В восемь утра в понедельник восьмого апреля на вахту из восьмого отряда на этап вызвали Тополева и Алымова. Вовку направили в первую колонию в Тамбов на прохождение врачебно-трудовой экспертной комиссии для получения инвалидности из-за умственной отсталости. Провожать веселую парочку собрался почти весь отряд. Грише, естественно, желали больше не возвращаться в эту калошу под названием ИК-3 и спокойно освободиться по УДО на семерке, а Алымова ждали побыстрее обратно — без него явно будет скучно. Никто не сомневался, что ВТЭК примет единственно правильное положительное решение в случае с Володей, спорили только о сроках его возвращения в лагерь.

В административном здании их посадили в отстойник, где уже находился еще один этапник из шестого отряда. Он так же, как и Григорий, ехал на семерку, но поскольку он шел по ускоренному варианту трансфера, то, скорее всего, был либо фуфлыжником, либо ломовым, и его везли туда прятать. Настроение у него было паршивое, и он практически все время молчал, тогда как Гриша с Алымовым подшучивали друг над другом и смеялись над анекдотами и веселыми историями. Вскоре дубаки по одному вызвали их на шмон, относительно поверхностный и лайтовый. После этого почти три часа они ждали приезда автозака.

За это время черный и красные подробно обсудили все плюсы и минусы своих сторон. Оказалось, что считающиеся демократичными нерабочие отряды с блатной романтикой были гораздо авторитарнее и жестче, чем рабочие красные. Так, например, кроме постоянных поборов на общее, под крышу — для узников СУС и ШИЗО, были обязательные выплаты за телефонные карточки для смотрящих и игровые: играешь ты в азартные игры или нет, все равно должен платить так называемый игровой налог или страховой взнос, идущий на покрытие невыплаченных обязательств. Помимо этого, еще налог за пользование мобильником, если он у тебя есть, причем если ты свой телефон потерял при шмоне или каких-либо других обстоятельствах, то выплачиваешь штраф смотрящему. Размеры штрафов и выплат регулируются блаткоммитетом и могут доходить до десятков тысяч рублей. И самое интересное, чего Гриша даже и не знал: по приезде на зону разных комиссий и высокого начальства все, даже супер-пупер блатные, заправляют кровати по-белому, то есть так, как в красных отрядах. Когда черненький услышал, что всего этого бреда, кроме ежедневной заправки по-белому, в восьмом, да и других рабочих отрядах нет, то расстроился еще больше.

Новенькая «газель» со спецкузовом и надписью ФСИН стояла во внутреннем дворе административных зданий колонии. Внутри были расположены две большие камеры на пять человек в каждой и еще пять одиночных стаканов для обиженных и бывших сотрудников, которых запрещено перевозить вместе со спецконтингентом. Кондиционер, активная вентиляция и светодиодные фонари выгодно отличали современную конструкцию автозака от тех, в которых Грише довелось поездить в Москве.

Дорога оказалась недолгой, и минут за сорок они домчались до ПФРСИ в ИК-1 Тамбова. Видимо, дорогу от трешки до шоссе починили за эти девять месяцев, поэтому пассажиров нигде даже ни разу не тряхнуло — не то что, когда они только ехали на зону.

До боли знакомые сотрудники и камеры помещения, функционирующего в режиме следственного изолятора, встретили Тополева приветливо и дружелюбно. Процедура заселения со шмоном и сдачей вещей была хорошо известна и прошла быстро. Алымова сразу же отделили и увели в больничку, а остальных завели в ту же камеру, где Григорий уже бывал в июле прошлого года. Там проживали трое этапируемых с семерки в Ставропольское СИЗО и еще один особик[68] с восьмой колонии, у которого был перережим на общий этапом в Нарьян-Марские лагеря по месту жительства, за что его тут же окрестили чукчей.

Ставропольские хаяли ЛИУ-7 на чем стоял белый свет: «Все плохо! Зона — дрянь. Люди — говно. Питание — ужас. Администрация — звери», — поэтому с радостью покидали это лечебно-исправительное учреждение и негостеприимный для них Тамбовский край. Надо отдать должное, но при всем транслируемом ими негативе они подтвердили доступность УДО и даже участившихся фактов освобождения по статье 80.

Толян Чукча был юморным и веселым. Он умел пошутить над собой и окружающими, причем безобидно и смешно. В ИК-8 он был связистом, поэтому жил в красном отряде. Гришин попутчик с тройки интересовался у сокамерников, что ему теперь будет за то, что он сидел вместе с ними в красной хате. Особик очень грамотно все обосновал, после чего тот успокоился.

— Во-первых, тебя менты посадили в нашу хату, а не ты принял это решение, — объяснял Толян. — Во-вторых, когда ты узнал от нас, что мы красные, ты, как порядочный арестант, которому претит ломиться и быть ломовым, решил ломануть из хаты нас, но у тебя этого не получилось по каким-то очень серьезным обстоятельствам: каким — придумаешь сам. Поэтому выходит, что и ты красавчик, и мы молодцы.

— Я только одного понять не могу, — не выдержал Гриша лицемерия своего попутчика и разразился тирадой, — ты по ускоренной программе экстрадиции — заметь, мы тебя не расспрашиваем о причинах такой срочной эвакуации из трешки — едешь в самую красную зону области, где будешь отбывать срок в одном отряде с так ненавистными тебе козлами, фуфлыжниками и предателями блатной жизни. И при этом ты сейчас беспокоишься о том, что попал на пересылке в одну хату с красными? Не гоните, мужчина! Теперь твоя тюремная судьба решена навсегда: ты красный. И это, поверь мне, в лучшем для тебя случае!

До конца понедельника и половину вторника все отсыпались, а в среду шестого апреля был уже этап на семерку. Та же «газель», та же большая камера. В соседней расположились строгачи с Моршанского централа: Ромка — второход по статье 111 часть третья[69], Костян — тоже второход — по 158[70] и первоход Жека, осужденный по самой тяжелой наркоманской статье — 228 часть четвертая — сроком на двадцать лет.

В стакане, спрятанная от мужских глаз, но не от мужского внимания, в колонию-поселение ехала Наташа. Ее осудили за умышленное уклонение от выплаты алиментов на один месяц и двадцать восемь дней, и теперь она, еще вчера свободно гулявшая по парку, ехала под присмотром охраны в исправительное учреждение на сельхозработы.

Путь был долгим, и часть его проходила по довольно плохой дороге, так что второходов слегка растрясло, и они чуть не обмочились после ночного чифиря. Рома почти всю дорогу подшучивал над Натальей, чем дико смешил как зэков, так и конвой. Та поначалу пыталась отбрехиваться, но потом сдалась и просто умолкла.

Прием в ЛИУ-7 оказался нерадостным. Сотрудники администрации, привыкшие за долгие годы службы иметь дело с отбросами общества и прочим удирающим от своих проблем контингентом, громко кричали на вновь прибывших и требовали безоговорочного подчинения всем командам. Зато территория колонии порадовала: по сравнению с доведенной до состояния заброшенной воинской части трешкой все здесь было зелено и цветасто. Как только колонна из новеньких по одному вышла из здания вахты, их взору открылся как будто элитный пионерлагерь: большие цветочные клумбы в виде лебедей, изготовленные из старых покрашенных белилами автошин, высокие ели, пихты, березы и ясени, ухоженные газоны, настоящее полноразмерное футбольное поле по центру и абсолютно белые стены двухэтажных корпусов под высокой металлочерепичной крышей. Напротив входа сквозь зеленые насаждения красовалась одноэтажная столовая с умопомрачительным плакатом во всю стену здания, как будто передававшим привет из славного социалистического прошлого: «Что ты сделал для того, чтобы искупить свою вину перед Родиной?»

Действительно, глаз радовался не только цветам, зелени и абсолютной чистоте вокруг, но и открытым взору локальным территориям отрядов, где вместо листового железа в три метра высотой, как в ИК-3, были обычные заборы из металлических прутьев не выше человеческого роста — и никакой колючей проволоки.

Пройдя вдоль футбольного поля, повернув налево за зданием клуба с мозаикой во всю фронтальную стену и обогнув прозрачную локалку одного из бараков, колонна зэков вышла к небольшому белому зданию банно-прачечного комплекса, где их ожидала стандартная процедура приемки: опрос, обыск, помывка, выдача новой одежды. Во время шмона у всех, у кого были запрещенные правилами внутреннего распорядка вещи — полотенца, тренировочные штаны и даже нестандартное термобелье, они были изъяты сотрудниками администрации. Взамен навсегда утраченному выдали новенькую форму, современный тепляк, зимнюю куртку нового образца и даже варежки и зимние ботинки, что по сравнению с трешкой выглядело как нонсенс.

Барак карантинного отделения находился в противоположном от бани дальнем углу зоны рядом с бывшим домом для обиженных, долгое время функционировавшим в ЛИУ-7. Здание карантина вместе с прилегающей территорией было намного больше по размеру, чем на трешке. Спальное помещение вмещало до тридцати человек, плюс большая комната с рядами откидных кресел для просмотра телевизора, вместительная кормокухня, работающая строго по часам, с соответствующей вывеской при входе, и достойный туалет с умывальниками, оснащенными чистенькой, современной и недорогой сантехникой.

На кухню согласно правилам внутреннего распорядка можно было заходить только с 12:00 до 12:30 и с 16:00 до 18:00, в остальное время дверь туда была закрыта. Телевизор тоже включался в определенные часы и выключался строго по расписанию. Что смотреть осужденным, естественно, решали на вахте, поэтому пультом от телевизора можно было регулировать исключительно громкость. Зато, в отличие от обычных исправительных колоний, днем в ЛИУ был тихий час, когда все должны были раздеться и лечь в свои постели для отдыха. Но и тут был момент издевательства над отбывающими наказание: спать всего один час днем гораздо сложнее, чем два. Пока разденешься, пока ляжешь, пока заснешь, а тут уже и подъем: отдохнуть организм не успевает, только сонливости добавляется. Причем этот дневной сон распространялся лишь на тех, кто находился в лагерных бараках. У тех же, кто работал на промке, таких привилегий не было. Правда, в выходные дни работяги очень радовались и этим шестидесяти минутам сна, поэтому все по-разному относились к тихому часу и его продолжительности.

В карантинном отделении существовала система ротации кадров, поэтому, когда Григорий зашел внутрь, то обнаружил в помещении еще двенадцать человек, поступивших в основном неделю назад из Моршанского централа. Всего с момента приезда в колонию и до распределения по баракам проходило ровно две недели. Предполагалось, что за первые семь дней новички обучатся всем правилам проживания и бытовым требованиям у предыдущей партии и затем смогут обучить вновь прибывших.

Основными особенностями ЛИУ-7, которые предстояло постичь Тополеву, был особый образец заправки кровати, строгие требования ко времени посещения мест приема пищи, обязательная утренняя зарядка в шесть часов и принудительно-показательное исполнение статьи 106 Уголовно-исполнительного кодекса, а именно — привлечение осужденных к работе без оплаты труда. За последним был особенный контроль со стороны администрации колонии и завхозов. Отказ выполнять сто шестую показательно карался сперва избиением со стороны актива[71], а затем, если не помогало, выдворением в штрафной изолятор с дальнейшим переводом в СУС.

Как рассказывали моршанские, еще в СИЗО им предложили написать заявления в ЛИУ, и они сдуру согласились, а теперь многие жалеют. Соседом Григория по шконке справа был Василий. Его привезли со строгой зоны ИК-4 в Кулеватово, где он отбывал наказание по наркоманской статье. До этого, в конце нулевых, он сидел на трешке — также по двести двадцать восьмой. За полгода до своего освобождения он попался на распространении героина на четверке. К нему на длительное свидание приехала жена и привезла внутри себя довольно большой скрутыш наркотического средства. Оперативная часть колонии грамотно отработала ситуацию, и обоих задержали с поличным. Девушке присудили пять лет общего режима, а Васе — еще девять особого вдобавок к неотбытому сроку по предыдущему приговору. Естественно, его пришлось быстро вывозить на семерку из-за готовившихся репрессий со стороны блаткомитета зоны. Теперь за преступление, помимо перережима и нового срока, ему полагалось год отсидеть в СУСе и в случае хорошего поведения выйти в лагерь.

— СУС, конечно, тут грустненький, — сетовал Василий в разговоре с Гришей. — Не то, что на четверке или трешке. Там общая жилка для всех, телевизор в ПВРке, связь, дорога[72] с черным бараком, холодильник с жратвой. Сколько хочешь валяйся на шконке — никто словом не попрекнет. И самое главное — общение с остальными и прогулки в дворике хоть весь день.

— А тут как? — полюбопытствовал Тополев.

— Тут полная задница! Во-первых, камера на двоих — при том, что я там буду один, пока такого же дурака не привезут откуда-нибудь. Во-вторых, от подъема до отбоя лежать на шконке запрещено. В лучшем случае на маленьком стульчике в полжопы сидеть можно. Как только глазок в двери открывается, надо сразу подскакивать. В-третьих, кроме радиоточки под потолком в вентиляции никаких развлечений нет. И, в-четвертых, гулять только два часа в день — и то в крошечной камере на улице.

— И так весь год? — с ужасом предположил Гриша.

— Прикинь? А еще если закемаришь и не подскочишь с табуретки, или на пол присядешь, или еще чего-нибудь натворишь, что ментам не понравится, то могут выписать взыскание — и тогда еще год плюсом сидеть.

— Я бы так не смог, точно! — сделал вывод Григорий.

— Ну, а мне придется, иначе кирдык. Годик я еще продержусь, я уже настроился, а больше — вряд ли.

— Сколько, получается, ты уже сидишь-то в общей сложности?

— Три года на общем, — начал загибать пальцы Василий. — Семь лет на строгом. И вот сейчас еще девятку дали. Итого девятнадцать лет получится.

— А оно того стоило? — качая головой в шоке от услышанной цифры, спросил Гриша.

— Ты имеешь в виду историю с гашишем на свиданке? Так это от жадности! Разница в стоимости грамма черного на воле и на зоне — в пять-шесть раз, поэтому я и решил заработать себе на освобождение миллиончик, чтобы хоть какое-то время прожить безбедно и беззаботно.

— Но, как обычно, что-то пошло не так… — резюмировал Тополев.

— Да, это точно. Меня барыга зоновский сдал. Я ему сказал, что скоро товар придет и я через него часть реализую, а он решил не плодить конкуренции и не снижать цену. Опера нас уже ждали, когда я со свиданки выходил. Жену мою на выходе захомутали, а у меня черняжки[73] в воровском кармане[74] нашли при шмоне.

— Послушай, а если тут такой грустный СУС, как ты говоришь, почему бы тебе на восьмерку не уехать и там в более легких условиях тот же год не отсидеть?

— Я бы с удовольствием, только там меня уже ждут блатные с пиками[75]. Я же по их понятиям барыга, да к тому же не курсованный[76], так что либо в расход, либо на бабло огромное, а у меня его нет. Поэтому мне на волю одна дорога — только отсюда.

— Что значит «не курсованный барыга»? — полюбопытствовал Григорий.

— Любой, кто торгует на зоне, неважно чем — наркотой или газировкой, по понятиям барыга. Чтобы заниматься торговлей, надо поставить в курс смотрящего и получить разрешение от положенца или вора. Если такого разрешения нет, то ты не курсованный, а значит, тебя надо наказать, чтобы другим неповадно было.

— А что же ты не курсанул? Опять пожадничал?

— Да, они двадцать процентов на общак забирают, а еще десять — под крышу, и еще куча всяких поборов. Почти половину отдать надо с прибыли! — возмущенно ответил Вася. — А я-то хотел всего разик торгануть по-крупному — и все, а иначе пришлось бы минимум два раза герыч затягивать[77] на зону, а у меня больше длительных свиданок не предвиделось.

— Зато теперь у тебя точно в ближайшие пять лет свиданок не будет, пока жену не освободят, — заключил Григорий и похлопал Василия по плечу. — Жадность порождает бедность! А в твоем случае — еще и срок конский в придачу.

— Согласен, — грустно ответил Вася и опустил голову.

Кормежка в ЛИУ-7 сильно обрадовала. После тройки, где на первое и второе была капуста, причем было абсолютно неразличимо, где суп, а где гарнир, тут подавали котлеты — рыбные и мясные — и сосиски, в разнообразных супах плавали куски мяса, на завтрак полагались творог и яйца, а на ужин предлагали свежее молоко из ближайшего колхоза — прямо из-под коровы. На гарнир — разные каши, вплоть до гречневой, и картофельное пюре. Ну, а про местные компоты и кисели можно было слагать легенды. Колония эта была лечебной, и питание было соответствующим. А самое главное, заместитель начальника колонии — армянин по национальности — оказался очень приличным человеком, не позволявшим воровать ни себе, ни подчиненным. Поэтому у зэков на столе было все то, что привозили с базы и поставляли подрядчики, а также благодарные фермеры в качестве бартера за оказанные услуги по ремонту их техники.

Промышленная зона тут была вдвое меньше, чем в ИК-3. Здесь тоже был швейный цех, примерно тех же размеров, что и на трешке, большое производство пластиковых окон с современным западным оборудованием, теплицы с овощами и большой ангар со слесарными мастерскими по ремонту автотехники, выполняющими заказы разной сложности — от шиномонтажа до стапельных работ и ремонта двигателей. Рабочих редких специальностей выискивали по разным зонам и переманивали на семерку под предлогом сладких коврижек и обещая досрочное освобождение. И правда, хорошие специалисты получали высокую зарплату и по протекции администрации проходили суды «на ура». К примеру, на швейке хороший закройщик или швея мог зарабатывать до двадцати пяти тысяч в месяц, на производстве окон средняя зарплата была около двадцати, а у механиков иногда доходила до пятидесяти. Поэтому такой симбиоз работающих зэков и администрации приносил выгоду обеим непримиримым по идее группам.

На работу выходило больше девяноста процентов контингента, причем некоторые цеха трудились в две смены: дневную и ночную. Внутри жилой части зоны оставались в основном завхозы с дневальными, работники, обслуживающие внутренние территории, и ученики школы, которых здесь было не так много. Возраст школьников варьировался от восемнадцати до пятидесяти пяти лет: несмотря на известный во всем мире высокий уровень российского образования, в деревнях еще встречались малограмотные люди с тремя-четырьмя классами за спиной, поэтому в колониях таких с удовольствием обучали и даже доводили до получения аттестата о среднем образовании.

Несмотря на всю красноту лагеря, на жесткость завхозов и активистов, избивающих провинившихся по любому поводу для острастки остальных, завышенные требования по режиму со стороны администрации, лютость дубаков, любящих за разные легкие провинности ставить на вахте у стенки враскоряку, или, как они называли, в позе паучка, и бить резиновыми дубинками по спине и заднице, большинство сидельцев даже не думали отсюда уезжать и, наоборот, заезжая на Тамбовский централ по второму-третьему разу за новые преступления, просили отправить их в ЛИУ-7.

Начальник лагеря — симпатичный невысокий молодой подполковник с очень добрым лицом и проницательным взглядом, Ашурков Алексей Юрьевич — хорошо знал и любил свою работу. Он был одинаково строг как к подчиненным, так и к контингенту. Исправительное учреждение находилось дальше всех остальных от Тамбова и управления ФСИН, и поэтому проверяющих с гостями было намного меньше, а их визиты — реже, чем в других колониях и поселках. С одной стороны, администрация пользовалась своим географическим положением и чересчур трепетно относилась к переписке зэков со свободой, стараясь вообще не выпускать письма, даже закрытые, а всю входящую корреспонденцию зачитывали до дыр в бумаге перед тем, как передать адресату. А с другой стороны, руководство колонии гордо держало знамя показательной колонии и в любой момент было готово продемонстрировать товар лицом, поэтому территория ежедневно чистилась до блеска, трава зеленела, а все ветки на елках были перпендикулярны. Именно Ашурков придумал и создал действующую в учреждении систему кнута и пряника — поощрения и подавления.

Бо́льшая часть контингента — люди серьезные, со строгого и особого режимов, некоторые здесь уже не в первый раз. Положительно характеризующие себя осужденные работали на промке или занимали административные должности, и с ними все было просто: за хороший труд — досрочно домой, за провинности — высылка в другую колонию. Но встречались и такие, которых называют непримиримыми или тупыми. Этих отправляли в девятый репрессивный отряд, где завхозом был самый здоровенный и накачанный активист зоны, который вместе с такими же дневальными устраивал адское пекло для соотрядников, заставляя их целый день выполнять сто шестую статью: драить полы, убирать мусор и культивировать землю. А тех, кто открывал рот, жалуясь на тяготы судьбы, или несогласных выполнять распоряжения показательно избивали в каптерке или сушке, а то и на улице, прямо под камерой. Били сильно и жестоко, не опасаясь ломать кости, оставлять синяки на видных местах и сотрясать головы. Жаловаться такому пострадавшему на вахту было бесполезно — после полученных травм от зэков его ставили паучком дубаки — и отрывались по-своему. После таких экзекуций большинство обычно ломалось, ну, а для самых стойких были штрафной изолятор и СУС. Поэтому с дисциплиной и порядком во вверенном Алексею Юрьевичу учреждении все было на высшем уровне: показательно и хорошо.

В карантине завхозом был наглый и невоспитанный парнишка лет двадцати пяти по прозвищу Собака — за склочный характер и постоянное выяснение отношений с окружающими. Правда, Собака «лаял» не на всех, а только на тех, кто не мог дать отпор или кинуть ответку. Гришу он попробовал прессануть в первый же день, но после того, как был прижат в туалете к стене, а его кадык оказался между сильными пальцами Тополева, потерял к нему интерес и даже наоборот стал набиваться в друзья-приятели.

***

Жизнь в карантинном отделении протекала размеренно и скучно. Каждое утро зарядка, каждый день сто шестая по очереди: уборка барака — так, чтобы выходило не чаще, чем раз в неделю каждому, и один раз — показательное выступление с выносом мусорного бачка на помойку в сопровождении дневального.

Григорий вместе со своим соэтапником из черного отряда был отправлен выносить мусор за несколько дней до распределения. За этим занятием активно наблюдал, стараясь быть незамеченным, завхоз первого отряда и одновременно главный козел зоны Миша Ушастый. Прозван так он был за большие оттопыренные уши на маленькой для его тела голове. Он был основным связующим звеном между зэками и руководством колонии — практически положенцем. И решал, кого и куда распределять, на какую работу выводить, кем и как кому жить в лагере. Еще до того, как Тополев приехал на семерку, Ушастому доложили, что едет очень мутный московский бизнесмен с тройки, с неуживчивым характером и сильно юридически подкованный с точки зрения жалоб и прав заключенных. Опера понимали, что ломать такого через девятый отряд может выйти боком, поэтому поручили Ушастому взять его на себя. Миша — дипломат по натуре и жадный от рождения — не мог упустить такой жирный кусок и присматривался к Григорию с момента его приезда. Эти «смотрины» во время выноса бачка должны были окончательно сориентировать Михаила в решении дальнейшей судьбы Тополева.

Гриша отнесся к унизительной с точки зрения черной колонии экзекуции с мусором весело и с присущим ему чувством юмора. Вынос специально проходил именно в то время, когда работяги выходили на построение перед работой и могли видеть весь процесс. Всю дорогу от барака до свалки Тополев громко шутил, обращая на себя внимание проходящих мимо, чем сильно выделился относительно предыдущих, которые всячески пытались спрятать лицо и остаться незамеченными. Этот поступок сильно понравился Ушастому, и он решился на последний разговор. Но перед этим, памятуя об информации из оперативной части ИК-3, что пассажир может быть засланным казачком из ФСБ, решил наслать на него местного оперка для точечной пробивки.

— Входите! — крикнул из-за закрытой двери кабинета завхоза карантина Пронькин — старший опер ЛИУ-7.

— Добрый день! — поздоровался Тополев и представился по полной форме: с ФИО, статьей и сроком.

— Заходите, Григорий Викторович, присаживайтесь! — пригласил Пронькин, внимательно изучая вошедшего. — Вы догадываетесь, по какому поводу я вас вызвал? — загадочно спросил опер.

— Без понятия, — спокойно и чересчур раскованно ответил Гриша. — Я даже не знаю, кто вы, чтобы строить догадки.

— Простите, не представился. Меня зовут Сергей Михайлович Пронькин. Я старший оперуполномоченный колонии.

— Понятно, — скучающе ответил Григорий. — Опять будете расспрашивать, фээсбэшник я или нет?

— А что, уже спрашивали? — заискивающе переспросил опер.

— И не раз! Придумал один идиот в Бутырке, теперь остальные… повторяют.

— Хорошо. А где вы учились, Григорий Викторович?

— Точно не в академии ФСБ! — дерзко ответил Гриша.

— Ну а все-таки? Нам это нужно знать, чтобы выбрать для вас рабочую специальность в нашем лагере.

— У меня два высших образования: техническое и финансовое. Могу быть программистом и финансистом. Вам какая из этих двух больше для промки подходит?

— Да по правде сказать, никакая. Вот если бы вы были агрономом или инженером, а лучше всего — приборостроителем, тогда другое дело.

— Тут вам со мной не повезло, — улыбнувшись, резюмировал Григорий.

— Да, тут не… В общем, нет… Хорошо, а за что же вас все-таки посадили, Григорий Викторович?

— Пытался у обнальщика долг компании вернуть.

— Ну и как?

— Почти успешно. Вот теперь сижу и с вами разговариваю.

— А что за история у вас случилась в ИК-3 с положенцем?

— Какая такая история? — переспросил Гриша, пытаясь пробить, что известно собеседнику.

— А что, разве не было никакой истории? — прикидываясь наивным дурачком, спросил Пронькин.

— В ИК-3 вообще было много историй. Вас какая именно интересует?

— Меня все интересуют!

— Могу рассказать, как я организовал синагогу на тройке, и Балакшин нас разогнал за употребление пищи в неположенном месте. Мне влудили незаконное взыскание, которое я теперь оспариваю через прокуратуру. А еще меня уволили со швейки за рацпредложение пересмотреть расходную часть для увеличения прибыльности, что я также оспариваю в прокуратуре. Еще рассказывать?

— Достаточно. А все-таки что за конфликт у вас случился с Ферузом?

— Да не было никакого конфликта! Меня перепутали с двумя негодяями с черной стороны, которые кинули таксистку на большую сумму денег, и когда это выяснилось, то вопрос со мной был закрыт.

— А что за дружбу вы водите с ворами? — не унимался опер.

— Понимаете ли, Сергей Михайлович, будучи руководителем и собственником крупной коммерческой компании, я имел дела со всеми слоями нашего общества: как с ворами и авторитетами, так и высшим генеральским составом МВД и ФСБ. Поэтому у меня обширный круг знакомств во всех мирах, черных и красных.

— А сами вы к какому миру себя относите? — язвительно спросил оперативник.

— Я отношу себя к самому распространенному виду жителей Земли: налогоплательщик. Мы не сидим на шее у народа, как некоторые, не воруем бюджетные деньги или сбережения граждан и не держимся жопой за кресло, вверенное нам государством или братвой. В общем, я из тех, кто увеличивает ВВП России, а не уменьшает его, как вы.

— Философствовать изволите? — с неприязнью спросил Пронькин.

— Отнюдь! Просто отвечаю на ваш вопрос, — держась с достоинством, ответил Тополев.

— Хорошо. Кого лично из криминальных авторитетов и руководства силовых ведомств вы знаете? — спросил старший опер и открыл записную книжку, готовясь записывать.

— Я не уверен, что у вас есть допуск соответствующего уровня секретности, чтобы задавать мне такие вопросы, а уж тем более — слышать на них ответы, — тихо и очень спокойно ответил Григорий.

— Хорошо, — согласился Пронькин и, закрыв книжечку, убрал ее во внутренний карман. — Чего вы ожидаете от пребывания в нашей колонии? — решил перевести тему опер.

— Я хочу спокойно досидеть до суда и уйти по УДО или восьмидесятой. Готов работать в любом направлении, доверенном мне руководством ЛИУ-7.

— Ясно. Хорошее желание, а главное — правильное.

— Главное, чтобы оно воплотилось в жизнь, а я для этого за ценой не постою, — весело и задорно подчеркнул Григорий.

— Что вы имеете в виду? — слегка напрягшись, спросил Пронькин.

— Я имею в виду, что готов потратить все свои силы и навыки, отказаться от комфорта, только чтобы добиться исполнения своих планов.

— Понятно… Хорошо. После беседы с вами мне кажется, что где-то вы меня обманули, а я не могу понять где.

— Вам сомневаться по должности положено, поэтому не расстраивайтесь: всю правду о себе только идиоты рассказывают, — ответил Тополев и широко улыбнулся.

***

Контингент семерки кардинально отличался от жителей трешки: очень большая разница в лицах, интеллекте, взглядах на жизнь, манере преподносить себя обществу, а самое главное — отношение к окружающим и себе самому. Этот факт бросился в глаза Тополеву практически в первый же день пребывания на карантине, когда он увидел, как взрослый мужик, его сосед по шконке, подобрал с земли окурок, поджег его и спокойно докурил. На общем режиме за такой поступок точно зачморили бы, а то и в обиженку загнали, а тут никто и слова не сказал! Потом Гриша заметил, что так поступал не только его сосед, но и многие прибывшие в карантин бедолаги, которые не могли купить сигареты. В самом лагере таких, конечно же, было меньшинство: работающие мужики могли себе позволить любое курево, а вот остальные, особенно из девятого отряда, не гнушались докуривать сигареты с земли и монтылить[78] самокрутки из газетной бумаги.

— Настоящий зэк должен уметь сидеть на кортах, плевать через зуб и материться для связки слов, — говорил один из старых сидельцев семерки. — Все зэ-ка[79] живут надеждами и слухами: надеждой на поправки к законам, амнистию и УДО, некоторые — на пересмотр дела в судах высшей инстанции; слухами о скорых изменениях в законодательстве в лучшую сторону, внезапной широкой амнистии по любому поводу и всяческих послаблениях в режиме. А больше всего верят в то, что в другом лагере, в другом регионе по таким же статьям всех отпускают домой по УДО, поэтому и нас скоро выпустят. Основные задачи правильного зэка — пропетлять, выкружить и нажить. Пропетлять — значит избежать чего-либо: работы, наказания, сто шестой, обыска и прочего. Выкружить — получить какой-нибудь ништячок, поощерюху, снисхождение, послабление или особое отношение. Нажить деньги, шмотки, заварить-закурить, хавку и так далее. Очень козырно найти бобра[80] пожирнее и присосаться к нему. Это можно сделать путем запугивания или, наоборот, защиты и оказания необходимых ему услуг, взаимовыгодного сотрудничества. Чем опытнее зэк, тем больше у него бабла на освобождение и жирнее житуха на зоне.

Основными матерными выражениями из обязательного для связки слов употребления в лексиконе ЛИУ-7 были такие как: «еба-а-ать!», «того рот ебал», «блядь, короче», «ебаный в рот», «ебать мой хуй», «да ну на хуй», «ебануться». Все предложения строились именно вокруг этих фраз. И чаще всего только на них и останавливались. Ни в общей камере Бутырки, ни в черных отрядах ИК-3 Григорий не слышал такой сквернословной матерщины и такого поголовного скудоумия, как в карантине семерки. Да и о жестокости такой, как в тамбовских СИЗО и УВД, в Москве не слыхивали. Истории находившихся одновременно с Гришей в карантинном отделении Володьки Толстого и Коли Рассказовского — яркий тому пример.

Владимир был пухленьким изнеженным домашним мальчиком, которого посадили за растрату на четыре года. Он подрабатывал на бензоколонке, и однажды проворовавшийся директор решил повесить все свои косяки именно на него. В первый же день после задержания оперативники быстро поняли, что этот рохля легко сделает им статистику по раскрываемости, если они слегка нажмут на него. В СИЗО Моршанска сокамерники по настоятельной просьбе сотрудников оперчасти увидели в формах пухляша излишнюю женственность, затащили его в сортир, посадили на унитаз, прилепили на лоб фотографию голой бабы и заставили по очереди сосать их члены. Затем бросили его матрас к туалету и объявили обиженным. На следующий день Володя подписал все, что хотел следователь, лишь бы только его перевели в другую камеру.

Николай из Рассказово получил четырнадцать лет строго режима за показ своего полового органа четырнадцатилетней девочке и оторванный капюшон на куртке пятнадцатилетнего мальчика. Суд был скорым и непредвзятым. Из всех доказательств по делу были только признательные показания осужденного. Как рассказал сам Коля, студент третьего курса факультета прикладной математики, гордость потока и любимец всего двора, в районе их общежития в Моршанске действительно не так давно появился эксгибиционист, который любил показывать свое обнаженное тело молоденьким девочкам и мальчикам. И вот однажды по дороге из института в общагу его остановили полицейские и попросили быть статистом в опознании опасного преступника. Он из любопытства согласился и, получив табличку с номером, вместе с другими четырьмя молодыми людьми зашел в комнату, встал лицом к зеркалу. Минут через пятнадцать зашли три амбала-опера. Сильно ударив его под дых и по шее, скрутили руки за спиной и вывели в другой кабинет. Там его посадили на железный стул и пристегнули наручниками к металлическим прутьям решетки камеры, объяснив, что потерпевшая узнала в нем извращенца, который показывал ей свой член, а потерпевший — человека, который гнался за ним для изнасилования и оторвал ему капюшон от куртки. Коля, естественно, отрицал свою вину. Он даже вспомнил, что в те дни, про которые говорили дети, вообще готовился к сессии дома у матери, но опера были неумолимы. Они не хотели проверять алиби задержанного, а просто пустили через него ток из розетки и выбили необходимое признание.

— Раз в обиженку в СИЗО не загнали, значит, говорит правду, — резюмировал завхоз карантина, также слушавший рассказ Коли.

— Хочешь, я тебе кассационную жалобу напишу? — предложил Гриша. — Можем вплоть до Верховного суда дойти. Там такие дала развалить возможно!

— Спасибо тебе! Я, может быть, воспользуюсь твоим предложением позднее, а сейчас мать адвоката дорогого наняла, дом для этого продала и в квартиру переехала. Он сказал, что надо настоящего преступника поймать, только тогда обвинения могут снять, а пока все бесполезно, потому что я во всем признался.

За несколько дней до распределения по отрядам в карантин начали приходить завхозы и тягать к себе новеньких на разговор. Кто-то искал себе дневального, кто-то — бесплатную рабочую силу, интересовали также художники, чтобы рисовать стенгазету и плакаты, и мастера по ремонту помещений.

Гриша очень ждал, что кто-нибудь придет к нему из гаража договариваться о работе, как обещал Боря Нестеров на тройке, но никто не шел. Была у него надежда и на завхоза пятого отряда, в котором жили те, кто работал в швейном цеху, но ни один из местных козлов даже не захотел с ним говорить. Складывалось впечатление, что все сторонились Тополева, как прокаженного, а один по секрету даже заявил Собаке, представлявшему интересы Гриши, что с таким личным делом, как у него, лучше к себе в отряд не брать.

В последний перед выпуском вечер в барак карантинного отделения пришел очень высокий крепкого телосложения парень лет тридцати пяти с уникальным взглядом гипнотизера. Он пригласил Григория на разговор тет-а-тет в том же кабинете, где с ним беседовал оперативник.

— Меня зовут Женя, в лагере кличут Удав. Может, слыхал уже?

— Привет, Женя! — поздоровался Тополев. — Нет, пока не слышал про тебя ничего.

— Ну, тогда давай знакомиться! — Тот протянул руку и крепко пожал Гришину кисть. — Я правая рука завхоза первого отряда Миши Ушастого. Про него-то, наверное, слышал?

— Про него слыхал. Собака рассказывал. Да и видел, по-моему, тоже, когда мусорный бачок выносил.

— А ты внимательный, как я посмотрю! — весело отреагировал Удав и широко улыбнулся. С таким выражением лица он действительно был очень похож на огромную змею, смотрящую на кролика перед броском. — Много о тебе слухов разных ходит, да и шлейф мутный за тобой из трешки и Бутырки тянется… — задумчиво произнес он и еще внимательнее впялился взглядом в собеседника. — Буду с тобой откровенен, — продолжил Женя после минутной паузы, во время которой он несколько раз глубоко затянулся сигаретой, срисовал реакцию Гриши, который старался быть абсолютно спокойным и даже слегка как бы равнодушным к услышанному, и выпустил едкий дым в потолок. — Менты тебя боятся и на промку выпускать не будут. Чего-то там им троечные мусора в уши напели про тебя, поэтому и трухают. Так что у тебя есть два пути. Первый — в девятый отряд на перевоспитание. Но, как нам про тебя рассказали блатные с тройки, долго ты там не задержишься: либо ты их, либо они тебя. Есть и второй — к нам в первый под крыло Ушастого. У нас в отряде проживают столовские, банщики, клубные и прочие завхозы школы и ПТУ. Отряд, можно сказать, элитный: вся здешняя интеллигенция скопилась именно у нас. В других бараках, если честно, даже поговорить не с кем — одно быдло и люмпены.

— Я все понял, Евгений! Сколько? — прервал Удава Гриша.

— Смотри, за спокойную жизнь в отряде и на зоне, за право не выполнять сто шестую, иметь постоянную сотовую связь, валяться на шконке почти в любое время суток, тогда как другим это запрещено, и, самое главное, гарантированные поощрения по итогам каждого квартала — всего сто тысяч рублей.

— Единоразово? — заинтересованный предложением, переспросил Григорий.

— Десять тысяч завтра после распределения, а остальное можно в течение недели-двух.

Предложение было действительно заманчивым и вполне реалистичным. Ценник тоже показался Тополеву демократичным и незавышенным. Десять тысяч у него уже гарантированно были: по его просьбе Наташа с Богданом еще не отправили ему ежемесячную выплату за апрель из-за переезда в другую колонию, и теперь он смело мог воспользоваться своими кормовыми на первый взнос. Оставалось всего ничего — найти оставшиеся девяносто. Он подумал, что за две недели точно сможет уломать родственников на более существенный вклад в его судьбу или уговорить Ларису дать ему взаймы на какое-то время. Либо, на крайний случай, постарается собрать такую сумму по знакомым. Сто тысяч были не столь существенной суммой, чтобы стать для него проблемой, и он решил согласиться, понимая, что перспектива оказаться в девятом отряде и каждую минуту бороться за свое право называться человеком, а не животным, мало его прельщала.

— И до моего освобождения больше никаких вливаний от меня не потребуется? — уточнил Гриша.

— Никаких, — уверенно ответил Женя. — Это тебе не трешка с заоблачными ценниками и кидаловом направо и налево. Тут тарифы намного скромнее, как, впрочем, и контингент. Вот, к примеру, почем у вас там лимит стоит?

— Блок «Парламента».

— Во-о-от! А тут — всего три пачки «Явы». Поэтому перед тем как с кем-нибудь договариваться об услугах или ништяках, сперва посоветуйся и узнай расценки, а то поприезжают тут всякие москвичи — и своими занебесными ценниками только бедолаг смущают и устоявшиеся цены ломают.

— Хорошо. А что со связью? Ты сказал, что в эту сотку входит мобильная связь.

— У нас с Ушастым есть две трубы: фонарик[81] и лопата[82] — пользуйся на здоровье. Только деньги на симку не забывай закидывать — и все.

— А свой телефон я смогу купить?

— Понимаешь, здесь нет, как в других колониях, барыг или свободного рынка трубок. Тут их опера приносят лично тем, кому доверяют, а ты пока какое-то время точно в этот круг входить не будешь, поэтому только через нас.

— Хорошо, я согласен! — подтвердил свое намерение пойти в первый отряд Григорий.

— Отлично. Тогда завтра на распределении, пожалуйста, будь полюбезнее с Новиковым — он сейчас ВРИО[83] начальника колонии. Ну, а так он замполит. А Миша сегодня с ним все перетрет и договорится. Так что, надеюсь, завтра в это же время будем у нас в каптерке кофе пить с пирожными.

На следующий день около одиннадцати в карантинное отделение пришли сразу пять офицеров и одна девушка из медчасти. Расположившись в единственной отдельной комнате, они стали вызывать тех, кто уже отбыл две недели в карантине, по одному: на беседу и выписку.

Тополева вызвали пятым. Когда он вошел, первым делом подробно представился, как положено: с полным ФИО, статьей, сроком по приговору и датой освобождения.

— Вы у нас из ИК-3 приехали? — начал беседу Новиков.

— Так точно! — ответил Гриша.

— Вы что, военный? — переспросил ВРИО начальника колонии.

— Офицер запаса, Алексей Владимирович! — громким и четко поставленным голосом рапортовал Григорий.

— Имя-отчество мое знаете? Похвально! Вы на тройке, кажется, в швейном цеху работали?

— Да. Сперва на машинке, а потом закройщиком.

— Тут в вашем личном деле написано, что вас уволили в феврале, — глядя в папку с бумагами, констатировал Новиков. — Это почему?

— Из-за отъезда в ЛИУ-7, — не задумываясь, ответил Гриша.

— А почему вы решили перевестись в нашу колонию? — оторвав взгляд от дела и пристально посмотрев на Тополева, спросил подполковник.

— Решил вылечиться от алкоголизма, — словно рапортуя, отвечал Григорий.

— Что-то не похожи вы на алкоголика! Вам уже сорок два года, а выглядите вы не старше тридцати. Когда в лагерь попадете, увидите, что ваши ровесники смотрятся на вашем фоне старыми дедами. Вот они реальные алкаши…

— Наследственность по линии матери у меня хорошая. Да и пил я только дорогие качественные напитки, вот и сохранился хорошо.

— Врет и не краснеет! Молодец! Так, ладно, у кого-нибудь есть еще какие-то вопросы?

— Хронические заболевания имеются? — заботливо спросила врач.

— Никаких! Здоров, как тридцатилетний перед банкетом, — задорно ответил Гриша.

— Просил ли кто-нибудь из осужденных или сотрудников колонии у вас деньги за какие-либо услуги или обещания? — неожиданно разразился вопросом майор — видимо, старший оперативный сотрудник ЛИУ-7

— Нет, конечно! Да у меня и нет ничего. Я бедолага[84]! — не моргнув и глазом, соврал Тополев.

— А что это за жалобы вы там написали еще в прежней колонии? — вдруг спросил Новиков.

— Да я уже пожалел, что их написал, если честно. Так они меня там достали, что я не выдержал и отправил письмо в прокуратуру.

— Вымогательство, незаконное увольнение… — глядя прямо в глаза Тополеву, перечислил подполковник. — Надеюсь, у нас писать ничего не собираешься?

— Только ходатайства на условно-досрочное! — пообещал Гриша.

— Обещаете?

— Давайте договоримся: вы без беспредела — я без жалоб, — предложил Григорий.

— Хорошо, договорились. Еще вопросы имеются? — поинтересовался Новиков и обвел коллег взглядом. Не дождавшись ответа, постановил: — В первый отряд! Можете идти.

За Тополевым довольно быстро пришел дневальный и любезно предложил помочь с транспортировкой баула до нового места проживания. За пять минут до этого Гриша наблюдал, как грубо, почти издевательски подгонял своих подопечных дневальный девятого. Чуть ли не пинками и тумаками с отборным матерком он начал готовить их к непростым будням пресс-отряда. Активисты из других бараков были слегка сдержанней, но и они особым гостеприимством и вежливостью не отличались. Это сильно контрастировало с приемом для Григория, который моментально почувствовал разницу.

Козлиный отряд, как называли между собой зэки первый барак, располагался ближе всех к вахте, столовой, футбольному полю и клубу. В трехэтажном здании, помимо отряда, расположенного на первом этаже, находилась и школа, занимавшая два верхних. Локалка была на загляденье образцово засажена цветами среди многолетних елей, дававших обильную тень в солнечные дни, а тем, кто смотрел в окно, — полное ощущение проживания в лесу. В дальнем правом углу двора стояла небольшая квадратная беседка с деревянным столом и скамейками, где сидели двое и играли в нарды. Еще несколько человек медленным шагом прогуливались по асфальтированным дорожкам. Гриша отметил, что никто даже не обратил внимания на появление новенького со скруткой из матраса, что разительно отличалось от зоны общего режима, где все двигались быстро и были чересчур любопытными. Здесь казалось, что время встало или тянется жутко долго, заставляя местных обитателей впадать в задумчивость и тоску, дабы настроить их на философский лад и раздумья на тему содеянного и искупления вины.

Открыв входную дверь, Григорий оказался в большом холле с высокими белыми потолками, светло-салатовыми стенами и темно-бежевой плиткой на полу. На левой стене висел телефонный аппарат «Зона-телеком», напротив входа стояла тумбочка со стулом дневального. Налево уходил маленький темный коридор, ведущий в каптерку и сушилку, а направо — длинный и светлый в спальню, кормокухню, сантехническое помещение, ПВРку с большим плоским телевизором и рядами удобных откидных кресел, как в старом сельском кинозале.

Первой комнатой справа был кабинет, на двери которого красовалась отполированная до блеска металлическая табличка, объясняющая, что внутри проходят процедуры релаксации и занятия психологической поддержки. Там за большим широким столом в высоком кожаном кресле сидел завхоз отряда и всей зоны Миша Ушастый и внимательно разглядывал рыбок в огромном аквариуме, занимавшем весь правый угол при входе. Большое окно было зашторено плотным белым тюлем и фактурными темными шторами из велюра с люверсами. Стены были оклеены темно-зелеными тканевыми обоями, а на полу из дорогого ламината лежал синтетический светлый ковер. Весь антураж помещения придавал Ушастому вид большой значимости в местном обществе и заставлял входящего раболепствовать перед ним.

— Входи, входи, Григорий! — громко произнес Миша, вскочив с кресла и подбежав ко входу. — Давно тебя ждем.

В правом дальнем углу на черном кожаном диване сидел Женя Удав, который при появлении Гриши тоже поднялся и подошел поздороваться. После взаимных рукопожатий завхоз пригласил Тополева присесть и попросил дневального принести им свежезаваренного чая с конфетами и эклерами.

— Как тебе у нас, нравится? — спросил Миша и уселся напротив в свое излюбленное кресло.

— Шикарно, — задумчиво ответил Гриша и покачал головой от восторга. — Пансионат, а не колония! Выходить на волю не захочешь!

— Ты удивишься, но некоторые именно так и думают. Тут сроки у большинства больше пятнадцати лет, а есть такие, у кого и двадцать, и двадцать три года. Так что, когда наступает время освобождаться, они сидят у вахты на травке и плачут, потому что на воле у них уже ничего нет: ни жилья, ни работы, ни знакомых, ни родных. А тут у них все свое, близкое, тут они все знают, и их все знают. Выходят такие за забор, погуляют на полученные в кассе колонии деньги день-два — и снова идут на преступление, чтобы опять здесь оказаться — дома, так как для них дом тут, а не там.

— Неужели такие сроки огромные? — с удивлением переспросил Григорий.

— А ты пройди по жилке, почитай бирки на кроватях, — посоветовал Удав. — Там и тридцатый год освобождения, и даже тридцать четвертый найдешь.

— Кошмар какой! — отреагировал Гриша.

— Да! Так что ты со своей трешкой им как кость в горле будешь. Для большинства срок три года — это время от завтрака до обеда, — философски отметил Миша. — В основном не менее восемидесяти процентов контингента — это бедолаги, поэтому закурить не давай, а то не отстанут!

— Да я и не курю! — как-то даже с жалостью посетовал Тополев.

— Вот и отлично, а то это общество быстро тебя вычислит и замучает просьбами. Контингент здесь жесткий, весь синий от наколок, потому что сидят с детства, и очень прожженный. Они же, как рентген, тебя считают с ног до головы: сразу поймут, что ты добренький, и тогда пиши пропало. То дай пачку сигарет в долг до зарплаты, то отрежь сырку чуток, то разреши колбаску твою попробовать, то давай чаю твоего попьем с твоими конфетами, а у самих кроме дырки в жопе ничего за душой нет. Они, естественно, тебя кинут и ничего не отдадут, и нам с Удавом придется опять рукоприкладством заниматься и рожи их грязные чистить до крови, только результата от этого, кроме как морального удовлетворения, не будет. Так что сразу дай себе зарок: никому и ничего не предлагать и не давать. Не порти мне отряд своей добротой, понял?

— Понял, — грустно ответил Гриша. — А семейничество у вас присутствует?

— Очень редко. В основном все поодиночке, чтобы окончательно веру в людей не потерять, потому что, как показывает время и мой тюремный опыт, рано или поздно семейники все равно рассираются из-за мелочей и потом до конца срока смотрят друг на друга волками.

— Вообще, чтобы ты понимал, на этой зоне все решают завхозы, — подключился Удав. — Если что-то, не дай Бог, случилось, первым делом иди к нам, а не к мусорам. Мы вопрос быстрее решим и качественнее. Миша в лагере на правах положенца, хоть и завхоз, потому что зона красная, и все спорные вопросы решает сам. Он на связи со всеми положенцами и смотрящими по Тамбовской области, поэтому всегда в курсе всех событий. Вот, к примеру, с месяц назад от вас, с тройки, привезли одного фуфлыжника, который решил у нас сховаться от блатных, но не тут-то было. Позвонил Феруз Мише и попросил показательно проучить гниду. Его в девятом отряде отпиздили хорошенько и с лестницы скинули, да так, что он ногу сломал и теперь без палочки передвигаться не может. Эта мразь, естественно, на вахте настучала, что его покалечили, пришли мусора в отряд, и все зэки, как один, написали объяснительную, что он сам упал с лестницы, так как был сильно пьян от чифиря. До сих пор сидит в безопасном месте, боится на зону идти. Так до звонка и останется там.

— И что, никто из стукачей не доложил операм, как реально дело было? — удивленно спросил Тополев. — Или у вас тут стукачей нет?

— Стукачей больше, чем порядочных сидельцев, как и везде, — поднял свою излюбленную тему Миша. — Вот ты заметил, что на зоне практически нет ментов? Не ходят они со шмонами, внезапными проверками или обходами! Только два раза в день на построение приходят, карточки с фамилиями достают и личный состав проверяют, не умер ли кто. И все! Не надо им режим закручивать, запреты у зэков отбирать и контролировать ситуацию. На это мы есть — завхозы и актив. На нас вся дисциплина держится и весь порядок в лагере. Если кто-то накосячит, мы первые реагируем и по-нашему наказываем жестко, цинично и показательно. Ну, а уж если нам достанется невменько какой-то, вот тогда ментам его сдаем, и они уже по-своему его в чувства приводят. Должность завхоза предполагает как ответственность за порядок на вверенном тебе участке, так и возможность заработать и получить долгожданное УДО. Поэтому за эти должности сражаются, дерутся, выгрызают, как могут: предательством, подставами, враньем. Есть целые кланы завхозов, группировки по интересам, ну и, естественно, противостояние этих кланов. Например, в моем первом отряде живут завхозы клуба, бани, столовой, карантина, медсанчасти, дневальные ШИЗО и ЕПКТ[85], а значит, я через них контролирую эти участки тоже — ну и, соответственно, зарабатываю на них. И ни один другой завхоз не может на мою территорию посягать. А вот завхоз пятого отряда полностью контролирует швейку, завхоз четвертого — окна, восьмого — теплицы. Поэтому если я, например, захочу свежих помидоров или робу сшить себе или кому-нибудь из своих, то должен заход сделать через завхозов восьмого и пятого бараков. Так мы тут все устроили, и на этом порядке и мироустройстве держится зона. А если кто попробует нарушить наши законы, то тому быстро объяснят правила поведения.

— Я хотел спросить про того парня, которому ногу сломали в девятом. Как в этих случаях процедура устроена? — поинтересовался Григорий.

— Все просто! Мне звонят с других зон с просьбой проучить человека, я объявляю цену. Мне переводят деньги, я иду в девятый и договариваюсь, часть денег перевожу тамошнему завхозу, а он — уже на свое усмотрение: либо оставляет все себе, либо часть уделяет исполнителям.

— И почем же расценки на такое? — хмыкнув, спросил Гриша.

— Зависит от персоналии, от зоны, откуда звонок был… В общем, от десятки до полтоса, где-то так, — со знанием дела ответил Удав.

— Не ссы! На тебя запросов не поступало, я бы тебе сказал, — обнадежил Ушастый. — Мы же не звери какие-то! Мы клиенту тоже даем шанс откупиться: либо по двойной цене платит, и мы его не трогаем, либо извини, подвинься. Кстати, какие ты там пасквили на мусоров написал, что наши до сих пор боятся твое имя произносить?

— Да на трешке достал меня начальник тамошний — хотел моими деньгами свои проблемы решить. Требовал, чтобы я восемьдесят тысяч рублей выплатил таксистке, которую кинули ребята с черной стороны. Я сказал, что готов, но за это хочу должность, поощрения, положительное решение по УДО. А он как уж на сковородке крутится, и ни «да», ни «нет». Я его послал, а меня с работы уволили. Вот я и накатал жалобы на него за вымогательство и на колонию за незаконное увольнение.

— Ясно, — как-то грустно сказал Миша. — Ты здесь только ничего не пиши! Я за тебя в ответе! Если что не по нраву, сразу ко мне. Я все твои вопросы порешаю, только не жалуйся. Обещаешь?

— Обещаю! Ничего, кроме ходатайства на УДО, — заверил его Тополев.

— Его тоже через меня. Я знаю, когда и как подаваться надо, понял?

— Понял.

— Ладно, заболтались мы тут с тобой! А тебе наверняка позвонить домой надо, сообщить, что все в порядке, устроился, да и попросить, чтобы деньги перевели. Правильно?

— Спасибо большое за чай и угощение! — поблагодарил Тополев. — Буду очень признателен за связь и не заставлю долго ждать с оплатой.

Ушастый достал из кармана штанов белый «Самсунг» и протянул его Грише.

— Номер киви-кошелька привязан к этой симке, — сказал он, и они вместе с Женей деликатно удалились из кабинета, оставив Григория в одиночестве.

Первыми, кому позвонил Гриша, были тетя и отчим. Он подробно рассказал им про этап, про новую зону и про причины своего переезда, выслушал долгую взволнованную речь Наташи про то, как она нервничала эти двадцать дней без вестей от него. Затем он попросил перевести ему полагающиеся за апрель тринадцать тысяч рублей и, поблагодарив, пообещал звонить чаще.

Затем набрал Ларисе Чувилевой и повторил свой рассказ ей. Она была несказанно рада его слышать и бодро щебетала, пересказывая все подробности своей жизни за последнее время вынужденного молчания в эфире. Она поведала, что ей звонил Аладдин, он уже дома и очень хочет вместе с ней приехать к Грише в колонию четвертого мая на свидание с богатой передачкой. Тополев решил в этот раз не поднимать тему ста тысяч, чувствуя, что сам еще не готов к этому разговору ни с Наташей, ни с Ларисой.

Закончив беседу, он высунулся из двери и попросил дневального позвать кого-нибудь из руководства. Миша быстро вернулся в комнату и забрал телефон. Посмотрев входящие сообщения, он с нескрываемой радостью сообщил, что тринадцать тысяч уже поступили ему на счет.

— Отлично! Тогда десятка, как договаривались, — в качестве аванса из положенной сотни, тысячу — на телефон, это моя доля за безлимитное общение, а на оставшиеся две я бы купил сыра, колбасы, чаю, кофе и сгущенки. Сможете организовать?

— Конечно, сможем! Завтра передачку будем тянуть с Удавом и тебе все закупим. Напиши мне список продуктов, которые нужны. А пока пойдем, я тебя на постой определю.

В спальном помещении Грише выделили нижнюю шконку рядом с углом завхоза, где отдыхали все его приближенные, в каптерке — удобное место на полке для его баула, а на кухне — персональную ячейку для посуды.

— У нас лежать на кровати от подъема до отбоя запрещено, кроме тихого часа; конечно же, тебе можно. Если вдруг кто из ментов пойдет, дневальный предупредит. Твоя задача — быстро подняться и натянуть одеяло, как будто не лежал никто. Мусора редко в спальню заходят, в основном ко мне в кабинет шляются, но все равно надо быть готовыми ко всему.

— А чего они к тебе ходят? — задал провокационный вопрос Гриша.

— Кто бутербродов с вкусной колбасой пожрать, кто чайку или кофе попить, а кто — и дела порешать. Вот, приходится для всей этой кодлы отдельные продукты с воли таскать, чтобы они пожрать могли вдоволь. На свободе-то им некогда, там магазинов нет, поди! А на зоне заняться им нечем, вот и шастают подъедаться. Зато мне часто передачки без лимитов разрешают таскать и запрещенные продукты почти без согласования.

— А если шмон управский приедет и колбасу вареную найдет? — памятуя о своем опыте на трешке, поинтересовался Григорий.

— Во-первых, меня за несколько дней об этом предупреждают; во-вторых, закапываем все в локалке. Менты лопаты дают, и парни делают ямку метра на два в глубину, чтобы собаки не учуяли, и в ней все прячем — от продуктов до телефонов.

— Миш, я вот о чем хотел спросить… Как у вас с воровством вещей из тумбочки, продуктов из холодильника? Можно спокойно оставлять или…

— У нас крыс нет! Несмотря на то, что бо́льшая часть жителей барака — бедолаги, на чужое руку никто не поднимает. Воспитание у них не такое. Ты пойми: тут в основном люди не с первой отсидкой и с немалыми сроками. Им глупостями заниматься некогда. Был у нас недавно случай, буквально за неделю до твоего приезда, когда один первоход из вашей трешки, Маликов, украл из тумбочки гель для душа у такого же первохода Лехи Длинного. Да ты его знаешь! Он с тобой в восьмом отряде был в ИК-3, а сейчас в столовой на раздаче работает. Так вот, этот Маликов сидит в ШИЗО: дали три раза по пятнадцать суток, а потом с крысиным билетом отправят обратно в треху. Тут с такими разговор короткий, поэтому можешь за свое богатство не переживать.

***

Из шестидесяти пяти человек, проживающих в первом отряде, постоянно в бараке находились максимум пятеро, не считая дневальных и завхоза. Гриша быстро свел знакомство с Валентином — завхозом ПТУ, который уходил на работу утром, а возвращался после обеда, с Олегом Березиным, который недавно приехал с единички — колонии строгого режима для первоходов, и Иванычем, с которым познакомился, будучи еще на карантине.

Иванычу было шестьдесят пять лет, и это был уже второй его срок. Первый раз его посадили в пятьдесят два года на десять лет за то, что он по пьянке зарезал собутыльника. Иваныч совсем не помнил событий той ночи и только говорил, что, когда с утра очнулся, тот уже лежал на полу в луже крови. Он сам вызвал тогда еще милицию и сдался, признав свою вину. Отбывал наказание тут же, на семерке, поэтому, когда его осудили вторично — на ту же десятку, моментально написал прошение о переводе в ЛИУ-7.

Второй червонец, почти как под копирку, прилетел к нему через три года после освобождения. Он, как деревенский житель и крепкий хозяин дома и скотины, самостоятельно уже не справлялся со всеми делами и решил поджениться на молодухе. Жили они душа в душу, проблем не знали, но однажды в новогоднюю ночь решили отметить праздник у друзей в соседней деревне. Там Иванычу с пьяных глаз не понравилось, как односельчанин смотрел на его супругу. Он вызвал его на разговор во двор и там крепкой мужицкой рукой лишил чувств. На улице был двадцатиградусный мороз, и Иваныч придумал положить обидчика, пока он без сознания, в багажник своей машины, чтобы тот не замерз в сугробе, а сам вернулся в дом отмечать дальше. Через пару часов они с женой вернулись домой и легли спать. Утром, когда он опохмелился и вспомнил про знакомого в багажнике, было уже поздно: тот замерз насмерть. Иваныч, законопослушный гражданин, вызвал в этот раз уже полицию и снова сдался, признав вину. Теперь он сидел в первом отряде и ждал назначения на работу в теплицы. Больше всего он переживал за две вещи: что его молодая жена может его не дождаться и что в семьдесят пять он уже не сможет выполнять супружеский долг так качественно, как прежде.

— Еще жалею, что погулял на свободе недолго, — жаловался Иваныч. — Правда, как я посмотрю на здешний контингент, то в основном все на свободе недолго находятся, судя по знакомым рожам с прошлой отсидки. У всех оправдание одно и то же: «Пока я работал, все было хорошо, как уволили или уволился, сразу косяк — и сюда».

— Наш дневальный — Миша Очаквердиев — только освободился из общего режима, как тут же, через три дня, попался на грабеже, — поддержал сказанное Иванычем Валентин. — Отнял у прохожего телефон, пачку сигарет и зажигалку — и за это снова уехал на три с половиной года, только уже строгого режима. Ну не дурак ли?

История Вали Демченко тоже была поучительной и неординарной. Парнишка среднего роста, очень плотный благодаря занятиям вольной борьбой и при этом добрый и мягкий, как теленок, получил пятнадцать лет лишения свободы по одной из самых тяжелых для отсидки статье 210 УК РФ «за организацию преступного сообщества (преступной организации) или участие в нем». Валентин был сыном высокопоставленного ставропольского чиновника, депутата местного заксобрания и кандидата в депутаты Госдумы России. Вместе со своими друзьями — такими же, как он, детишками представителей номенклатуры и бизнес-элиты области, или, как их сейчас называют, золотой молодежью, — любил погулять от души по клубам и дискотекам. От вседозволенности и легких родительских денег он быстро подсел на амфетамин, а также разные галлюциногены. Друзья таскались по городам и весям, веселясь и празднуя, и, конечно же, везде искали себе наркоту для большего задора.

И когда новая чиновничья городская элита решила подсидеть старую, то лучшего способа, чем завести уголовное дело и арестовать их детей, и придумывать не надо было. Парни таскали амфетамин из Питера, где он стоил двести рублей за дозу, и продавали его в Ставрополе по восемьсот. Заводилой у них был сын генерала Министерства обороны, учившийся в школе милиции. В основном именно на его показаниях и было построено обвинительное заключение. Генерал такого позора не выдержал и скончался от инфаркта. Во время следствия от родителей обвиняемых требовали огромные взятки за прекращение дела. Так, например, отец Вали отдал дом в центре города Невинномысска, а отец подельника Демченко — сеть автосалонов в Ставрополе. Но и тут менты всех обманули. Вину шестерых лоботрясов в использовании и распространении наркотических средств доказали, а чтобы жизнь не казалась их родителям малиной, влудили еще и статью 210 для большего срока. Суд спорить со следствием, как всегда, не стал, и мальчишки уехали каждый на пятнашку. Судья даже специально летал в Москву в Верховный суд, чтобы решить вопрос и оставить свое решение без изменений. Самым большим минусом этой статьи, кроме конского срока, конечно, было отсутствие по ней УДО, а отбывать наказание отправляли подальше от места жительства. Валентину еще повезло, что его привезли в Тамбовскую область, — папа расстарался, а вот другие уехали в Красноярск, Воркуту, Колыму, Томск и Анадырь. При этом больше трех лет с такой статьей на одном месте не держат — отправляют дальше, в другие зоны, поэтому Валя не расслаблялся и заранее готовился к новым испытаниям.

Но более трагичной и удивительной истории, чем у Олега Березина, Гриша не слышал никогда. Олег был чуть младше Тополева, такой же высокий, под метр девяносто, стройный, крепкий и с очень добрым, и при этом грустным лицом. Его, наверное, можно было бы назвать симпатичным: такие, как он, нравятся женщинам, — но при этом он был чересчур застенчивым и малообщительным. При возможностях его мамы — генерала ФСБ, начальника отдела кадров — он мог бы стать кем угодно, однако выбрал для себя скромный путь обычного программиста. У него была маленькая фирмочка по ремонту персональных компьютеров и оргтехники, но звезд с неба он не хватал и перебивался небольшими заказами. Мама, естественно, подсуетилась и помогла сыну приобрести хорошую трехкомнатную квартиру в спальном районе на севере Москвы рядом со станцией метро Речной вокзал. Олег долго жил бобылем, то ли не имея времени найти свое счастье, то ли стесняясь подойти первым и познакомиться. И вот однажды на курорте он встретил симпатичную женщину с маленькой дочкой. Она была москвичкой в разводе и, с удовольствием взяв инициативу в свои руки, закрутила роман с Олегом, а потом и женила его на себе.

Прожив семь лет в счастливом браке, а Олежек был из того рода мужчин, с которыми тяжело поссориться, тем более вывести из себя, жена решила, что надо переписать его квартиру на ее дочку, чтобы окончательно привязать супруга к себе. При этом у жены была своя прекрасная большая двушка в центре города. Неожиданно для нее Олег занял принципиальную позицию и отказал. Тогда она подговорила подросшую к тому моменту пятнадцатилетнюю уже дочь написать заявление в полицию о неоднократном изнасиловании отчимом. Шантажируя Олега этим заявлением, жена хотела добиться своего и после перерегистрации прав собственности вернуться к счастливой семейной жизни. По крайней мере, так советовали поступить ее сердобольные подружки. Олег вместо того, чтобы пойти к маме-генералу, решил самостоятельно бороться за свою недвижимость и принял неравный бой с правоохранительной системой, жернова которой уже закрутились, получив заявление потерпевшей и готового подозреваемого.

Показаний матери и дочки оказалось достаточно, чтобы присудить Березину девятнадцать лет лишения свободы и звание педофила. Мама Олега Татьяна Николаевна слишком поздно подключилась к защите и упустила драгоценное время, когда все можно было решить мирно. Дочка, узнав, какой срок дали отчиму, которого она с детства называла папой, — если бы не животный страх перед матерью, она никогда бы не согласилась на подобное вранье и очернение, — приняла горсть таблеток для сна и не проснулась. Вскрытие показало, что она оказалась девственницей и быть неоднократно, как написано в приговоре суда, изнасилованной не могла. Несмотря на это судмедзаключение, Олегу приговор не отменили — более того, хотели привлечь его за доведение дочери до самоубийства. И только спустя три года кассационный суд снизил ему срок на полгода, оставив восемнадцать с половиной лет колонии строгого режима. Его жена спилась, потеряв и дочь, и мужа, а трехкомнатная квартира так и стоит пустая, как жизнь всех тех, кто был с ней связан.

Еще одним интересным собеседником Григория был Иван Балабошин — штатный радист колонии. В его ведении была радиостанция под крышей клуба, где по утрам он включал один и тот же музыкальный файл с бодрой музыкой и приятным голосом инструктора по физической культуре, который проводил зарядку, а затем, несколько раз в течение дня, радио «Ваня» и на ночь перед сном — гимн России. Остальное время он был свободен и с удовольствием гулял по локалке первого отряда вместе с Гришей, Олегом и Валентином.

Они вчетвером олицетворяли прослойку интеллигенции среди рабочего класса и крестьянства Руси. И правда, в бараке они были единственными с высшим образованием и интеллектом на лицах, большинство же остальных напоминали сошедших с полотна героев картины Репина «Бурлаки на Волге».

Иван уже отбывал наказание на семерке в 2005 году за воровство мотоцикла у соседа. Ему хотелось выглядеть брутальным мужиком в глазах понравившейся ему девчонки, и он взял стоявший в их дворе мотик, чтобы прокатить избранницу. Как правило, первая судимость приводит ко второй: кого-то прямо, а кого-то — более тернистым путем. Вот и Балабошин не стал исключением. Договорившись со знакомым встретиться на Таганке, Иван, как обычно, приехал немного заранее и ждал рядом с метро. Проезжающий мимо на машине патруль остановился и попросил у него документы, затем его без объяснения причин посадили на заднее сиденье и отвезли в отдел. Там начальник оперчасти, пробив документы и выяснив, что Ваня ранее судим, сопоставил фоторобот подозреваемого в квартирной краже у известного музыканта в высотке на Котельнической набережной и решил одним махом закрыть дело. Убедив единственную свидетельницу ограбления — домработницу из Таджикистана, работающую в Москве без регистрации, — что это именно Ивана она видела в квартире потерпевшего во время преступления, он быстренько состряпал обвинительное заключение и передал его в суд.

Ваня, конечно же, отрицал свою вину и ссылался на стопроцентное алиби — записи с камер видеонаблюдения его подъезда, как он входит домой до времени преступления и выходит только утром; при этом на камерах высотки, где была кража, его физиономии не было. Следствие объяснило эту несостыковку суду просто и элегантно: по поводу его отсутствия на видео с места преступления они сказали, что он мог залезть в квартиру на двенадцатом этаже по стене или спуститься с крыши, а по поводу присутствия на видео с места жительства достали справку, что во время кражи в полночь камера не работала либо изображение с нее утеряно. Ни доводы адвоката о том, что любая несостыковка в деле трактуется в пользу подозреваемого, а тут их множество, ни просьбы Ивана вызвать в суд его родителей для подтверждения алиби, ни справки от сотового оператора с подтверждением привязки его номера к координатам квартиры Балабошиных во время преступления, ни заключения промышленных альпинистов о том, что без специального оборудования и профессиональных навыков забраться или спуститься в обокраденную квартиру невозможно, не были приняты судом во внимание и отведены по следующим соображениям: нестыковки в деле несущественные и на суть доказательств обвинения не влияют; родители, как люди заинтересованные, не могут давать правдивых показаний; мобильный телефон был специально оставлен дома на время совершения преступления; а альпинисты не могут быть экспертами и давать такого рода заключения. В итоге — пять лет строгого режима и снова семерка.

— Как я выяснил потом, — рассказывал Иван, — этим начальником оперчасти был сынок Виктора Паукова — руководителя УВД ЦАО. Ему надо было срочно раскрыть громкое дело для продвижения по службе, а тут как раз я и подвернулся. Поэтому следствие и суд были скорыми. Я получил свой срок ни за что, а он — орден и повышение за это же.

***

Вечерами после возвращения с работы трудовой люд усаживался на лавочки под елями, закуривал сигареты по одной на двоих, а то и троих и обсуждал последние новости. Причем если в третьей колонии в основном говорили о внутренних делах и слухах зоны, то местные жители интересовались российскими и мировыми проблемами. У большинства отношение к власти в целом и к президенту Путину в частности было отрицательным. Коррупция на местах, несправедливость и жесткость репрессивной системы, отсутствие перспектив после освобождения — все это отторгало бывалых сидельцев от существующей государственной машины. Многие поговаривали об отъезде после выхода на свободу как минимум в другой регион, а то и за границу.

В ЛИУ-7 много читали как классику, так и современные произведения, что было разительным отличием от колонии общего режима, где телевизор заменял все. Книги Ходорковского и Сорокина, Акунина и Войновича были в большом почете и редко залеживались на полках лагерной библиотеки. Часто обсуждаемым вопросом на таких вечерних посиделках была разработка закона о ссылках, как в царские времена. Основным аргументом за такое нововведение было создание новых рабочих мест в труднодоступных регионах России и улучшение демографической обстановки. По мнению участников полемики, от них, как от осужденных, было бы гораздо больше толка и пользы в глухой тайге, на крайнем севере или в самых дальних поселениях при ограниченной свободе, как в ссылке, чем в лагерном заточении. Мечты о воле даже в максимально суженном виде витали в умах сроковых тяжеловесов, как мотыльки вокруг горящей лампочки в темноте.

Конец апреля и начало мая на Тамбовщине выдались холодными в 2016 году. В бараках уже давно отключили отопление для экономии государственных средств, поэтому спать приходилось в термобелье, накрываясь одеялом с головой. Появились чихающие и кашляющие по ночам. Для поднятия уровня иммунитета зэки активно пили чай с медом и имбирем — по крайней мере те, кто мог себе это позволить, а бедолаги заваривали хвою и какие-то еще травки из собственных запасов.

Четвертого мая Грише вернули его закрытое письмо в местный суд с ходатайством об условно-досрочном освобождении, которое он отправлял еще с карантина тринадцатого апреля, из-за отсутствия марок на конверте. В ИК-3 межведомственная почта отправлялась бесплатно, а на семерке требовали почтовые марки на сорок пять рублей. Пришлось обменять у дневального на пачку сигарет и отправить конверт снова. Из-за этого, как думал тогда Григорий, он потерял почти месяц свободы.

Ушастый держал слово и регулярно давал Грише возможность звонить по сотовому и пользоваться интернетом. Он даже разрешил оставить этот номер Сереже Переверзеву, который продолжал с удовольствием общаться с Григорием из трешки. Он рассказал, что ни Константиныча, ни Яковлева — Матрешку — суд не отпустил по УДО и восьмидесятой; что у Моти — Матвея Жмурина — дела совсем плохи: его крепят еще сильнее, из ШИЗО практически не вылезает, спит на пальме — втором ярусе кровати — и подумывает об отъезде на семерку.

Естественно, Тополев практически ежедневно созванивался с родными и Ларисой. Наталья и Богдан в первых числах перевели на карту Чувилевой очередной транш за май, и теперь она могла приехать к нему на краткосрочное свидание не с пустыми руками. Подходил срок выплаты основной суммы за комфортное проживание, и Гриша решился на разговор с Наташей.

— Натуля! — начал он после обыденных фраз «Как дела?» и «Что нового?». — Спасибо огромное за тринадцать тысяч! Все получил и снова не останусь голодным. Спасибо!

— Не за что, Гришенька! — ласково ответила тетя. — Мы с Бадиком делаем все, что делала бы для тебя твоя покойная мама. Ты для нас — наследство после нее, и мы, как можем, тебе помогаем.

— Я это очень ценю и благодарен вам! И как часть вашего наследства хочу обратиться за помощью…

— У меня денег нет! — прервала его Наталья, практически взвизгнув в трубку. — Ты знаешь: у меня все деньги в деле, и вытащить я их не могу!

— Ну, на «нет» и суда нет! — стараясь быть веселым и задорным, ответил Гриша и быстро распрощался.

Пришлось переходить к плану Б и просить денег у Ларисы. Он позвонил ей и рассказал все как есть, без придумки и нагнетания паники.

— В общем, для того чтобы дальше нормально сидеть и иметь возможность досрочного освобождения, мне нужно найти еще девяносто тысяч рублей, — заключил Григорий. — У родных я просил, но мне отказали, так что давай вместе думать, где их брать.

— Я прекрасно понимаю твое состояние, — взволнованно отреагировала на услышанное Чувилева. — Ты уже согласился, слово свое дал, и поэтому обратной дороги уже нет. Если мы не заплатим, то будет очень плохо. Правильно я понимаю?

— Ну ты же умница у меня! — поддержал ее Гриша, услышав испуг в ее голосе. — Все понимаешь в тюремной специфике!

— Конечно! Зря я, что ли, три года в колонии общего режима в Туле отработала на заре своей служебной карьеры?

— Ты взять в долг у кого-нибудь из знакомых можешь? — продолжил тему денег Гриша. — Хотя бы на пару месяцев! Я уверен, что смогу уболтать родственников и мы все вернем.

— Не смогу, — недолго подумав, ответила Лариса. — У меня точно таких денег нет, кредиты мне не дают из-за ипотеки непогашенной… Да и знакомых у меня богатых нет, чтобы большую сумму сразу выложить.

— Слушай! — вдруг осенило Тополева. — Позвони, пожалуйста, Аладдину и попроси у него. У него точно есть, и он мне точно даст! Я в этