прибыли и заработок на закупках мяса. Я, конечно, молчал, как рыба об лед, но крови они мне попили предостаточно. Три раза по пятнадцать и еще десять суток — в общей сложности пятьдесят пять дней в ШИЗО — не каждый выдержит. А потом в Тамбовский УФСИН назначили нового начальника управления из другого региона, и он решил поставить на нашу колонию Болтнева с восьмерки: они где-то пересекались по службе и сдружились. Бойко с Карташовым прокатили с высокой должностью, а меня за то, что я никого не сдал, через три месяца вернули руководить цехом. Сейчас эта история уже позабылась, страсти улеглись, но четыре взыскания у меня остались, и нужно время, чтобы их снять. Поэтому раньше, чем через год, и то в лучшем случае, не отпустят меня домой. А если бы этот индюк Бойко не влез в борьбу за власть, я бы уже дома был…

— «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь», — процитировал Грибоедова Гриша.

— Это точно! А тебе, я слышал, вчера ночью кто-то из наших соотрядников бывших со свободы звонил?

— Звонил… Джудик. Помнишь такого?

— Наркоша такой взросленький, весь сморжопленный, как шарпей? Он?

— Не такой уж он и взросленький: не старше сорока. Просто у него лицо в глубоких морщинах от чрезмерного употребления наркоты, а так он еще о-го-го!

— Ну да, помню. Он освободился еще год назад, по-моему.

— Точно. Жалуется, что нет денег, что его напарника по автосервису посадили за хулиганство на восемь месяцев и он был вынужден закрыть цех, что ему нечего есть, а вчера даже ходил воровать, и его чуть не поймали. Работы нет, с судимостью не берут, денег в банке не дают, жить не на что, так что хочет обратно в колонию, где все надежно и понятно, не надо крутиться и думать о хлебе насущном. Еда, кров, телевизор — все бесплатно. В общем, лучше, чем на свободе. Он рассказал, что Валера Тарасенко — тоже в нашем бараке сидел и по УДО в 2016 вышел — с супругой четко на игле сидят и временно его приютили. У них есть дополнительный доход от сдачи второй квартиры в аренду, на эти деньги и живут. И в конце разговора, когда он попросил у меня полторы тысячи в долг, я понял, что им надо на дозу, и отказал.

— И правильно сделал! — возмутился Гарик. — Они там, на свободе, совсем охренели! Там деньги лежат на поверхности практически везде — только подойди и нагнись, чтобы забрать. А они на зону названивают и клянчат, как будто тут сберкасса!

— Ты так про легкие деньги говоришь, потому что профессиональный мошенник и можешь полторы тысячи за три секунды заработать. А он наркоман — только тратить умеет на ширево и воровать на заправках.

— Ничему их, наркоманов, жизнь не учит! Ради своего сомнительного кайфа на все готовы…

— Про кайф сомнительный не скажи! Вот у нас в отряде есть такой Пых — мужичок невысокий и кряжистый. Он еще на фишке сидит с утра. Наркоман с большим стажем.

— Так у него же воровская статья: 158, вроде! — удивился Гарик.

— Точно! Вот только украл он как раз наркотики себе на укол. В очередной раз лежал в больнице — «отмокал» после небольшого передоза — и узнал, где в процедурной хранятся наркотические средства. Залез туда ночью, чтобы украсть, за что его и посадили. А так он реальный наркоша. И вот я его спросил на днях: «Пых, что ты сделаешь в первый день, как выйдешь на волю?» Он, не задумываясь, ответил, что уколется героином. Я спрашиваю: «А ради чего весь этот кипеж с наркотиками, что ты там такого чувствуешь, что, даже сидя в лагере, мечтаешь о них?» Он сказал, что мне, обычному человеку, их, наркоманов, не понять: я не испытывал того, что они чувствуют после укола, поэтому объяснить это невозможно. «Это как с ангелами по небу парить», — говорит он. «Но ведь потом вам только хуже становится: ломки всякие, боли страшные», — говорю я. «Это конечно, — отвечает. — Но ради момента кайфа я, например, готов на все». Представляешь? Значит, что-то там они такое чувствуют, что аж на смерть готовы ради этого.

— А передоза он, значит, все-таки боится, раз в больничку лег на капельницы? — осуждающе и с явной неприязнью спросил Гарик.

— Видимо, да. Он рассказывал, что раз в три месяца ложится на чистку, чтобы потом с новыми силами и новой дозой ловить кайфухи.

— Отвратительно все это! — заключил Матевосян и скривился. — Большинство из них помирают в конвульсиях и своих испражнениях — это я знаю точно, видел не раз. И чтобы кто-то соскочил с иглы, я не слышал. В общем, бывших наркоманов не бывает!

— Это точно. У меня поэтому только один вопрос. Почему их, наркоманов, легко отпускают по УДО, зная, что на свободе их ждут мучение и смерть, а нас, мошенников, держат на зоне до талого?

— Потому что, как ты правильно заметил, наркоши только тратить и воровать умеют, а мы с тобой — зарабатывать. Поэтому для ментов мы гораздо ценнее и нужнее, чем эти со своей 228.

— Кстати, наш Рассказовский суд начал понемногу отпускать по восьмидесятой статье, и под эту раздачу попал Рома Лушин — надо мной спит. Оставил год и два месяца из четырех. Он тоже по наркоманской статье сидит, но он амфетаминщик. Работал водителем грузовика в Москве и, чтобы не сильно уставать за рулем и перевыполнять план, подсел на таблетки. Не для кайфа, а для большего заработка. Полицейские во время рейда на посту ГИБДД его тормознули и при обыске нашли дурь. Поэтому я точно говорю: он не наркоман и по возвращении спокойно вольется в общество, больше в тюрьму не попадет. Он женат, двое детей, причем последний родился, когда он был уже в колонии. Я за него спокоен.

— Согласен. Но таких — меньшинство, к сожалению. А ты, кстати, почему на восьмидесятую не подаешь? Время у тебя вроде подошло?

— Я решил не подавать. Во-первых, у меня нет требуемых копий постановлений суда, а заказывать их — это и время, и деньги. А во-вторых, остается всего три месяца до звонка, у меня нет поощрений, да и работы интересной много на ПФРСИ. Поэтому досижу до шестого октября — до звонка, как порядочный арестант.

***

К середине мая все семейники Тополева — Герасимчук и Яковлев — успели получить зеленую бирку — перевод на облегченные условия содержания — и переехали в девятый барак.

— Чего ты так туда рвешься? — недоумевал Гриша, уговаривая Лешу остаться в восьмом.

— Ты же там был и сам все прекрасно видел! — объяснял Герасимчук. — Маленькие спальные помещения на пять человек, а не как у нас — на сто двадцать, где обязательно кто-то храпит, как бегемот, кто-то скрипит пружинами матраса, а кто-то бегает всю ночь — в общем, никакого покоя. А там еще деревянные кровати с нормальными человеческими поролоново-пружинными матрасами, микроволновка, холодильник, из которого никто не ворует продукты, телевизор с DVD-проигрывателем, а самое главное — душевая кабина с горячей водой и стиральная машина. Ты-то в баню ходишь два раза в неделю, а мне приходится тазики греть! Не хочу больше! Хочу минимального комфорта и спокойствия. Там хоть лица интеллигентные, а здесь — одно быдло совковое.

— Ну, ладно Мишаня Яковлев убежал туда первым делом: он харьковчанин и хохол, для него в жизни главное — поспать удобнее и пожрать вкуснее. Но ты-то — наш советский парень Леха… Неужели и тебе важнее братской атмосферы и товарищеского плеча мнимый уют? — слегка с издевкой спросил Григорий.

— Срал я на ваше братство и плечо с высокой колокольни! — зло ответил Алексей. — Я тоже по папе украинец и за горячую воду из крана все отдам!

После расставания с бывшими коллегами по общему ведению хозяйства Гриша с удовольствием принял предложение Саши Жукова окончательно перебраться к нему в здание, функционирующее в режиме следственного изолятора.

Пребывание Григория на ПФРСИ стало лучшим времяпрепровождением за все эти годы в неволе. Начиналось лето, и накатывающая на Тамбовскую область жара давала о себе знать. В бараке восьмого отряда ночью спали уже с открытыми настежь окнами, а днем создавали сквозняки, проветривая помещения.

В здании приема карантина были настолько толстые кирпичные стены, что казалось, будто его строили специально для противостояния прямому попаданию артиллерийских снарядов. Благодаря этому внутри было прохладно и комфортно. Этапники размещались в камерах на первом этаже, а Жуков и Тополев обосновались в большой комнате на втором, где у них было практически все для комфортной жизни. Мягкий диван с протертой от времени обивкой был накрыт огромным клетчатым пледом, появившимся неизвестно откуда, и служил не только лежанкой и местом для отдыха, но и ярким пятном в интерьере. Посредине стоял большой прямоугольный стол из металла, бережно накрытый полиэтиленовой цветастой скатеркой. По бокам — деревянные скамейки в длину стола, обшитые мягким материалом, который умыкнули со швейки. В нескольких больших кадках росли фикусы, а по окнам в горшках — комнатные цветы.

Несколько ученических парт, приспособленных под кухонный стол, стояли в правом от входа углу. На них устанавливали три кирпича, на которые укладывали длинный электрический тэн: конструкция превращала электроэнергию в тепло и позволяла жарить, варить и кипятить. Кухонная утварь — несколько кастрюль и сковородок — находилась там же, неподалеку от плиты. В дальнем от входа левом углу стояла раковина со смесителем, и благодаря бойлеру на первом этаже в кране была и горячая вода.

Рядом стояла кабинка с унитазом. Два маленьких узких оконца с решетками с внутренней и внешней стороны выдавали бывшую камеру для содержания осужденных, которая была переделана в кабинет завхоза. Двое дневальных ПФРСИ — парнишки Антон и Никита — расположились в такой же комнате в противоположном крыле здания. Из интерьера там были только несколько стульев, набросанные в углу матрасы для отдыха и самодельная штанга для занятий спортом.

В огромном зале напротив лестницы, поднимающейся с первого этажа, находился гардероб, где хранились зимние куртки всех отбывающих наказание в ИК-3. Более тысячи черных бушлатов разных размеров и качества висели на вешалках, плотно прилегая друг к другу со всех сторон. Среди этих тысяч карманов можно было спрятать не один мобильный телефон или какой-нибудь другой запрет, чем Гриша без зазрения совести пользовался. Сперва он курковал там свои вещи от шмонов, а потом стал использовать этот склад для сокрытия дорогих смартфонов соотрядников во время общелагерных шмонов, которых этим летом было немало.

Дополнительным бонусом к этому роскошному помещению был большой внутренний двор. Нахождение там не контролировалось ни одной камерой: он не просматривался ни с одной точки в колонии. Дневальные выкосили там траву, которая уже в начале лета выросла по пояс, и соорудили мягкие снопы, где потом и загорали в свободное от работы время. Гриша тоже любил полежать под утренним, пока еще не обжигающим солнышком и почитать на телефоне новости и аналитические финансовые статьи.

В хороших домах принято иметь ухоженных животных, и у мужиков был любимец — огромный кот по кличке Тосик весом не меньше пятнадцати килограммов и размером со среднюю собаку. Выросший на отборном твороге и свежем мясе, которого не жалели для него работники ПФРСИ, Тосик был самым авторитетным котом зоны, и его знали в лицо все зэки и сотрудники администрации. Случалось, что заключенные использовали местных котов в качестве контейнеров для проноса в зону запрещенных предметов: им в задний проход засовывали наркоту в пакетиках или, например, обвязывали тело скотчем, закрепляя под ним сотовые. Но Тосик, благодаря своему авторитету и авторитету хозяев, был от этого избавлен, хотя из-за своих размеров мог заменить в качестве курьера не одного кота. Он частенько приходил в комнату к Жукову и Грише, запрыгивал на колени и просил погладить. В такие моменты можно было спокойно представить себя в домашних условиях, а не в лагерном бараке.

Поначалу Григорий уходил на свою новую сказочную работу после утренней проверки и возвращался перед отбоем, но спустя месяц забил на все и покидал барак прямо после подъема. Срок наказания подходил к концу, а каждый из дубаков и ДПНК знал его лично, поэтому не трогали и практически не замечали, позволяя спокойно передвигаться по территории колонии в любое время и в любом направлении. Гриша пользовался этой привилегией нечасто и в основном, находясь в прохладе своей комнаты на ПФРСИ, торговал на бирже на свои деньги, тратя прибыль на совместное с Жуковым приобретение продуктов и улучшение быта.

Они практически ни в чем себе не отказывали. Жуков, будучи близко знакомым с Болтневым еще на воле, пользовался этим и мог затянуть в лагерь любые продукты, в том числе запрещенные: вареную колбасу, молочку и все, что требовало приготовления — макароны, сосиски, пельмени и прочее. Ребята каждый день готовили что-то новенькое, три раза в неделю варили себе супы, по утрам могли выпить чашечку сваренного кофе, а вечерами — ягодного чая с пирожным или тортом.

При такой комфортной отсидке Григорий старался не забывать о своем хобби и одновременно социальной нагрузке — написании ходатайств и жалоб для других осужденных. Вечерами, возвращаясь в отряд, он всегда уделял час своего времени соотрядникам и гостям, пожелавшим воспользоваться его бескорыстной помощью. Он выслушивал их, задавал ключевые вопросы, забирал принесенные бумаги по их делам и на следующий день, уже в комфортных условиях рабочего кабинета, писал для них письма для передачи в суд или прокуратуру. Но бывали и те, кого Жуков приводил прямо на ПФРСИ. Один из них — эксгибиционист из девятого отряда.

— Гриш, я тут тебе нового клиента привел! — сообщил Жуков, войдя в комнату.

— Добрый день! — поздоровался вошедший следом гость. — Меня зовут Виталий Никонов. Статья 135 часть третья. Возьметесь помочь?

— Совершение развратных действий без применения насилия? — лукаво переспросил Тополев.

— Да, — подтвердил Виталий и испуганно потупил взор.

— Он в девятом отряде обитает, работает озеленителем, — пояснил Жуков. — Куча поощрений, взысканий не имеет. Хочет по УДО освободиться. Просит помочь.

— Ну что же, с радостью поможем! — согласился Григорий. — А вы у нас, батенька, в каком статусе находитесь? Я почему спрашиваю… С такой статьей люди частенько в обиженных ходят.

— Он не обиженный, а мужик! — ответил за просителя Жуков.

— Это как же вас так Бог-то уберег? — поинтересовался Гриша.

— Еще в СИЗО полмиллиона заплатил положенцу, чтобы меня в обиженку не загоняли. Родители кредит взяли и помогли, — грустно пояснил Никонов.

— Понятно… Ну что, присаживайся за стол, располагайся и рассказывай, — пригласил его Тополев. — Чаю хочешь?

— Нет, спасибо. — Виталий присел за стол. — А что рассказывать?

— Как ты дошел до жизни такой? Что тебя сподвигло на совершение такого тяжкого преступления? — ехидно пошутил Гриша.

— Не знаю… Мне стыдно об этом говорить, — скромно и реально стесняясь, ответил Никонов.

— Голым себя показывать на дискотеке не стеснялся, а тут прям как красна девица — решил поломаться! — снова подключился к разговору Жуков.

— Так, значит, ты приходил в общественные места голышом? Правильно изъясняю? — спросил Григорий.

— Да, — снова опустив голову и спрятав взгляд, односложно ответил Виталий.

— А как ты это делал? — с любопытством поинтересовался Тополев. — На голое тело надевал пальто и потом распахивал его в разные стороны, выпячивая свои причиндалы наружу?

— Да, что-то в этом роде.

— А зачем? В чем тут кайф?

— Вам не понять… Я без этого не могу! Это как секс, только намного круче, — слегка осмелев и воодушевившись, ответил Никонов.

— Так наркоманы говорят: «Вам не понять, я без этого не могу». На зоне ты же не бегаешь в столовку и не распахиваешься перед зэками? Потому что знаешь, чем это может закончиться! Значит, можешь терпеть, когда страшно.

— Вот именно что «терпеть»! Вы не представляете, как я мучаюсь и страдаю в этих стенах! — чуть не взвыл Виталий.

— Сходи в баню с мужиками: там все голые. Заодно и выделяться не будешь, и себя покажешь! — предложил Жуков в качестве терапии.

— Вы не понимаете! Это так не работает! Мне надо оголиться именно перед девушками и именно одетыми, к тому же, неожиданно для них, только тогда я испытываю оргазм.

— Ты так кончаешь, что ли? — всерьез опешив, спросил Гриша.

— Можно сказать и так. При этом я испытываю такое наслаждение, которое не получаю от близости с женщиной. Сравнивать даже нельзя!

— О как… — обалдев от услышанного, выдал Жуков.

— А как это у тебя началось? Ну, не проснулся же ты однажды утром со стойким решением пойти и показать себя народу? Что-то этому предшествовало? — продолжил расспрос любопытный Тополев.

— Конечно, нет. Я рос нормальным уравновешенным ребенком, отлично учился в школе, не страдал никакими заболеваниями. И вот однажды, когда мне было лет пятнадцать, после урока физкультуры я задержался в душе, а мои дурни-одноклассники решили пошутить или поиздеваться надо мной и позвали в нашу раздевалку девчонок, чтобы они увидели меня голым. И когда они зашли в душевую и начали смеяться и показывать на меня пальцами, я вместо того, чтобы прикрыться или убежать, наоборот встал, как вкопанный, и смотрел на них. В этот момент я почувствовал такое наслаждение и такой прилив сексуальной энергии, что у меня даже случилось непроизвольное семяизвержение, что, конечно, еще больше развеселило моих зрителей. Мне не было ни капельки стыдно, а напротив — очень приятно и здорово. Потом, лет в восемнадцать, я прыгнул с дамбы в озеро, и у меня слетели плавки. Я не нашел их в воде и вышел на пляж голым, не прикрываясь. Я ловил на себе взгляды женщин и таял от счастья. После того как я надел шорты, ко мне подошла симпатичная девушка и предложила познакомиться. Вскоре у нас с ней был незабываемый секс в ближайшем к озеру лесочке. После этого случая я пытался знакомиться с девчонками обычными способами, но почему-то всегда получал от ворот поворот. Тогда я повторил свой трюк с плавками, на этот раз в бассейне, и в итоге ушел домой с новой подругой. Мы начали встречаться и жить вместе, но я заметил, что близость мне неприятна и даже противна, хотя внешне она мне нравилась. Я попробовал раздеваться перед ней, но эффект был не тот. Я понял, что могу получать сексуальное удовлетворение, только демонстрируя свое обнаженное тело незнакомым женщинам, а с годами и сам секс стал мне не нужен.

— Так вы больны, батенька! Я вам как врач-общественник это заявляю, — поставил диагноз Жуков.

— Ладно, с твоей болезнью пущай мозгоправы возятся, а нам надо ходатайство в суд подготовить! — прервал эротический рассказ Никонова Гриша. — Потерпевших по твоему делу много? Возражать станут на наше прошение об УДО? Как думаешь?

***

Лариса Чувилева, воодушевленная близившимся окончанием срока Гриши, стала загодя готовить его к совместной жизни. Она периодически присылала ему свои фотографии в домашнем интерьере, фоткала двух котов, советовалась с ним по поводу ремонта ванной и туалета, расспрашивала о любимых блюдах и вкусовых предпочтениях. Тополев с удовольствием играл с ней по ее правилам, продолжая держать Ларису в уме как запасной аэродром на случай отказа родственников его принять.

Они ворковали практически каждый день, и Чувилева уже всерьез обсуждала возможность родить ему ребенка в свои сорок пять и покупку в кредит новой, большей по площади квартиры вместо ее однушки в Подмосковье. Гриша не задумывался — вернее, не хотел думать — о том, что, продолжая общаться, он, не находя для Ларисы места в душе и не желая с ней жить, давал ей ложную надежду на несбыточные мечты. Он, как научила его тюрьма, думал в первую очередь о себе: если вдруг будет негде жить, он всегда сможет приехать к Чувилевой. Ну, а дальше — как Бог даст: либо стерпится-слюбится, либо «расход, как в море корабли».

Чем ближе подходил срок освобождения, тем больше Тополев задумывался о предстоящей жизни на свободе. Он частенько вспоминал мучения Муравья за неделю до выхода: тот боялся свободы до такой степени, что, оказавшись дома, передознулся и помер. Теперь Гриша отчасти понимал его и вечерами так же лежал, думая, как, где и на что жить дальше, к кому обращаться за помощью, кому доверять. Но ответов не находил. Конечно, дома его ждали тетка с отчимом и бабушка девяноста пяти лет, но это был их дом, вернее — квартира Богдана, и для Григория там было место в лучшем случае на диване в проходной комнате. Но с родными, как говорится, в тесноте, да не в обиде. В то же время так долго жить все равно было нельзя.

После приговора Гриши стал равнодушен к православию в целом и походам в церковь в частности. Он и на свободе довольно редко посещал храм Божий, а в колонии вообще был в часовне всего один раз — в качестве экскурсанта. Но тут темные, нехорошие мысли о будущем, обида на всех и вся и даже легкое отчаяние заставили его зайти в лагерную часовню, поставить свечи за упокой мамы и деда, за здравие Натальи, Богдана и детей и помолиться. Канонических молитв он не знал, поэтому просто разговаривал с Богом, просил его совета и помощи. Это был его возврат к вере как к началу новой жизни после тревожных мыслей об одиночестве, отсутствии жилья и работы после освобождения.

В конце июля этапом из Бутырки в лагерь привезли владельца «Первого республиканского банка» Гагика Баблояна. Замоскворецкий суд приговорил его к семи годам колонии по делу о хищении средств кредитного учреждения и выводе из него активов почти на два миллиарда рублей. Это был редкий случай осуждения реального собственника банка, который формально не был его акционером и не занимал в нем постов. Экс-предправления ПРБ Олег Курбатов получил шесть лет, и по удивительному стечению обстоятельств также был направлен отбывать наказание в ИК-3, а в июне 2017 года распределен с карантина в восьмой отряд.

Как следствие установило еще в мае 2014 года, перед тем как у банка была отозвана лицензия, его руководство похитило пятьсот шестьдесят девять миллионов рублей. Кроме того, председатель правления по указанию владельца ПРБ заключил различные договоры, приведшие к выводу банковских активов. Таким образом, ущерб составил один и восемь десятых миллиарда рублей. В сентябре 2014 года господин Баблоян был задержан — сразу по возвращении из Ниццы, где он пышно отпраздновал свой день рождения. Вскоре ему было предъявлено обвинение. Как говорилось в материалах дела, владелец банка, зная о критическом состоянии ПРБ и «осознавая неизбежность его банкротства», разработал криминальную схему, руководствуясь при этом «корыстно-низменными устремлениями», а также желанием «беззатратного и наиболее быстрого материального обогащения».

Расследование уголовного дела сопровождалось одним из громких коррупционных скандалов. Брат вице-президента банка Сергея Айрапетяна пытался через апелляционную инстанцию добиться смягчения приговора для своего родственника. Он вышел на бывшего столичного чиновника Алексея Волкова, который взялся за пятьсот тысяч евро заручиться поддержкой в решении вопроса тогдашнего прокурора Москвы Сергея Кундеева. При получении денег господина Волкова задержали, а позже ему инкриминировали мошенничество и арестовали. Причастность прокурора Кундеева не была установлена следствием, но при этом офицер был вынужден подать в отставку.

За самим Баблояном тоже тянулся коррупционный шлейф, который, как уши, торчал из всех интернет-ресурсов, ссылающихся на статью «Два банкира организовали офис в камере СИЗО «Матросская Тишина». В ней говорилось о том, что у заключенных Гагика Баблояна и Ильдара Клеблеева нашли компьютер, ноутбук, телефоны и даже принтер. Оперативники провели проверку, откуда взялись такие комфортабельные условия. Получив эту информацию, оперативная часть ИК-3 взяла Баблояна под особый контроль практически с первого же дня его появления в лагере. Жукова вызвали на вахту и в приказном порядке велели присматривать за вип-персоной, не давать ему звонить и получать малявы от блатных, пока он на карантине. Блатным запретили ходить на ПФРСИ, пока он там сидел, и даже заглушили сотовую связь в поселке Зеленый, дабы не произошла ненужная утечка информации во внешний мир.

Делалось это и для того, чтобы спокойно и без эксцессов выпустить на свободу по окончании срока заключения Пудальцова. Начальник оперчасти Измаилов, не желая видеть перед воротами колонии толпы журналистов, восьмого августа попросил Сергея, чтобы тот сообщил своей жене Насте, что покинет колонию девятого числа.

Освобождают всех в районе полудня. Около десяти утра счастливчика вызывают с вещами на вахту и после определенных оргпроцедур выпускают на волю. Но с Пудальцовым все было не по плану. Рано утром восьмого августа, сразу же после подъема, Сергея вывели из лагеря, посадили в машину жены, и они стремительно умчались прочь. Перед этим он попрощаться с соотрядниками и даже сфотографировался на телефон Тополева с некоторыми своими поклонниками. Они жали ему руку, тепло и уважительно провожали кумира до калитки локалки барака.

Вскоре Гриша прочитал в интернете следующие статьи про своего бывшего соседа по проходняку[151]:

«Лидер «Левого фронтаˮ Сергей Пудальцов вышел из колонии общего режима в Тамбовской области восьмого августа. «Ожидалось, что Сергей освободится девятого августа, но выяснилось, что это была ошибочная информация, которая стала известна только незадолго до освобожденияˮ, — сообщила на своей странице в социальных сетях жена политика Анастасия Пудальцова. Позже адвокат господина Пудальцова Виолетта Волкова в Twitter извинилась «за дезинформациюˮ и уточнила, что «семья хотела, чтобы встреча прошла не в окружении СМИˮ».

«Восьмого августа на свободу вышел человек по имени Сергей Пудальцов. Тот самый Сергей Пудальцов, который, будучи лидером «Левого фронтаˮ, был признан виновным в организации массовых беспорядков в ходе так называемого «Марша миллионовˮ. Тот самый Сергей Пудальцов, который признал факт контактов с гражданином Грузии Георгием Таргамадзе, известным решением вопросов по спонсированию несистемной оппозиции в различных республиках постсоветского пространства. Тот самый Сергей Пудальцов, который на волне протестов 2011–2012 годов выступал, по сути, единым фронтом с Алексеем Провальным, позиционирующим себя чуть ли не главным оппозиционером и борцом с коррупцией в России».

«Итак, он на свободе. Первое, что Пудальцов сделал — приступил в формате интервью к оглашению своей «послеотсидочнойˮ политической позиции. Главное изменение по этой самой позиции в том, что Пудальцов теперь не собирается выступать единым фронтом с г-ном Провальным. При этом Пудальцов, который в свое время сам был не прочь принять финансовую помощь от зарубежных сил (речь о все том же Таргамадзе), в интервью сообщает, что «не пойдет за Провальным, так как за ним стоят враждебные для России силыˮ. При этом Пудальцов конкретизирует, что, во-первых, на основании российского законодательства тому все равно не дадут выставить свою кандидатуру на выборах, а во-вторых, даже если бы регистрация Провального в качестве кандидата и состоялась, то Пудальцов бы его не поддержал».

«Сергей Пудальцов: «Провальный — это не мой президент. <…> Единственный вариант сотрудничества, который я могу рассмотреть, — это сотрудничество на принципах равноправияˮ. Пудальцов конкретизировал, что ему остаются симпатичны левые взгляды, а с либеральной оппозицией вряд ли может быть по пути.

Причин такого раскола некогда «спаянных оппозиционеровˮ, судя по всему, несколько. Дело в том, что, продолжая выступать с жесткой критикой власти, Пудальцов поддерживает определенные решения Кремля. В частности, признание Крыма составной частью России на основании крымского референдума. А в стане либеральной оппозиции нередко проскальзывают фразы из серии «Крым надо вернуть Украинеˮ, «Это помирит нас с Западомˮ, «Крым слишком дорого всем нам обходитсяˮ, будто бы, как гласит один из интернет-мемов, слишком дешево нам обошлись сами либералы в девяностые…»

«И еще. Вышедший на свободу Пудальцов заявил, что считает те силы, с которыми он когда-то пытался идти плечом к плечу, возможными провокаторами, действовавшими исключительно в рамках концепции по расколу оппозиционного движения. Пудальцов в интервью коллегам говорит о том, что доказательств у него нет, но вот подозрения имеются.

По словам «левофронтовцаˮ, он недоумевал и продолжает недоумевать по поводу того, в каком ключе действовали такие лица, называющие себя оппозиционерами, как Илья Пономарев и Ксения Собчак, тот же Провальный. Пудальцов считает, что они могли быть так или иначе связаны с властями — для осуществления провокаций, призывая протестующих отказываться от согласованного протеста и переходить к стычкам с правоохранителями на территориях, митинг на которых властями санкционирован не был. Открылись глаза?..

Претензии Пудальцова к бывшим соратникам по «Маршу миллионовˮ больше похожи на обиду. Действительно, лидер «Левого фронтаˮ и еще несколько человек, так уж получается, «отмоталиˮ срок за себя и за того парня. «Те парниˮ (и не только) сегодня кто где, но только не за решеткой. Пономарев читает лекции то в Литве, то в США, то еще где-то. Провальный с энным количеством условных сроков (лимит которых, судя по всему, отсутствует) колесит по курортам Евросоюза. Ксения Собчак из непримиримой оппозиционерки превратилась в образцовую мать. Организуются дежурные протесты с привлечением школоты и иных «недовольных владельцев айфоновˮ — в остальном тишь да гладь. «Троянской лошадьюˮ Пудальцов называет Собчак и задается вопросом: а не вышло ли так, что стрелочника из него и сделали те самые люди, с которым он шагал по Болотной и Сахарова, считая их своими соратниками?

При этом сам Пудальцов и констатирует, что если имела место операция действующих властей, то она сработала: ни он, ни тот же Провальный в течение длительного периода времени не смогут появиться на легитимной основе в российском политическом сегменте — уголовные дела такую перспективу вытравили. Собчак, понятное дело, и без уголовных дел никуда не полезет, учитывая хотя бы тот факт, что ее мать (она же вдова Анатолия Собчака) — не только член Совета Федерации, но и достаточно близкая «знакомаяˮ президента Владимира Путина.

«Потом встречусь, с кем нужно. Спрошу со всех как с понимающих, как говорят в тюрьмеˮ, — заявил в интервью телеканалу РЕН ТВ Сергей Пудальцов. На вопрос об отношении к присоединению Крыма оппозиционер ответил, что «в целом очень рад, что Крым с намиˮ. «Если люди так решили. Он не наш. Он в составе России. Люди так решили, замечательноˮ, — сказал он.

Этап, которым приехал Баблоян, был многочисленным. За последние несколько месяцев Гриша привык к тому, что поступающие каждую неделю пять-девять человек оформлялись быстро и еще до обеда вся работа по их приемке заканчивалась. Но в этот раз новых заключенных прибыло в три раза больше обычного, поэтому они с Жуковым провозились с этапниками почти до ужина.

Гагик Борикович зашел в дальнюю камеру на первом этаже, где заполнял журнал приемки контингента Григорий, а дневальные выдавали комплект одежды. Он только что постригся у штатного зоновского парикмахера и был похож на армянского гастарбайтера. Баблоян довольно зло и неприветливо зыркнул на Тополева, выдавая свою неприязнь ко всем красным. Гриша всегда старался быть приветливым и объяснять происходящее вокруг новичкам, чтобы они, и так находясь в стрессе от приезда на зону, не опасались, а наоборот расслабились и были с ним откровенными. Обратив внимание, что невысокий армянин ведет себя вызывающе и старается продемонстрировать агрессию, Гриша сделал вывод, что он — либо воровской авторитет, что маловероятно, либо стремящийся к черной масти бандос, либо запутавшийся в СИЗО дурень. Григорий еще не знал, что Баблоян — бывший банкир, и поэтому пытался угадать, кто он по масти.

— Статья у вас какая? — спросил он, записывая данные Гагика в большой широкий журнал.

— 160 часть четвертая! — с гордостью и даже пафосом произнес Баблоян.

— Растрата? — удивился Гриша, ожидая услышать про кражу или грабеж с разбоем. — Это интеллигентная статья! Почти как у меня, — прокомментировал он.

— А у вас какая? — поинтересовался Гагик.

— У меня мошенничество — 159. Скоро уже домой… Через два месяца. А срок у вас какой?

— Семь лет, — так же строго, но уже помягче ответил Баблоян.

— Много… — с жалостью произнес Григорий. — А в СИЗО сколько просидели?

— Почти три года…

— Это уже хорошо, — обрадовал собеседника Тополев. — Когда закон «день за полтора» наконец-таки выйдет, то срок сократится до пяти с половиной лет. А это, поверьте мне, очень много! В каком СИЗО сидели?

— В Матросской тишине и на Бутырке.

— Здорово! Я тоже на Бутырке девять месяцев отсидел. Сперва в два-восемь-восемь на БС, а потом в ноль-восьмой общей хате.

— Оформление закончилось? Давайте мне одежду, и я пойду, а то холодно тут у вас, — снова со злостью сказал Баблоян.

— А вы чего так ершитесь? Тут врагов нет! Мы не мусора, которые вас посадили, а такие же зэки, как и вы. А если вам в Бутырке или Матроске наговорили разной чуши про завхозов-козлов и дневальных-крыс, так это все тюремное народное творчество, не имеющее к реальности никакого отношения. Вот я, например, ни на какой должности на зоне не состою, зарплату не получаю, ментам не стучу, а здесь нахожусь от скуки и ради собственного интереса. В бараке целыми днями просиживать скамейку у телевизора скучно, поэтому я здесь и развлекаюсь, как могу. А вот Антон, который вам одежду подобрал, — дневальный, но при этом очень хороший парень и работает ради УДО и скорейшего освобождения. В лагере все выживают, как могут, и сокращают дорогу домой так, как позволяет им совесть. Кто-то работает, как вол, и не нарушает режим. Кто-то стучит, как дятел, за ништяки и положительную характеристику от оперов. Кто-то за бабки устраивается и уходит пораньше. А кто-то жирует на горе своих соплеменников и даже не подумывает выходить на свободу, потому что и здесь лафа. Козлы и суки[152] с крысами есть и на красной, и на черной стороне, причем на последней их заметно больше, но в основном здесь мужики, на которых и держится любая зона. Поэтому научитесь различать людей в лагере, чтобы в жир ногами сходу не попасть, и ведите себя с ними соответственно, а то ваш демарш с общением с нами через губу может быть понят неверно, а тут уже и до предъявы недолго добазариться. Я ясно излагаю?

— Предельно, — ответил Гагик, взял стопку одеждой и вышел за дверь.

— Не знаешь, кто это был? — спросил Гриша у дневального Антона.

— Банкир какой-то вроде. По его поводу Жукова на вахту вызвали для консультаций.

— Ну, тогда понятно, откуда столько гонора взялось! Ничего, скоро на землю спустится и станет другим человеком. Его, наверное, к Матвею Жмурину привезли, чтобы тот не скучал. Скоро какую-нибудь «шишку» из Центрального банка России посадят, чтобы у нас в лагере полноценное финансовое сообщество сидело с банкирами и регулятором заодно.

В течение всей недели к Баблояну в карантин пытались проникнуть блатные разных уровней, чтобы уговорить пойти в свой отряд, но Жуков и дневальные, как и требовали оперативники, не пускали их на территорию и даже не брали от них маляв, чтобы передать банкиру. Гагик сам вызвался на разговор с завхозом ПФРСИ и попросил дать ему мобильник, чтобы позвонить домой. Дневальный привел его в кабинет на втором этаже и ушел.

— Не могу, понимаешь? — объяснял ему Жуков. — Запрет на тебя стоит от мусоров! Сам начальник оперчасти с меня слово взял не давать тебе связи.

— Да я только один звоночек сыну сделаю: сообщу, что доехал и все! — продолжал просить Гагик.

— Я могу дать ему свою трубку, — заявил Гриша. — Я никому никаких обещаний не давал и на ментовскую тему клал с прибором.

— Всем попадет, если на вахте узнают! — предупредил завхоз.

— А как они узнают? От кого? Нас тут трое в комнате. Я не расскажу, ты тоже не станешь, а Гагику и подавно это не нужно. Поэтому пусть звонит, куда хочет! А если вдруг и узнают менты, то смело можешь все валить на меня: мне домой скоро.

— Хорошо. Звоните! — согласился Жуков. — Но говорить будете в нашем присутствии. Это мое условие.

— Согласен, — обрадовался Баблоян и взял у Григория сотовый.

Он разговаривал минут пятнадцать и в основном на армянском. Из тех фраз, что он произнес на русском, Гриша понял, что этап в эту колонию он купил и очень ждет от сына информации по встрече с каким-то большим человеком.

— Спасибо огромное! — поблагодарил банкир и отдал трубку Тополеву. — Сколько я должен за этот разговор?

— Нисколько. Я не бедный человек и могу себе позволить разговаривать по сотовому долго и другим давать такую возможность.

— От души! Этот звонок был очень важен для меня, — сказал Гагик и дал понять, что готов к дальнейшему общению, а не как давеча, при их первом разговоре.

— А почему вы не пошли в карантин к Мише Камазу? Были бы там, как у Христа за пазухой: с телевизором, прогулочным двориком, мягкими шконками и, главное, с постоянной связью по вечерам, — поинтересовался Жуков.

— Я не приемлю для себя режим и не собираюсь сотрудничать с мусорами! — гордо объявил Баблоян.

— Я слышал, вы купили себе этап сюда, на тройку? Если это правда, то почему именно сюда, на красную зону? — поинтересовался Григорий.

— Да, купил! За миллион рублей. Очень авторитетные люди подтвердили, что отсюда я смогу очень быстро освободиться по УДО — даже в этом году.

— Раньше расценки были намного скромнее, — усмехнулся Гриша. — С меня в 2015 году просили всего сто тысяч за выбор колонии.

— Цены растут! И не забывайте, что я в их глазах — миллиардер, а значит, и ценник для меня соответствующий.

— Ну да, это рынок: спрос рождает предложение, — подтвердил, ухмыляясь, Григорий, поняв, что либо его собеседник врет, либо его развели, как лоха. — А как вас могут освободить в этом году, если у вас срок семь лет? Подать на УДО можно только по достижении половины срока отбытия наказания, а он у вас только в 2018…

— Не знаю, как там по закону, но мне это лично прокурор обещал, когда я в Тамбове был на ПФРСИ.

— Ну, раз обещал… А кого вы там хотели на кукан надеть[153]? Простите, что напоминаю, но в вашем разговоре проскочила фамилия Курбатов.

— Да, именно эту гниду! — с ненавистью произнес Баблоян. — Он был председателем правления моего банка и сдал меня мусорам по полной программе. Я именно из-за него здесь. Выйду — убью скотину!

— А его случаем не Олег зовут? — переспросил Гриша.

— Да, Олег Курбатов… Знаете, что ли, его?

— Конечно, знаю! Он в нашем отряде сейчас исполняет обязанности завхоза. Прежний на повышение ушел, на промку, а Олег еще в июне приехал и, как поднялся в барак, сразу взял на себя обязанность следить за порядком. Так что долго ждать не придется: скоро сможете впиться в его горло и гордо, с высоко поднятой головой, уехать на строгую зону с новым приговором суда — еще лет на пять. За Курбатова больше не дадут!

— Давай на «ты»? — предложил Тополеву Гагик, признав в нем близкого по духу человека.

— Давай! Я только за. Все равно в наш отряд распределишься, и, хочешь — не хочешь, общаться придется.

— А ты в каком отряде?

— В самом красном, образцово-показательном восьмом! — задорно ответил Григорий и подмигнул Гагику.

— Не-е-е! Я только на черную сторону пойду! Мне не по понятиям в шерсти[154] сидеть. Меня знакомые воры не поймут!

— Ну, во-первых, это не тебе решать, а Хозяйке — начальнику лагеря. Думаю, что твой вопрос уже давно закрыт и тебя в восьмой распределили, как только ты ворота этой зоны пересек. Во-вторых, если ты реально хочешь пораньше уйти домой, то из нашего отряда это сделать намного проще, чем с черной стороны. А в-третьих, там Жмурин уже корни пустил и другого медведя в своей берлоге явно не потерпит.

— Да, я знаю, что Матвей тоже в этом лагере.

— Вы что, знакомы?

— Нет, лично не пересекались, но слышали друг о друге точно. Я прокурора попрошу, и он меня в отряд к Матвею распределит, — уверенно произнес Баблоян.

— Вот увидишь! Твой прокурор то же самое скажет, что и я, могу даже поспорить с тобой тысяч на десять.

— Давай! — взбодрился Гагик и протянул Грише руку. — Разбей, пожалуйста! — обратился он к Жукову, и тот закончил ритуал спора символическим рассоединением рук.

***

В день освобождения Пудальцова, сразу же после утренней проверки, на ПФРСИ пожаловала представительная делегация руководства колонии: Болтнев, Карташов, Измаилов, ДПНК Кавалерист и несколько дубаков из его смены. Пришли они незаметно и внезапно для расслабившихся от шикарной жизни Жукова и Гриши. Телефон Тополев, правда, успел спрятать в одну их зимних курток в гардеробе, но плитку со стола и штангу из комнаты дневальных скрывать времени не было. Поэтому все это богатство, естественно, первым делом было изъято сотрудниками администрации.

— Я же докладывал вам, Сергей Александрович, что у них тут кафе «Уют», а не барак следственного изолятора! — удовлетворенно произнес Ильяс. — Устроили здесь вертеп! Я уверен, что сейчас еще и мобильники найдем!

— Не «Уют», а «Плакучая ива»! — поправил начальника оперчасти Григорий. — Пришли бы вы вчера, мы бы вас таким вкусным пловом угостили! А сегодня извините — только сосиски вареные и макароны с сыром.

— Он еще и издевается над вами! — по-доброму хмыкнул Болтнев.

— Как можно? — подыграл ему Тополев. — Издеваться над Ильясом Наиличем? Мы с ним так дружим и почти любим друг друга, что это практически невозможно!

Измаилов скривился, покраснел и заиграл скулами, но промолчал в ответ, видя, что начальник поддерживает этот шутливый разговор.

— Вижу, что тебе не по душе такие речи, Ильяс Наильевич, — сказал Болтнев. — Найдешь мобилу — забирай себе Тополева на растерзание, а не найдешь — сам виноват!

— О чем вы? Какие мобилы у бедных несчастных зэков? — наигранно взмолился Гриша. — Книги и воспоминания о воле — вот и весь наш досуг после тяжелого ежедневного труда.

— Про труд ваш тяжелый можешь мне не рассказывать: загораете на заднем дворе с утра до вечера. Вон шоколадный весь с ног до головы! — отметил начальник колонии.

— Это у меня национальный признак — цвет кожи! Я еврей, и летом даже от лампочки загар получаю. Ничего с этим поделать не могу… Проклятая наследственность по бабушкиной линии!

— Дедушке своему расскажи! — сказал Болтнев. — А что читаете, позвольте осведомиться?

— Александр Библию перечитывает, а я все больше по юридической части. Сейчас вот Уголовно-исправительный кодекс штудирую и правила внутреннего распорядка, чтобы гражданину начальнику оперчасти обоснованно объяснять, что он вправе делать со мной, а что категорически не может, несмотря на сильное желание.

— Трепло ты, Тополев! Как ты уцелел за эти три года в местах лишения свободы, ума не приложу! — улыбнувшись, произнес Болтнев. — Баблояну ты телефон давал? Знаю, что ты! Жуков не посмел бы мой приказ нарушить.

— Если бы у меня был мобильный, — мечтательно затянул свою любимую песню Гриша, — может, я и дал бы позвонить банкиру. Я же вам ничего не обещал?

— Вот ты еврей! Так посмотришь — вроде, нормальный человек. А прожидь из тебя так и лезет наружу!

— Сергей Александрович, антисемитом могу быть только я из нас двоих, потому что мне это по национальности положено. А вам не к лицу опускаться до межнациональной розни: не ровен час, кто услышит — замучаетесь в прокуратуре отписываться.

— Ну что там у вас с телефонами, нашли? — крикнул начальник в коридор своим подчиненным.

— Нет пока, но обязательно найдем! — отчитался Измаилов, прибежав из другого крыла здания.

Они рыскали по всем комнатам, залезали в ранее известные им курки, про которые даже Жуков не знал, долго шарили по карманам в гардеробной, но за час так ничего и не нашли.

— Ладно, закругляйтесь! — скомандовал Болтнев. — Повезло вам сегодня, Григорий Викторович. Я слово свое держу! Операм на съеденье вас не отдам, хотя они очень просили, но тут сами виноваты. Если сказали, что у вас тут как минимум три мобильника, то должны отвечать за свои слова. А раз не нашли, то примите мои глубочайшие извинения за беспокойство! В следующий раз придем и заберем.

— Ну что вы, что вы! Какие могут быть обиды между нами? — продолжил играть роль Григорий.

— Мобильники не нашли, но за плитку ответить придется! — уже серьезно сказал Болтнев. — Наказывать тебя не буду — настроение у меня сегодня хорошее. Но чтобы я тебя больше на ПФРСИ не видел! Это ясно?

— Вот, блин, попал… А так все хорошо начиналось! — не переставая дурачиться, сказал Гриша.

— Все, вопрос закрыт! Иди в отряд и займись там чем-нибудь полезным.

— Жалобу какую-нибудь накатать? Вы про это?

— Попробуй только! Закрою сразу же до конца срока в штрафной изолятор и выпущу на волю только вечером! — шутя, пригрозил начальник.

— Не имеете права: освободить надо до полудня — по закону! — так же шаловливо ответил Григорий.

— Вот! Теперь вижу, что не соврал про штудирование УИК и ПВР. Молодец!

Все сотрудники администрации, кроме Болтнева, после обыска ПФРСИ уходили явно в плохом настроении: информация по мобилам не подтвердилась, и улов был невелик. Гриша договорился с дневальным Антоном, что заберет свой телефон позднее, чтобы не попасться с запретом в бараке или на улице, пока опера и дубаки еще сильно на него злятся и могут снова устроить облаву. Он пошел в отряд, как велел Болтнев.

После обеда в барак привели пятерых новеньких после распределения, в том числе и Баблояна. Курбатов, увидев своего бывшего начальника в коридоре, изменился в лице и даже побледнел. Хотя он выглядел намного солиднее и крупнее Гагика, было заметно, что он его боится. Исполняющий обязанности завхоза смотрел на своего шефа по банку и подчиненного в бараке, как двоечник на отца с ремнем в руках.

— Не буду я тебя трогать! — сразу же объявил Баблоян. — Каждый борется за свободу по-своему, как мне тут недавно один умный человек сказал. Поэтому я тебя прощаю и зла не держу. Только ты об одном подумай: вот я вины не признал, никого не сдал и получил семь лет. А ты сотрудничал со следствием, весь в признанке и обличающих других показаниях, а уехал на шестерик… Где справедливость? Скажи!

— Прости меня, Гагик Борикович! Прости, ради Бога! — заныл Курбатов. — Запугали меня, а потом, сам видишь, и обманули впридачу. Верой и правдой служить тебе буду!

— Не нужна мне больше твоя служба! Живи мужиком, и Бог тебе судья. Ко мне, главное, не лезь и не стучи на меня.

— Да что ты! Как ты только подумать такое мог?

— Я тебя больше десяти лет знаю, поэтому и говорю. Ладно, иди работай, я тут как-нибудь без тебя разберусь, — по привычке в приказном тоне произнес Гагик.

— Пойдемте я вас по шконкам распределю! — предложил дневальный и направился в сторону спального помещения.

— Гагика Бориковича на нижнюю положи! Слышишь? — кричал из другого конца коридора Курбатов.

Гриша играл в нарды на кормокухне, соскучившись по этой игре. Ни Жуков, ни его подчиненные не любили эту восточную забаву — Тополев громил всех своих соотрядников подряд, шутил и смеялся и только краем глаза заметил экскурсантов, которым дневальный показывал барак и рассказывал, что, где и как. Закончив очередную партию победой, Григорий поблагодарил всех за полученное удовольствие и направился в жилку поваляться на кровати. Почти напротив его места кучковались новички, сидя на табуретках, и явно грустили.

— Ну что, — обратился к ним Гриша, — я так понимаю, что наш косноязычий дневальный Заяц нормально вам все объяснить про отряд не смог?

— Ну да… Больше вопросов, чем ответов, — грустно подтвердили парни.

— Тогда давайте я проведу вам инструктаж, — предложил Тополев. — Меня зовут Гриша. Я в этом бараке уже два года с небольшим перерывом в шесть месяцев, так что знаю про нашу жизнь все и даже больше.

— Очень приятно, Гриша! Мы о тебе еще на карантине от Камаза слышали. Он сказал: если чего-то непонятно будет, то к тебе обращаться за советом или помощью. Мол, ты типа смотрящего в бараке.

— О как! — удивился Григорий. — Ну, за рекомендации Мишане, конечно, гран мерси, но хочу вас расстроить: у нас барак людской, красный, и никаких смотрящих тут нет. Но насчет вопросов и помощи — завсегда милости просим. Так вот, продолжим. Несмотря на красноту и показательность нашего отряда, никто тут режим не накручивает и песни хором петь не заставляет. Можете валяться на шконках, сколько угодно, сидеть на кормокухне, смотреть телевизор, играть в футбол во дворе — это ваше право. Сами понимаете, что лагерь красный, соответственно, сотрудники администрации за нарушение внутреннего распорядка могут вас наказать, вплоть до водворения в штрафной изолятор, а это значит «прощай, УДО» — и все ваши старания были напрасны. Поэтому, если не хотите неприятностей для себя и остальных, придется выполнять определенные правила. В присутствии мусоров на шконках не лежать, без кителя не ходить, запреты на видных местах не держать. На фишке круглосуточно сидят мужики и отслеживают внешний периметр. Если от них звучит команда «Внимание!», это означает, что в поле зрения попал сотрудник администрации, который движется к нам и представляет потенциальную опасность. После такой команды вы должны быть в готовности: не спать и, если говорите по телефону, прервать разговор. В общем, ушки на макушке! Если фишкарь кричит: «К нам заходят!» — значит, в нашу локалку зашли незваные гости: надо вскочить со шконки, если вы лежали, и натянуть одеяло, одеться, если были в домашнем виде, а самое главное — бежать к своему курку и прятать все запрещенное. Если вас поймают с запретом, вы не только потеряете в деньгах, но еще и подставите окружающих: мусора станут наведываться чаще и искать лучше. А если этот запрет был не ваш, то вы обязаны будете компенсировать хозяину его стоимость в кратчайшие сроки. Поэтому перед тем, как просить у кого-нибудь трубку, подумайте тысячу раз, сможете ли купить такой же или нет. Фишка работает и по ночам, но после отбоя ребята дают команды гораздо тише, чтобы не будить отдыхающих после работы. Поэтому если вам не спится, прислушивайтесь внимательнее. Фишкари тоже несут материальную ответственность в случае отлета запрета по их вине. Бывало, что фишкарь засыпал на рабочем месте, а у мужиков отлетал мобильник, поэтому ночью лучше всего спать: безопаснее для всех. Все понятно?

— Да, — весело ответила группа новичков.

— Теперь про обиженных… Это такие же люди, как и мы с вами, только попавшие в сложную жизненную ситуацию. Конечно, не надо с ними жалиться в десны, жать им руки или предлагать попить из своей кружки, но относиться к ним стоит уважительно: на них лежит огромная ответственность в нашем отряде и бо́льшая часть работы по поддержанию трубопроводной системы всего лагеря. Чистота отхожих мест, а значит, наше с вами здоровье и общая гигиена — это в первую очередь их заслуга. Приказывать им или что-то требовать вы не вправе. Попросите вежливо, по-человечески. Доброе слово и кошке приятно! Вот увидите, они выполнят вашу просьбу, а если вы их еще и поблагодарите сигаретами или вкусняшками, то с удовольствием помогут и в другой раз. Телефоны, спортивные костюмы и кроссовки лучше всего покупать у них: это и дешевле, и товар качественнее.

— А разве у обиженных можно что-либо брать из рук? Не зашкваримся? — забеспокоился один из новичков.

— На запрещенные вещи это правило не распространяется! Поэтому можете не бояться, — ответил Григорий.

— А вот вы сказали, что два года уже в отряде с перерывом. А с чем он был связан? — спросил тот же любопытный новичок.

— Меня на семерку вывозили в прошлом году. Достал я предыдущего начальника колонии, вот он меня и выслал, но это его не спасло: через пару месяцев его уволили, а потом и посадили.

— Расскажи, расскажи! — загалдели зэки, как маленькие дети, просящие поведать им интересную сказку.

Гриша присел на свою шконку и с удовольствием изложил историю о своих приключениях и интересных людях, которых ему довелось повстречать за несколько последних лет. Баблоян тоже внимательно слушал, лежа на своей кровати неподалеку от соэтапников. Через час он не выдержал, вскочил, подошел к Тополеву и вежливо попросил выйти с ним во двор на важный разговор.

— Я вижу, ты тут самый авторитетный и знающий человек в отряде? — спросил Гагик, выйдя на улицу.

— Предлагаю пройтись вдоль здания барака и поговорить, а то менты в камеру увидят, что мы стоим на одном месте и разговариваем, и подумают, что у нас конфликт. Тогда прибегут.

— Да-да, конечно, — согласился Баблоян, встал рядом с Григорием, и они начали прогуливаться. — Мне позарез нужен советчик и товарищ, с которым я мог бы быть откровенным, не опасаясь, что меня сдадут. И, самое главное, тот, от кого я буду получать помощь и полезные советы. Я сам человек восточный и очень вспыльчивый, порой неосознанно совершаю резкие поступки, о которых потом жалею. А ты, я вижу, человек прямой, твердый, умный и опытный, сможешь меня остановить и предупредить, когда надо. Поэтому предлагаю тебе свою дружбу и общий стол.

— Семейничество, — поправил его Тополев.

— Что? — переспросил Гагик.

— В лагере это называется «семейничество». Когда несколько мужиков договариваются вести общее хозяйство на определенных условиях. Мы, например, с предыдущими семейниками скидывались поровну и затаскивали передачки с продуктами, вместе готовили и правильно питались. У нас был общий мобильник, и мы поддерживали друг друга, как могли. Ты об этом?

— Да, именно об этом! С деньгами, как ты понимаешь, у меня проблем нет, поэтому у нас будут самые лучшие продукты и самый дорогой телефон.

— Самый дорогой мобильный отлетит в первый же день. Либо его надо будет прятать так, чтобы никто в отряде не знал про этот курок.

— Вот и я про то же! А ты, как я посмотрю, все это знаешь и можешь.

— Я согласен, но при одном условии.

— Каком?

— Правильные, нормальные семейники не только поддерживают друг друга и совместно питаются, но и вместе отвечают за все косяки. Поэтому мне нужно, если ты все еще согласен семейничать, чтобы ты был со мной предельно откровенен и ничего не скрывал. Иначе я не буду знать, откуда и что может прилететь и как к этому готовиться. Согласен?

— Абсолютно! — искренне согласился Баблоян. — Я сам человек открытый и не раз из-за этого обжигался.

— Вот и отлично, человек открытый! Тогда первый вопрос: назови мне реальную причину твоего ареста. Как ты сказал, я человек неглупый. Я сам десять лет работал в банковской сфере и дослужился до должности вице-президента. И в 2003 году пару месяцев даже возглавлял отдел в твоем банке. Поэтому я никогда не поверю, чтобы собственника банка ни с того ни с сего посадили за растрату.

— В корень глядишь! — удивленный таким напором, сказал Гагик. — В 2003 я еще не был акционером «Первого республиканского банка». В то время я активно занимался спиртом, поэтому мы и не пересеклись. Но вопрос действительно интересный и правильный! И чтобы на него ответить, я расскажу тебе предысторию о том, как я начинал и как стал банкиром. В начале девяностых я, как и многие в нашей стране, был челноком и возил разные товары из Турции в Россию: тряпки, технику, обувь. Пробовал торговать армянским коньяком: сначала в небольших размерах, а потом и вагонами стал возить. В общем, деньги водились всегда. Как-то я оказался в одном купе с крупным дельцом по торговле спиртом. Разговорились, выпили, подружились. Он предложил мне совместный бизнес. В начале нулевых я уже был одним из самых крупных трейдеров спирта на всем постсоветском пространстве. У меня было несколько спиртзаводов по стране и обширные каналы сбыта. Как-то ко мне обратился один небедный знакомый и предложил продать ему мой бизнес. Я к тому моменту уже подустал заниматься одним и тем же и действительно искал, куда бы еще влезть, поэтому согласился и продал все по сходной цене. И, как оказалось, не зря. К тому времени государство решило прибрать к рукам всю спиртовую промышленность и превратило мои бывшие заводы и бизнес в ноль. Но я тогда уже был с довольно внушительной суммой денег. И вдруг ко мне обратился знакомый банкир с предложением выкупить его долю в «Первом республиканском банке». Я согласился и стал крупнейшим акционером. Благодаря своим связям довольно быстро привлек крупных клиентов, в том числе госкорпорации. Банк процветал. Народ тащил бабло, компании открывали счета и переводили свой бизнес на обслуживание ко мне. Денег было столько, что я уставал считать. Купил квартиру в шестьсот квадратов на тридцать этаже «Башни Федерация» в Москва-Сити, выкупил большой кусок земли в Подмосковье и построил там родовое гнездо. Завел трех любовниц, которых полностью обеспечивал и деньгами, и жильем. В общем, жил на полную катушку. Как вдруг наше правительство решило, что все государственные компании должны обслуживаться в госбанках, и от меня в один день ушли сразу десятки миллиардов рублей и миллионы долларов клиентских денег. Я тебя уверяю, что ни один банк такого удара не выдержит никогда! Ты же сам банкир, ты должен меня понимать. У нас были определенные планы, бюджет, выданные кредиты, обязательства — и вдруг в один день значимый кусок твоего бизнеса забирают. Естественно, банк поплыл. Поначалу мы не смогли закрыть долги на межбанке, потом приостановили платежи для юрлиц. Тут же «физики» побежали выгребать всю наличность из банкоматов и снимать бабки с депозитов. Я принес из дома десять миллиардов рублей и пять миллионов долларов, чтобы поддержать ликвидность банка и сдержать отток клиентов, но этого, увы, хватило ненадолго. Уже через три месяца банк оказался в предбанкротном состоянии.

— А посадили-то тебя за что? — не выдержав, прервал рассказ Баблояна Гриша. — За все это несет ответственность председатель правления и топ-менеджеры, но никак не учредитель!

— Согласен с тобой. Однажды мне позвонил один мужчина, представился отцом Алины Бабаевой. Помнишь, гимнастка такая была, чемпионка Олимпийских игр и так далее?

— И? — не терпелось услышать развязку Грише.

— Так вот, у него в моем банке был вклад на десять миллионов долларов, и он попросил меня вернуть ему всю сумму. К тому времени на моих счетах был ноль, да и свои кровные я больше нести не хотел, поэтому ненавязчиво его послал. Через несколько дней в мой кабинет приехали сотрудники ФСБ[155] и ФСО[156] и довольно убедительно объяснили, что эти деньги необходимо вернуть в самое ближайшее время. Ну, я же не знал, что Алина Бабаева — гражданская жена нашего президента и мать его детей. Об этом нигде не написано, а слухи я не собираю. В общем, я вызвал Курбатова и поручил ему разобраться с гостями, а сам сел на самолет и улетел в Ниццу — на яхту с любовницей. Пока я там гулял и отмечал свой день рождения, Курбатова и еще нескольких менеджеров арестовали. Я решил, что на этом вопрос закрыт и меня сия участь минует. Я был уверен, что меня они не достанут, а если арестуют, то адвокаты разнесут их в пух и прах, но оказался неправ. Прямо в аэропорту Шереметьево у трапа меня задержали и больше уже не выпускали. Когда меня усадили в черный ментовской микроавтобус с тонировкой, я остался один на один с каким-то полковником, который заявил, что если я отдам ему известную мне сумму в размере десяти миллионов долларов наличными не позднее завтрашнего дня, то ко мне вопросов не будет — и меня тут же отпустят. Но я был в бешенстве от такой наглости, от самого позорного задержания на виду у всех пассажиров самолета, и, не подумав ни секунды, отказал. Полковник тут же вышел из машины со словами «Вы об этом пожалеете», и меня повезли в ИВС. Затем был арест, три года в следственном изоляторе, предательство подчиненных, суд и срок.

— И что, никто больше к тебе за эти три года с предложением по возврату денег не обращался?

— Как же! Несколько раз. В первый раз месяца через три после ареста — уже пятнадцать миллионов просили, а прямо перед судом — двадцать.

— И оно того стоило? — задумчиво произнес Григорий.

— В смысле? — не поняв, переспросил Гагик.

— Если ты, как утверждаешь, очень богатый человек, неужели эти семь лет в тюрьме стоят дороже, чем десять, пятнадцать и даже двадцать миллионов долларов?

— Да нет у меня в России таких денег! А выпускать меня во Францию к ячейке, куда я всю наличность перевез, не решились. Ты думаешь, я не предлагал им эту схему? Я даже с их человеком был согласен ехать и в хранилище спускаться, но они ни в какую! Боялись, что я просто сбегу.

— Ладно, с этим более-менее понятно. Теперь возникает второй вопрос. Ты, будучи у нас на ПФРСИ, говорил, что, может, освободишься по УДО аж в этом году. Я повторю, что это практически невозможно, а после твоего рассказа об отце Алины Бабаевой… Уверяю тебя, что ты здесь до звонка, и никто тебя не отпустит раньше срока, пока ты не вернешь бабки. С чего такая уверенность про выход условно-досрочно?

— Я подкупил местного прокурора. Он за пять миллионов рублей пообещал вытащить меня отсюда в кратчайшие сроки.

— И ты ему поверил? — скептически переспросил Тополев.

— Да! — уверенно ответил Гагик.

— А он все знает про твое дело? Особенно про папашу Бабаевой?

— Не все, но он сказал, что за эту сумму вытащит меня, что бы там ни было.

— Ага… И ты ему уже всю сумму передал? — осторожно поинтересовался Григорий.

— Нет, пока что сыновья отдали ему только миллион.

— Ну, слава Богу! — выдохнул Гриша. — Только миллион потерял — не все пять!

— Думаешь, он меня кинет? — негодуя, удивился Гагик.

— Не удивлюсь, — честно признался Тополев.

— Я тоже так сперва подумал, но, когда он сам предложил занести мне в колонию телефон — любой на мое усмотрение — и все, что мне надо, я согласился.

— А вот с этого момента, пожалуйста, поподробнее!

— Я договорился с прокурором, что он на днях приедет в колонию, вызовет меня на разговор и передаст мне то, что я захочу. А я хочу последний, восьмой айфон с зарядкой, наушники беспроводные и парочку телефонов попроще. Он пообещал их пронести, а мои сыновья все это купят и передадут ему за день до визита. И если он все сделает, то докажет, что способен решать серьезные вопросы, а я ему отдам оставшуюся сумму.

— Если это случится, то будет самыми дорогими ногами[157] в истории третьей колонии. А может, и всего Тамбовского уезда, — пошутил Гриша. — Ну, раз мы теперь семейники, а у меня есть мобильный — ты по нему уже разговаривал на ПФРСИ, то можешь спокойно им пользоваться, когда нужно, пока прокурор твой не принесет. Только уговор: никому, кроме меня, не рассказывай о прокуроре, а то эта новость долетит до мусоров быстрее, чем твои ноги доедут. Я так понимаю, что это не просто районный прокурор, а по надзору за соблюдением законов в исправительных учреждениях Тамбовской области? И зовут его Акименко Павел Александрович? Правильно я размышляю?

— От тебя ничего не скроешь! Значит, я в тебе не ошибся, — довольный разговором, заявил Баблоян.

— Это действительно круто! Он у нас недавно. Его только в мае назначили на эту должность, поэтому он и шерстит, как может, чтобы расплатиться за свое назначение. Значит, шансы у тебя есть. Конечно, в этом году не уйдешь, что бы он тебе ни пообещал, но на следующий год, может, и свезет!

— Я про наш спор помню! Как только он приедет, я ему все вопросы задам. Ты мне, кстати, тоже напиши все, что считаешь нужным у него спросить. Я по этой бумажке и буду его интервьюировать.

— Хорошо, сделаю. Теперь третий вопрос. Не подумай, что я любопытен, хотя и это тоже, но мне нужно понимать, как тщательно предстоит прятать наши с тобой телефоны и как часто и тщательно их будут искать. Поэтому расскажи, пожалуйста, что у тебя там была за история в СИЗО с офисом в камере.

— Это ты про Матроску, что ли? Да, там я шикарно сидел! У меня был сокамерник Ильдар Клеблеев — тоже банкир, экс-заместитель председателя правления КБ «Международный банк развития». Клеблеев был зампредом ЦБ и приближенным Эльвиры Набиуллиной. Его задержали за вымогательство у банка «Агросоюз» одного миллиона евро. За эти деньги Ильдар обещал не допустить отзыва у них лицензии. У нас в камере был компьютер, ноутбук, телефоны и даже принтер, а также вай-фай с быстрым интернетом. Мы могли спокойно руководить нашими офисами и управлять бизнесом удаленно, пока кто-то не стуканул в ФСБ и нас не накрыли во время внезапного шмона. Обычно нас предупреждали опера, но в этот день и они, видимо, были не в курсе. После этого нас раскидали по разным камерам, нескольких людей из администрации уволили, а потом, перед судом, меня вообще перевели в Бутырку, а там условия были уже похуже. Ты представляешь, в СИЗО «Матросская тишина» ко мне даже любовницу раз в месяц потрахаться приводили!

— Да ладно! Не верю! — недоверчиво сказал Григорий.

— Нет, правда! Когда прокурор телефон принесет, я зайду в свое «облако» и тебе фотки покажу, как мы с Танькой в кабинете у начальника оперативной части зажигаем. За двести пятьдесят тысяч опер забирал ее у входа в изолятор, проводил в свой кабинет, потом приводили меня — и нам давали целых два часа, чтобы побыть наедине. Она приносила мне вкусную еду из ресторана, одевалась сексуально, красилась ярко, как я люблю… В общем, я кайфовал по полной, пока ФСБ не налетела.

— Ты и встречи с любовницей на телефон снимал? На память, что ли? — смеясь, поинтересовался Тополев.

— Я все стараюсь на видео фиксировать. Мне так жить проще. Ничего не забываю и не упускаю. В каждом моем доме, в каждой квартире, у каждой моей женщины стоят видеокамеры — и не по одной. У жены бывшей в квартире и у двух любовниц.

— Это как ты так сделал?

— Перед тем как их в квартиры заселить, я делал ремонт и устанавливал скрытые камеры, про которые знаю только я. Их не видно, и мои женщины ни о чем не догадываются. А я смотрю за ними, проверяю, нет ли у них других мужчин, что они про меня говорят своим подругам и как в реальности ко мне относятся. Я очень ревнив и не потерплю измены и предательства. Мне проще за всем наблюдать скрытно и все слышать, чем находиться в неведении и догадках. Я иначе себя накручу и дров наломаю. А так я все вижу, слышу и знаю. Вот одна из любовниц — Лена — не очень уважительно про меня своей матери сказала. Так я ее пока отлучил от кормушки и не звоню. Я с ней в ссоре. Но продолжаю смотреть за ней через телефон.

— И в спальнях камеры тоже стоят?

— Конечно! Там — в первую очередь! Я уже больше двух недель за ними не наблюдал, пока на этапе был, и уже переживаю сильно, ревную. Представляешь, сколько видеоматериала мне предстоит пересмотреть, когда айфон принесут?

— Так вот зачем тебе хороший телефон нужен! — хитро подмигивая Баблояну, усмехнулся Гриша.

— Не только для этого, — немного смутившись и начиная обижаться, ответил Гагик.

— А что за прокурора посадили по вашему делу? — продолжил задавать каверзные вопросы Григорий. Он начитался про Баблояна в интернете и теперь забрасывал его неудобными вопросами.

— Не посадили, а уволили! — уточнил Гагик. — Прокурора города Москвы Сергея Куденеева. У меня в банке был старший вице-президент Сергей Айрапетян. Он как раз отвечал за весь схематоз и ключевых клиентов. Его вообще первым посадили, и он начал давать показания. Его родной брат за пятьсот тысяч евро попытался добиться смягчения наказания. Его вывели на Куденеева, но, видимо, нами уже плотно занималась ФСБ, поэтому во время передачи денег их повязали. Это привело к громкому коррупционному скандалу, но прокурор, видимо, занес немало денег наверх, и дело замяли, однако ему пришлось подать в отставку в 2015 году.

— Да-а-а… Как у тебя все интересно! — мечтательно произнес Гриша.

— Ну, судя по твоим историям, произошедшим в колониях, у тебя тоже в жизни все не так грустно, — предположил Баблоян и хмыкнул.

— У меня как раз все банально! Посадили меня за то, что я пытался вернуть деньги компании у обнальщика, который нас кинул. Тот, оказалось, работал под крышей ОБЭП[158], а эти ребята терять свои деньги не любят.

— Расскажи-ка поподробнее, мне очень интересно! — попросил Гагик.

Григорий долго и подробно рассказывал ему про свою работу в «Азимут-Гео», про коррупционные схемы по работе с РЖД и Облгазом, про Южакова, который обналичивал им деньги для откатов за выигранные тендеры и про предателей Животковых, испугавшихся полиции и бросивших его после ареста. А еще — про чудную справку с места работы, которую Антон подписал и направил в суд. Гагик несколько раз прерывал Гришин рассказ вскриками «Не может быть!».

Затем Тополев поведал своему новому семейнику про работу в банках в девяностых и начале нулевых, про заработок в пять миллионов долларов при торговле валютой и на бирже, про создание холдинга «Медаглия» и успешную работу с компанией «Аэрофлот», про предательство компаньонов и рейдерский захват бизнеса, похищение в 2006 году, потерю памяти и лечение в институте Сербского у профессора Келидзе. Рассказал и про борьбу за возврат своих фирм и покушение на его жизнь, про вынужденный отъезд в Израиль и создание там инвестиционной компании, из-за чего пришлось спешно возвращаться в Россию[159]. Баблоян внимательно слушал и частенько поглядывал на собеседника, как будто держа в голове некий вопрос, который пока не решался задать, ожидая подходящего момента. Наконец, когда Тополев закончил описывать историю своей жизни, выдержав паузу, Гагик решился.

— Значит, ты неплохо разбираешься в биржевой торговле и разнице курсов валют? — спросил он.

— Неплохо! У меня даже прозвище на рынке было — Big Russian Name: «большое русское имя» — за объемы сделок, которые я проводил в день.

— А научить всему этому меня сможешь?

— Это процесс небыстрый и непростой, так что за оставшиеся мне здесь два месяца я тебя только с теорией смогу ознакомить, не больше.

— А как бы нам так с тобой начать зарабатывать на бирже? — входя в азарт, поинтересовался Баблоян.

— Очень просто! Надо, чтобы твое доверенное лицо открыло брокерский счет, положило на него деньги и передало бы тебе и мне доступ к торговле. Я беру двадцать пять процентов от прибыли за свои услуги. Если интересно, можем попробовать.

— А сколько денег надо для торговли?

— Чем больше, тем меньше риск проигрыша. Например, с десяти тысяч долларов мы можем заработать от трех до пяти тысяч при риске потери двух.

— Значит, со ста тысяч долларов — в десять раз больше? — с горящими от восторга глазами уточнил Гагик.

— Да, но при такой сумме депозита прибыль будет повыше, а риск пониже.

— Так… Теперь расскажи подробнее про брокерский счет. Как открывать, где и кому? Это все в России?

— Да, конечно! В одном из крупнейших банков страны — «Альфе».

— А они в налоговую сообщают об открытии счета?

— Конечно! И с прибыли сразу же подоходный налог взимают при выводе средств.

— Это мне не подходит. У меня иски большие от Агентства по страхованию вкладов и клиентов. И на сыновей не могу: они тоже под прицелом налоговой и приставов.

— На любовницу! — предложил Григорий.

— Ты что? Она тут же сбежит с такими деньжищами — и потом ищи ее… Нет, тут надо подумать. А ты как сейчас торгуешь? На кого у тебя счет брокерский открыт?

— На Ларису. Это моя близкая подруга. Она единственная, не считая тети с отчимом, кто помогает мне и всячески поддерживает. Я ей полностью доверяю, и за эти два года она поводов разочароваться в ней не давала.

— Так, может быть, на этот счет и положим? Не будем терять времени с открытием, поиском кандидатуры и прочим, а?

— Мне надо с ней поговорить. Я не могу за нее такие решения принимать. Одно дело — мои маленькие денежки, а другое — тысячи долларов.

— Сто тысяч долларов! — поправил Баблоян. — Я хочу начать со ста тысяч, а там посмотрим. Видишь ли, у меня, как я уже говорил, все деньги спрятаны за границей, поэтому я слегка ограничен в средствах. А жить я привык широко, поэтому мне очень не хватает тысяч тридцать долларов в месяц для комфорта. У меня большая семья, а значит, немаленькие расходы, а еще любовнице триста тысяч рублей в месяц как минимум вынь да положь… Здесь, в лагере, я хочу хорошо питаться и шикарно жить, на взятки бабки нужны и так далее. Так что ты очень кстати появился со своей биржевой торговлей! Если у нас все получится, это сильно поможет нам в жизни.

— Это понятно, но повторюсь: без согласия Ларисы я тебе пока ничего сказать не могу.

— Хорошо! Давай не двадцать пять, а тридцать пять процентов тебе от прибыли. Десять процентов своей Ларисе отдашь за беспокойство.

— Мне принесут телефон после вечерней проверки, и я ей позвоню. Мы втроем пообщаемся, и если она согласится, то тогда начнем.

Вечером они пообщались с Чувилевой, которая, не задумываясь, согласилась стать временным бенефициаром таких деньжищ, связали ее со старшим сыном Баблояна Нареком, и они договорились на следующий день встретиться и внести всю сумму на счет Ларисы. Гагик также обсудил с сыном предстоящий визит прокурора в лагерь и модели смартфонов для передачи Акименко из рук в руки.

Как и решили, Баблоян и Тополев стали семейничать. Гриша порекомендовал Гагику в качестве еще одного семейника Борю Нестерова.

— У него хорошие связи на вахте, и он может затащить через передачку любые продукты! — нахваливал Григорий. — Он может легко достать любую одежду из баулов этапников и отнятых при приемке вещей, договориться о стирке белья в бане и, самое главное, будет прятать твой новенький айфон, принесенный прокурором, у себя в банном комплексе, где найти его будет нереально.

— А кто такой этот Боря Нестеров? — недоверчиво поинтересовался Гагик.

— Начнем с того, что он отличный парень и очень преданный человек. Да, он бывший наркоман, причем настоящий — героиновый. У него срок конский — семь с половиной лет за то, что он якобы не только употреблял, но и барыжил. Однако это неправда, и зона этот вопрос после тщательной проверки на воле рассудила справедливо, не объявив его барыгой и не поставив за это на деньги. Он неоднократно судился и пытался смягчить свой приговор, но в нашей стране это практически нереально. Слава Богу, ему на жизненном пути повстречалась Настя — девушка, которая стала его женой уже здесь, в колонии. Она поддерживает его, как может, привозила ему в лагерь дорогущие лекарства и вылечила от наркозависимости. Теперь держит его в ежовых рукавицах и контролирует каждый шаг, поэтому я за него спокоен. Он уже семь раз подавал на УДО, и всякий раз его прокатывали, но, скорее всего, осенью он уйдет досрочно. Во всяком случае, с большой долей вероятности. Поэтому, если ты пообещаешь трудоустроить его после освобождения к себе, он в благодарность будет твоим преданным псом как здесь, так и там. Такие люди всегда нужны и полезны, Гагик, поверь мне!

— Под твою ответственность! — согласился Баблоян. — Я этого человека пока плохо знаю. Наркоманов я не привечаю, по правде сказать, но готов попробовать, если ты настаиваешь.

— Вот увидишь, он тебя не подведет!

Боря воспринял приглашение в семью как большую честь и в качестве благодарности тут же притащил Гагику новенькие кроссовки его размера и тренировочный костюм с капюшоном, а на швейке заказал сшить для него комплект робы из качественного хлопчатобумажного материала, с резинкой в штанах и молнией вместо пуговиц на кителе. В этот же вечер он забрал список необходимых продуктов для своих новых товарищей, в основном из запрещенки, и на следующий же день, найдя необходимые лимиты на черной стороне и договорившись с операми, получил передачки на вахте и собственноручно притащил в отряд. Баблоян был в восторге. Начиналась та вольготная жизнь, к которой он привык и так стремился.

Через неделю его действительно вызвали на встречу с прокурором по надзору за соблюдением законов в исправительных учреждениях. Через час он вернулся в барак и вывалил из-за пазухи большой пакет. Гриша с удивлением и восторгом смотрел, как Баблоян доставал коробки с телефонами и беспроводными наушниками, зарядные устройства и защитные чехлы.

— Да, кстати, с меня десять тысяч! — сказал Гагик. — Акименко слово в слово повторил твои слова про УДО и восьмой отряд. Так что запиши на мой счет и забери их себе из нашей прибыли на бирже.

— Я, по правде, до последнего не верил, что такое возможно, — зачарованно произнес Гриша, глядя на богатство на шконке Гагика. — Значит, все-таки пронес и тебе передал? Обалдеть! Да… Такой может и вытащить тебя досрочно! Вот теперь верю, как говорил Станиславский, глядя на полную рюмку водки.

От удовольствия Баблоян сиял, как начищенный самовар. Он в очередной раз показал всем, что все его слова и обещания сбываются и выполняются. На кровати лежал последний айфон с самым большим экраном, дорогой «Самсунг» и крохотный кнопочный телефон, который можно было легко спрятать за щеку, беспроводные наушники «Эпл», а также зарядные устройства к каждому гаджету.

— Да здесь тысяч на двести! — воскликнул обалдевший от такого богатства дневальный Заяц.

— Если с учетом стоимости ног, то в шесть раз больше, — пошутил Гриша и накрыл одеялом контрабандный товар.

«Самсунг» и часть зарядок сразу же спрятали в клубе в подпол, а айфон было решено каждое утро отдавать Боре, чтобы он курковал его у себя на работе — в бане. Гагик всю ночь развлекался с новой игрушкой. Он показал Григорию и не только ему картинки со всех своих сорока двух камер, в том числе и из квартир любовниц. Тополеву больше всего понравился вид из офиса Баблояна на Новом Арбате: камера смотрела прямо на угловые башни проспекта и недавно открывшийся ресторан рэпера Тимати Black Star Burger.

Когда все уснули, Гагик надел наушники и приступил к излюбленному занятию — прослушиванию своих женщин и просмотру записей с их участием. Он был несказанно счастлив и широко улыбался, иногда тихо хихикая себе под нос, чтобы не разбудить остальных. Успокоился и заснул он только ближе к рассвету.

Утром Борис, как и договаривались, унес самый дорогой на зоне телефон с собой. Гагик весь день, как наркоман во время ломки, маялся и не находил себе места, много раз подсаживался к Грише и смотрел, как тот торгует валютами и акциями, задавал глупые вопросы и снова уходил бродить без дела. После вечерней проверки Боря принес айфон, и Баблоян снова расцвел и похорошел. Вцепившись в смартфон, он улегся на кровать и стал похож на человека.

Так продолжалось целый месяц, пока Баблояна не заставили написать заявление на работу и не вывели на промку разнорабочим. За это время больших шмонов ни в лагере, ни в отряде не было, дубаки нечасто наведывались с внезапными проверками, а когда появлялись в поле зрения фишкаря, то моментально отрабатывались еще на подходе, поэтому залетов и изъятия запретов все смогли избежать. Видимо, прокурор попросил начальника колонии какое-то время не кошмарить отряд Баблояна, чтобы тот мог вдоволь насладиться своими дорогими игрушками.

За этот месяц спокойной торговли на деньги банкира Гриша успел заработать порядка двух миллионов рублей, благодаря чему ни он, ни Гагик отказа ни в чем не имели: как в лагере, так и на свободе. Григорий из своей доли в восемьсот тысяч решил погасить девяносто тысяч долга перед Ларисой, которые она потратила на него в прошлом году за комфортное пребывание в седьмой колонии, а в качестве бонуса выделил еще сто пятьдесят штук на ремонт ванной комнаты в ее квартире. Остаток средств он решил отложить на освобождение и съем жилья.

В начале сентября Боря Нестеров, как обычно с утра забрав айфон с собой, зашел на вахту за ключами от бани. ДПНК Патрон внезапно решил проверить на Борисе выданные на днях спецсредства для обыска по обнаружению электронных приборов. Нестеров, недолго думая, рванул изо всех сил и побежал в сторону восьмого барака. Патрон и два дубака из его смены подорвались со своих мест и побежали за ним. Борис вбежал через калитку в заборе в локалку барака, долетел до входа в здание, запрыгнул через две ступеньки по лестнице на второй этаж и ворвался в спальное помещение.

— К нам заходят! — заорал фишкарь на всю спальню.

В этот момент команда «Подъем» уже прозвучала, и бо́льшая часть проживающих в отряде проснулась и встала, начав одеваться в проходах между шконками. Невысокий и компактный Нестеров легко лавировал среди соотрядников, направляясь к запасному выходу на железную лестницу. Пробегая мимо Гришиной койки, он, не останавливаясь, кинул что-то ему на одеяло и побежал дальше. На автомате Тополев подхватил упавшую на шконку вещь и сунул ее в дырку, проделанную в матрасе кровати второго яруса, а затем заправил простыню так, чтобы ее не было видно. Он частенько пользовался этим курком для своего телефона в таких неординарных случаях. Практически тут же в спальню вбежали Патрон и еще один дубак, третий же остался у входа ловить Борю на случай неуспеха первых.

— Где он? — закричал запыхавшийся от погони ДПНК.

— Кто? — спросил Гарик Матевосян и встал перед дежурным помощником так, что перекрыл весь проход своим внушительным телом.

— Нестеров! — заорал офицер. В окно увидев Борю, бегущего по плацу, он грубо подвинул Гарика в сторону и двинулся к выходу. Включил рацию и снова крикнул в нее: — Перекройте выход к столовой! Он бежит в вашу сторону!

Но остановить Борю, а тем более поймать его, тогда не получилось. Он как можно быстрее добежал до бараков черной стороны и спрятался в третьем отряде у своих знакомых. Через них же он передал Грише записку, которую Заяц принес из столовой. К этому времени айфон был уже зарыт в землю под деревянным полом клуба и стал вне досягаемости сотрудников администрации. В записке Борис сообщил, что в данной ситуации обязан прийти на вахту с повинной и сдать какой-нибудь телефон, чтобы хоть как-то смягчить ситуацию с утренним забегом. Так как у него в ближайшие дни должен был состояться суд по УДО, рисковать ему было нельзя, а поэтому такое решение было единственно правильным ходом. Он написал, что сейчас не может договориться с Гагиком и Гришей и берет на себя решение приобрести у барыги старенький дешевый смартфон за десять тысяч. Он просит как можно быстрее перевести тому деньги на карту. Семейники, естественно, не возражали. Гагик позвонил сыну по общедоступному телефону «Зона-телеком» и велел перечислить нужную сумму по указанным реквизитам.

Ближе к обеду Борис, улыбаясь, появился в отряде.

— Я могу сказать вам только одно: так быстро я не бегал никогда в жизни! — заявил с порога Боря и засмеялся.

— Усейн Болт[160] и рядом с тобой не стоял! Все мировые рекорды были побиты сегодня! — пошутил в ответ Григорий. — Ты бы видел запыхавшегося Патрона! Он еле дышал.

— Что случилось-то, Боречка? — спросил взволнованно Гагик.

— Обшмонать меня захотели с утра пораньше! Ну, я решил не испытывать судьбу и дал деру. Я, если честно, не думал, что они за мной побегут, а тут смотрю — догоняют. Ну, я и скинул телефон Грише. Знаю, что он парень бывалый и сразу поймет, что делать надо. А потом убежал в третий, рассказал своим корешам о ситуации, а они и предложили сдать мусорам старье вместо айфона.

— Я деньги перевел, куда ты велел! — прервал его рассказ Баблоян.

— А на вахте как тебя приняли после утреннего забега? — поинтересовался Григорий.

— О-о-о! Это было что-то с чем-то! Патрон хотел меня дубинкой по спине и жопе отхлестать, и на этом инцидент был бы исчерпан, но тут откуда ни возьмись появился Наилич и забрал меня в свой кабинет.

— Измаилов всегда появляется в ненужный момент, как будто караулит и ждет, когда б ему выскочить, как черту из табакерки, — подтвердил слова Нестерова Гриша.

— Это точно! Так вот, он меня спрашивает: «Чего нес?» Я достаю телефон, купленный у барыги, и протягиваю. Он посмотрел на эту рухлядь и говорит: «Даю тебе час, чтобы принес то, что у тебя реально было с собой, а не то отправлю на кичу — и про УДО свое можешь позабыть навсегда!»

— Да, обмануть Ильяса не так просто! Он волчара бывалый и сразу просек, что из-за этого смартфона ты бы так не рисковал и не устраивал «веселые старты» с утра пораньше…

— Что нам делать-то? — переживая за свой айфон и за Борю, спросил Баблоян.

— Отдашь ему мой! — предложил Григорий. — И скажешь, что я попросил спрятать свою трубку у тебя в бане на время. Он это схавает точно. А заодно и расскажешь ему правду, как скинул во время бега через жилку мой телефон, а теперь пришел, рассказал, что тебе хана, и я из жалости отдал. Я даже с него удалять ничего не буду для большей правдивости.

— А брокерское приложение? — прервал Григория Гагик, слегка испугавшись за свои инвестиционные вклады.

— Не волнуйся! Сделаю так, что они в него не смогут попасть, — успокоил его Гриша. — А я возьму себе взамен твой новенький «Самсунг» с большим экраном. Он и побыстрее работает, и памяти в нем побольше. Не возражаешь?

— Нет, конечно, — одобрил Баблоян. — А Боря-то каков! Не испугался! Не предал! Не подвел! Это дорогого стоит, Боречка. Я никогда этого не забуду! Я преданных людей примечаю и всегда поддерживаю.

Боря вернулся на вахту с Гришиным смартфоном, а через десять минут вышел и направился в сторону бани. Вечером он подтвердил, что начальник оперчасти с удовольствием принял их историю и вцепился в трубку Тополева, как бойцовская собака в горло соперника.

На Григория эта история никак не повлияла: его никто не дернул на разговор и не постарался наказать. Однако баню как относительно безопасное место для хранения запретов они временно потеряли. Поэтому курок под полом клуба остался за Гагиком, а Тополев нашел себе отличное потайное место в стене умывального помещения. Там к кирпичной кладке были прибиты деревянные бруски направляющих под декоративную пластиковую стену из высоких и узких панелей, за которыми было небольшое пространство, и Гриша своей длинной рукой мог засунуть туда контейнер с телефоном так, что его практически невозможно было найти.

Получив от Григория деньги, Лариса окончательно поверила в их скорое совместное будущее и принялась еще активнее вовлекать своего суженного в домашние дела. Каждый вечер она обсуждала с ним ремонт санузла: какую плитку выбрать, какую сантехнику покупать и какого размера ванну устанавливать. Тополев поддерживал эту игру в семейную пару, но все больше убеждался, что Чувилева — далеко не его идеал женщины. И теперь, когда у него, благодаря деньгам Баблояна и умению зарабатывать на торговле ценными бумагами и валютой, появились собственные сбережения, он мог смело строить планы на будущее и подыскивать себе квартирку. Но так как все его деньги были на счетах Ларисы, нужно было найти хитрый способ, как их у нее забрать, чтобы не вызвать подозрения и не разрушить то, что он с таким трудом создавал.

Решение вопроса пришло само собой, откуда и не ждали. Борина жена Настя рассказала о Грише своей подруге Тане Калинкиной — капитану полиции одного из райотделов города Москвы. Девушка недавно рассталась с очередным мужем и воспитывала двух детей одна. Ее предыдущие мужья тоже работали в системе МВД, и она так же скоро выходила замуж, как и разводилась, рожая каждому по ребенку. Девчонки, естественно, рассматривали богатенького, по словам Бори, вскоре освобождающегося мужчину как потенциального жениха для матери-одиночки, но у Гриши на Таню были свои планы.

На фотографии, которую прислала Настя, Калинкина выглядела очень привлекательной, особенно в полицейской форме. Худенькая блондинка с длинными волосами, густыми наращенными ресницами до бровей, третьим размером груди и прелестной широкой улыбкой смотрелась в свои тридцать лет намного моложе. У нее был сексуальный голос, а сама она оказалась настолько раскрепощенной, что уже через неделю общения прислала Грише свои эротические фото в обнаженном виде. Правда, без специального бюстгальтера с пушапом ее грудь оказалась не такой уж пышной — в лучшем случае первый размер, зато бедра и пах смотрелись на пять с плюсом. Она каждый вечер щебетала в трубку, рассказывая о себе, своей работе, детях и проблемах брошенной нерадивыми мужьями девушки. Гриша даже пару раз перевел ей по двадцать пять тысяч на косметику и одежду, чем заработал себе еще больше очков и подтвердил статус богатого и доброго мужчины.

Он же проделывал эти транзакции, чтобы обкатать платежи со счета Ларисы, объясняя ей, что это Баблоян просит перевести бабки своей любовнице, чтобы посмотреть, как она к этому отнесется. Чувилева не заподозрила ничего плохого и спокойно отправляла деньги. Поэтому, когда Гриша вдруг обратился к ней со срочной просьбой отправить той же любовнице триста семьдесят пять тысяч, она не задавала лишних вопросов и немедленно исполнила транзакцию. Однако через пару дней спросила, не мог бы он выделить ей еще денег на покупку хороших межкомнатных дверей. Она давно мечтала поменять свои старые стандартные двери от застройщика на красивые с рифленым стеклом. Три двери стоили двести пятьдесят тысяч, поэтому Лариса очень заискивала перед Григорием и была как никогда мила и нежна. К тому времени Гриша он еще денег и с легкостью мог себе это позволить. Кроме того, он действительно был благодарен ей за поддержку в эти непростые годы заточения, а в преддверии своего обмана с приездом к ней после освобождения, решил подсластить пилюлю и еще больше ослабить внимание перед будущими возможными переводами на Калинкину.

Таня работала в полиции оператором базы данных и имела почти неограниченный доступ к картотеке МВД. Естественно, первым делом она пробила потенциального жениха и осталась довольна результатом. Прочитав решение суда по Гришиному делу, она, как профессионал, сразу же сделала вывод, что парня подставили, и по поводу криминальной составляющей его характера можно было быть спокойной: он не представлял для нее опасности как склонный к правонарушениям человек. Бывшие активы Григория в виде элитной недвижимости и дорогих автомобилей навели ее на мысль, что, скорее всего, он специально вывел их с себя для безопасности, а после освобождения все это богатство наверняка вернется к нему — не зря же Настя характеризовала его как богатого человека. Поэтому привлекательность Тополева в ее глазах только повысилась, и азарт охотницы разыгрался еще сильнее.

Не забыла Татьяна пробить и последнюю супругу Григория — Ларису Куликову. И выяснила о ней любопытнейшие факты, о чем, разумеется, поспешила сообщить предмету своего интереса. Оказалось, что в 1999 году Куликова привлекалась к уголовной ответственности за разбой, но была освобождена от отбывания наказания в связи с амнистией. Тополев, естественно, не знал об этом факте из жизни второй жены, но вспомнил как-то услышанный во время семейной пьянки разговор тещи с другой дочерью о каких-то больших деньгах, выплаченных за спасение Лариски, о продаже из-за этого квартиры в Мурманске и вынужденном переезде в Подмосковье. Теперь многое встало на свои места. Тополев долго не мог понять, почему его бывшая жена так спокойно отреагировала на звонок из полиции в октябре 2014 года о его задержании, сумела справиться с эмоциями и задать правильные вопросы, не паниковала и не делала глупостей, а выполнила все точь-в-точь так, как он попросил. На это способна или очень смелая и сильная женщина, какой Лариса не была, или опытная в этих делах дама с определенным криминальным прошлым.

— Умеешь же ты вляпаться! — прокомментировала Калинкина найденную ею информацию. — По этой Ларисе видно, что она прожженная хищница, что ей от тебя нужны были только деньги!

— Танюша, таких, как ты, которые выходят замуж только по любви, в мире вообще единицы! — соврал, польстив ей, Гриша.

***

Борю Нестерова освободили по УДО в середине сентября. Он уходил счастливым, оставив чуть больше года из своих семи с половиной неотсиженными. Жена встречала его рядом с колонией, и в тот же вечер Борис разослал на телефоны своих семейников фотографиями в окружении семьи. Баблоян дал слово, что возьмет его к себе на работу в арбатский офис и выполнил свое обещание. Фирма занималась сдачей в аренду помещений в собственном здании на Новом Арбате и располагала одной большой комнатой на третьем этаже. Гагик превратил Борю в еще одни свои глаза и уши в офисе компании и каждый вечер выслушивал его отчет о подсмотренном и подслушанном.

Тем временем Гриша через интернет присмотрел себе чудесную квартирку в жилом комплексе «Алые Паруса» за сто пятьдесят тысяч рублей в месяц и, недолго думая, решил снять ее пока что на два месяца. Выбор этого жилого комплекса на северо-западе Москвы не был случайным. Во-первых, это шикарные дома прямо на берегу Москва-реки со своей набережной и всей необходимой инфраструктурой — начиная от ресторанов с боулингом, своего фитнес-центра с огромным бассейном и заканчивая причалом для яхт. Во-вторых, это место было относительно недалеко от квартиры его первой жены Оксаны и их общих детей. В-третьих, в этом комплексе жил Саша Животков — его бывший друг и сосед. Квартира, которая понравилась Тополеву, была трехкомнатной, с двумя санузлами, шикарным евроремонтом и современными мебелью и техникой. Гриша очень хотел пожить красиво сразу после выхода на свободу, поэтому не считал денег и не задумывался о дальнейших перспективах. Договорившись с риелтором о просмотре прямо со своей шконки в колонии, он попросил Таню съездить на Щукинскую и оценить квартиру на предмет соответствия фотографий реальности, снять видео и по возможности связаться с ним прямо оттуда. Любопытная Калинкина понеслась оценивать жилплощадь, уже мечтая проживать там с Гришей как новым гражданским мужем и своими детьми.

Вечером Таня устроила прямое включение из «Алых Парусов» по видеосвязи и подробно показала Григорию все, что его интересовало. Она согласилась с ним в том, что лучшего варианта им не найти, от своего имени подписав договор аренды на одиннадцать месяцев. Перечислила тут же арендную плату за два месяца и комиссию риелтору. Триста семьдесят пять тысяч рублей, которые Тополев заблаговременно перевел ей на счет, ушли с ее карты, и квартира с пятого октября стала Гришиной. Оставалось придумать, как добраться до нее из колонии, ведь и Чувилева, и Калинкина мечтали приехать за ним на зону и забрать с собой в качестве потенциального мужа, что не входило в планы Тополева на последующую жизнь.

После трех лет в людных камерах и бараках, трех лет общих туалетов и совместного питания, хождения строем и мытья в общей бане он страшно хотел побыть в одиночестве, гулять вдоль реки, плавать в бассейне и греться в сауне, готовить себе самому и есть в одиночку, спать до полудня, привести свои мысли и дела в порядок — и только после этого искать работу и налаживать личную жизнь. Он прекрасно понимал, что с судимостью о банках и крупных компаниях можно забыть, да и средний бизнес, скорее всего, для него закрыт, поэтому уровень его возможного заработка будет невысок. Поэтому Гриша отложил еще двести тысяч рублей себе на жизнь и перевел их Нареку, попросив того забрать его шестого октября из колонии, доставить в Москву и привезти эту сумму наличными. Так он полностью сложил пазл своей жизни на ближайшие несколько месяцев.

Наташа и Богдан, разумеется, тоже предлагали свои услуги по встрече и доставке Гриши домой, но он не хотел напрягать пожилых родственников тяжелой дорогой и вводить их в расходы. Тополев попросил Бадика лишь об одном — перенести празднование его семидесятидвухлетия с пятого октября на субботу седьмое, чтобы он тоже смог присутствовать и вкусно поесть. Никто не возражал, и гостей пригласили на два дня позже, чем изначально.

В восьмой барак с карантина поступил уникальный новенький. Это был парнишка не старше двадцати пяти лет, среднего роста и такой же средней комплекции, с довольно распространенным именем Сергей. Он был зататуирован от пальцев ног до корней волос. Через весь его лоб проходила какая-то надпись на латыни, выбитая крупным готическим шрифтом; на шее в районе кадыка наколота красивая цветная бабочка; и даже белки глаз были забиты черной краской и придавали Сереже вид голодного вампира или зомби. Мочки ушей представляли собой сплошное отверстие размером с десятирублевую монету. Из-под робы виднелись цветные картины на руках. Несмотря на свой устрашающий вид и необычную внешность, Сергей оказался очень приятным и воспитанным молодым человеком. Он разрешил Григорию, единственному из барака, сфотографироваться с ним на память, за что попросил изучить его дело и дать дельный совет. У него тоже было юридическое образование, и он неплохо писал ходатайства и жалобы.

Читая материалы судебного дела и обвинительное заключение, Тополев снова поймал себя на мысли, что, хоть наказания без вины не бывает, в случае Сережи его единственной виной была неординарная внешность. Весной этого года он поздно вечером возвращался из кинотеатра со своей девушкой. К ним пристали трое пьяных парней: как обычно бывает, начали хватать девицу и издеваться над парнем. Сережа оказался не робкого десятка и применил к обидчикам все свои навыки самбо, которые получил в спортивных секциях еще в школе и институте. Одному, правда, сломал руку, а другому сильно вывихнул ногу. И все было бы ничего, но эта троица оказалась полицейскими в штатском, отдыхавшими после службы. Пострадавшие моментально накатали заявление, а найти столь приметного парня не составило труда. Следствие и суд продлились недолго, и Сергей уехал на пять лет в колонию общего режима с кучей взысканий из СИЗО.

— И что ты хочешь от меня услышать? — спросил его Григорий, внимательно изучив бумаги.

— Как мне отбить взыскания? И есть ли возможность, по твоему мнению, хотя бы снизить срок? Об отмене приговора я уже не мечтаю, но бороться продолжу.

— По личному опыту скажу, что опротестовать выписанные нарушения невозможно. Они там обложились рапортами и показаниями твоих сокамерников, записями с регистраторов или камер, поэтому если прокуратура даже начнет разбираться в этом деле, в чем я сильно сомневаюсь, то не найдет никаких оснований для отмены. Я был в аналогичной ситуации и все это проходил не раз. Не трать на это время! Что касается отмены приговора, ты и сам знаешь, как юрист, что ни один судья на это не пойдет, потому что иначе надо наказывать всех по цепочке: от оперов, собравших подложную доказуху, следователя, предоставившего в суд непроверенные или ложные доказательства, до судьи, вынесшего несправедливый приговор. Если попробовать снизить срок, то шансов намного больше. Ты ведь не сильно покалечил этих уродов — это раз, защищал свою честь и достоинство — это два, не допустил изнасилования своей девушки — это три. Она, как я читал в деле, за тебя и дает аналогичные твоим показания. Важно, чтобы она сохраняла свою преданность и не отказывалась от прежних слов.

— Она не откажется! Мы со школы вместе и хотим пожениться, — прокомментировал Сергей.

— Ой, не загадывай, парень! — покачав головой, сказал Гриша. — Я такого в лагерях насмотрелся, что теперь верю даже в то, чего и быть не может. В общем, если хочешь снизить свой срок, то дойди до Верховного суда. Мосгорсуд против московских судей не пойдет, а вот в Верховном шансы есть. Поддерживай хорошие отношения со своей девчонкой и следи, чтобы она не спрыгнула со своих показаний, иначе ничего не получится. Она твой единственный свидетель и шанс.

— Спасибо за совет! — поблагодарил татуированный.

— А еще постарайся не нарушать режим колонии, закрой все свои нарушения и получи зеленую бирку, затем по суду уйди в колонию-поселение и оттуда подавай на УДО. Я уверен, этот путь на свободу окажется короче, чем через суды. Но рассчитывай на то, что четыре года в общем ты просидишь.

— Ты думаешь, раньше соскочить не смогу? — расстроился Сергей.

— Уверен! Тут много факторов: начиная с твоих непростых потерпевших, мнение которых будет учитывать суд, и заканчивая ярким внешним видом, к которому местные судьи не привыкли. Они всегда будут считать тебя человеком ветреным и неспособным к исправлению, поэтому настоятельно рекомендую переводиться в поселок. Там такие, как ты, встречаются чаще, да и тяжелый труд уравнивает всех перед служителями Фемиды.

Однажды вечером на Гришин мобильный позвонила бывшая одноклассница Лена Шелюжко. Она нашла его номер через общих друзей и решила обратиться к Тополеву за помощью в очень деликатном вопросе. Ее жених Давид был младше на пятнадцать лет, ранее судим за разбой и теперь снова попал по той же статье в тюрьму. Она почти каждый день была с ним на связи в СИЗО, но вот уже больше недели как ее возлюбленный пропал, и она не знает, где и как его искать.

— От меня-то что ты хочешь, Леночка? — спросил ее Гриша.

— Найди его, пожалуйста, Гришенька! Богом тебя молю! У меня плохие предчувствия…

— Лена, ты пойми: причин невыхода на связь может быть сотня! Все телефоны в камере могли отшмонать — это раз, за какое-нибудь нарушение его могли посадить на кичу суток на пятнадцать с дальнейшим продлением, а там связи нет — это два. Или его могли отправить на этап, а это минимум месяц молчания. У него суд-то был уже или нет?

— Да, был, в начале августа, — всхлипывая, сказала Лена.

— Ну вот, как раз срок и подошел для этапа. А за что его посадили и на сколько?

— В том-то и дело, что это я во всем виновата! Это я его заставила искать работу и начать зарабатывать деньги. Он сунулся в пару мест, но получил отказ, потому что ранее судимый. Я терпела, терпела и не выдержала. Закатила ему скандал: мол, какой же он мужик, раз не может денег заработать и в дом принести, а только за мой счет и живет. Вот он пошел и ограбил заправку. Сказал мне уже после ареста, что как мог, так и заработал для меня, — рассказала Шелюжко и заревела.

— Что же ты его так подставила, Леночка? Знала же, что он только воровством промышлять и умеет! И заставляла его работать? Как же ты так опростоволосилась? — решил пошутить Григорий, но Ленка только сильнее зарыдала.

— Найди мне его, пожалуйста! — стонала она, всхлипывая.

— Ладно, сейчас свяжусь с нашим авторитетом в СУСе. Может, он по своим каналам как-то сможет узнать. Данные на Давида мне пришли эсэмэской. Я перезвоню. Только трубку бери!

— Что ты! В последнее время она всегда рядом со мной лежит: вдруг Давочка наберет…

Несмотря на наличие положенца на зоне, слово Дениса было последним, а его мнение — самым авторитетным. Вот уже полгода он находился в бараке усиленного содержания и оттуда руководил всеми черными процессами в лагере. С Гришей они познакомились и сдружились еще в мае на почве юридических консультаций. Тополев помогал ему писать разные жалобы и ходатайства, и благодаря этому Дениса не перевели в более жесткое ЕПКТ, позволив остаться на трешке. Авторитет Дэнчика был настолько велик, что даже сотрудники администрации выполняли его просьбы. Так однажды, когда начальство отсутствовало, он договорился с ДПНК Кравинцом, который хорошо относился к Тополеву, чтобы того пропустили к нему в СУС в гости. Грише, само собой, было любопытно посмотреть на быт блатных мучеников за воровской мир, и он с удовольствием согласился.

В небольшом бараке было всего три комнаты. В первой у входа находился постоянный пост дежурного охранника; вторая, самая большая, совмещала кормокухню и телевизионную — вольные люди назвали бы это помещение кухней-столовой; в третьей стояло пять двухярусных шконок. Совмещенный с умывальником сортир был небольшим и напомнил Григорию сантехническую комнату в карантине. Телевизор у узников черной совести был огромен и со всеми возможными современными функциями. На тумбочке под ним располагалась игровая приставка, на которой лежали несколько джойстиков и специальных пультов. Высокий двухкамерный холодильник последней модели стоял в углу у выхода из большой комнаты и был забит продуктами, запрещенными правилами внутреннего распорядка. Белье сидельцев еженедельно забирали для стирки в бане шныри, а новые фильмы на флешке регулярно подгоняли смотрящие за черными бараками. В общем, жизнь в СУСе была не сахар…

Гриша переслал СМС с данными Давида и сразу же набрал Дениса, изложив ему суть просьбы своей подруги Лены. Тот, не задумываясь, ответил, что это проще простого, и сказал, что перезвонит позже. После полуночи он набрал и сообщил, что искомый Давид нашелся: сейчас он на карантине в Воронежской колонии строгого режима и завтра сможет выйти на связь со своей женой — по просьбе Дениса ему специально принесут мобилу и передадут, что Лена его очень ищет.

Гриша поблагодарил Дэнчика и слово в слово передал все Шелюжко. На следующий вечер счастливая и веселая Елена позвонила Григорию и поблагодарила. Ее благоверный, как и обещал Денис, вышел на связь, и она наконец успокоилась.

— Ленка, тебе нужен бандит постарше, хотя бы твоего возраста! Тогда хоть не так переживать будешь, — пошутил в ответ Гриша.

— Не могу я с ровесниками встречаться! Они все мне стариками кажутся. Меня на молоденьких тянет, — игриво протянула она.

— Смотри, посадят тебя за развращение малолетних! Имей в виду: на женскую зону найти выход гораздо сложнее, чем на мужскую.

— Что ты! Я с несовершеннолетними не связываюсь! — на полном серьезе отреагировала Лена. — Хотя идея сама по себе неплоха…

***

На промке Матвей Жмурин и Гагик Баблоян пересекались каждый рабочий день. До дружеских отношений дойти не могло: каждый из них ощущал себя великим и считал звездой первой величины в лагере, поэтому их разговоры всегда сводились к тому, кто лучше сидит и у кого на воле бабла больше. Узнав от Баблояна, что они с Гришей зарабатывают на бирже неплохие деньги, Жмурин заревновал и после нескольких месяцев молчания позвонил Григорию после отбоя, пригласив к себе в гости в десятый барак на кофе с тортом. Гриша с удовольствием принял приглашение, тем более что Гагик всегда рассказывал ему о своих контактах на промке, и он понимал, к чему тот клонит.

Жмурин, сидя за столом, размашисто рисовал на бумаге схемы с кружочками, квадратиками и стрелочками, описывая свои гениальные идеи очередных финансовых махинаций.

— Ты понимаешь мой замысел? — спрашивал он Григория. — При этом все относительно законно!

— Понимаю. Насчет законности я бы поспорил, но идея действительно хороша, — отвечал Тополев.

— Готов взять на себя ее реализацию после освобождения?

— Если зарплату хорошую положишь, то почему бы и нет!

— Ты сперва запусти процесс и начни приносить прибыль, тогда сможем обсудить твой гонорар, — очень важно ответил Матвей.

— Для того, чтобы запустить весь процесс и начать получать доход, понадобится время — как минимум пара месяцев. Согласен?

— Да, но если постараться, то можно и быстрее, — продолжил важничать Жмурин.

— Возможно, хотя вряд ли. А все это время ты мне предлагаешь святым духом питаться?

— Так вы же с Баблояном на акциях и валюте хорошие бабки поднимаете! — не выдержав, выпалил Матвей.

— И что? Я либо с ним работаю, либо с тобой. А быть слугой двух господ, как Фигаро, я не собираюсь. Поэтому либо ты берешь меня на достойный оклад, и мы запускаем твой проект, либо я остаюсь с Гагиком, и в моей жизни ничего не меняется.

— Я не готов к такой модели отношений. Я привык платить за результат, который можно пощупать или посчитать. А если у тебя ничего не получится? Значит, я попал на деньги?

— Вот именно: а если не получится? — возмутился Григорий. — Тогда я тоже попал на деньги! А если получится, и ты не захочешь со мной расплатиться? Такое тоже нельзя исключать! Поэтому либо зарплата, либо спасибо за угощения и увидимся на свободе.

— Мне надо подумать, — ответил Мотя и, прощаясь, протянул Тополеву руку.

Через несколько дней Жмурин смог убедить Баблояна, что при таких рискованных операциях, которые проводит с валютой и акциями Гриша, тот может в одночасье потерять все свои деньги. Поэтому нужно срочно забрать бо́льшую часть суммы, оставив столько, сколько не жаль проиграть. Гагик в тайне от Тополева позвонил Ларисе и потребовал от нее вывести деньги на счет любовницы, оставив на торговлю чуть больше полумиллиона рублей, из которых двести тысяч были Гришиными. Когда Григорий обнаружил это, в очередной раз войдя в брокерское приложение, то сперва испугался, что деньги пропали, а потом, посмотрев выписку и выпытав у Чувилевой причину вывода средств — Баблоян, оказывается, запугал ее, запретив рассказывать, куда делись деньги, — решил закончить совместный бизнес с Гагиком, но только после выхода на свободу, чтобы не потерять часть своей прибыли и дружбу Баблояна.

— Слушай, Гагик, ты только не пугайся и не расстраивайся, но… Со счета в Альфе пропала сотка зелени! — с очень серьезным и даже испуганным видом сказал Гриша.

— Как пропала? Как это может быть? — возмутился Баблоян. — А ты куда смотрел?

— Я хочу запросить выписку по счету и посмотреть, куда могли деться эти деньги. Не возражаешь? — спокойно, но слегка виновато спросил Григорий.

— А! Я вспомнил! — якобы вдруг прозрел Гагик. — Я же попросил Ларису срочно вывести почти всю сумму на любовницу! У меня небольшой конфликт с сыновьями. Они не верят прокурору и не хотят переводить ему остаток взятки, поэтому я решил взять все в свои руки и рулить деньгами самостоятельно через мою Светочку. Поэтому ты никому про это не рассказывай, особенно Нареку. Я знаю, что он будет встречать тебя на воле. Не проговорись!

— Конечно, Гагик! А платить прокурору все равно придется, иначе он обидится и может устроить тебе неприятности.

— Вот и я о том же. А они молодые, неопытные, не понимают элементарных вещей! Объясни хоть ты им, как мне плохо и что меня надо срочно вытаскивать — любым способом и за любые деньги!

— Обязательно, Гагик! Все, что от меня требуется, я для тебя на свободе сделаю. А теперь предлагаю закрыть брокерский счет и вывести остаток средств, так как сумма стала неприлично маленькой и торговать с прежней эффективностью будет нереально. А устраивать из нашего совместного бизнеса «дым завода „Каучук“» я не хочу. Согласен?

— Ну, может быть, поторгуешь последние денечки? Хоть какую денежку, а заработаешь! — взмолился Баблоян.

— Нет, не буду рисковать! Тем более что в последние дни мусора практически ежедневно приходят в барак со шмонами и, кажется, предметно ищут мой телефон. Сегодня даже стенку разобрали, где у меня курок. Хорошо, что я проинтуичил и перепрятал его в другое место. Но боюсь, что рано или поздно они его все-таки найдут и заберут.

— Хорошо. Тогда выводи оставшиеся деньги на Нарека, — нехотя согласился Баблоян.

— Там моих двести тысяч получается. Я их тоже твоему сыну переведу, чтобы он мне отдал наличными. Не возражаешь?

— Согласен. Делай, как считаешь нужным. Но на свободе-то продолжим на бирже торговать? — спросил задорно бывший банкир.

— Конечно, продолжим! Как деньги загонишь на счет — сразу начнем! — соврал Гриша.

На следующий же день после этого Грише позвонил Матвей и поинтересовался, не изменилась ли его позиция по их совместной работе. Тополев подтвердил, что готов, но только на озвученных ранее условиях. Жмурин хмыкнул и сказал, что перезвонит позднее, предложив Григорию самому набрать его, когда согласится работать без зарплаты ради будущих огромных бонусов.

***

За несколько дней до освобождения Гриша все-таки решился и позвонил своей последней жене Ларисе. Он тайно надеялся, что она обманула и не выбросила все его вещи.

— Привет, Ларис! Это Гриша. Узнала?

— Узнала… — нерешительно и слегка испугавшись ответила бывшая.

— Я хочу заехать к тебе в эти выходные и забрать свои вещи. Мне в Решетниково в квартиру за ними зайти или в дом?

— Все твои вещи я выкинула на помойку! — закричала она отвратным голосом. — И не звони мне больше никогда! Я вышла замуж за клинского прокурора, и, если что, он тебя на новый срок упечет! Понял? Попробуй только сунься ко мне!

— А твой новый муж про твое уголовное прошлое в курсе? — спокойно спросил Григорий, не ведясь на скандальные провокации Ларисы. Она тут же заткнулась и гневно засопела в трубку. — Я прекрасно знаю, что ты замужем за дальнобойщиком из Твери. Совет вам да любовь! Зная твою жадность и расчетливость, я никогда не поверю, что ты смогла выкинуть дорогущие шмотки, альбомы с редкими марками и мой ноутбук с принтером.

— Я ничего себе не оставила! — снова крикнула она, но уже не так яростно.

— Ты хоть понимаешь, что оставила меня без нитки? Это все не одну сотню тысяч стоило!

— Скажи спасибо своему Валерусику! Он довел меня до такого состояния.

— Бог тебе судья, Лариса. Зло всегда возвращается еще бо́льшим злом. Я это теперь прекрасно знаю. Живи спокойно. Я претензий к тебе не имею.

— А какие еще претензии ты… — вопила она в трубку, но Тополев уже нажал на отбой.

Третьего октября утром Гриша проснулся с четким желанием написать стихотворение в честь своего освобождения. Душа требовала дать выход скопившейся энергии. Он схватил тетрадку, ручку и практически на одном дыхании написал: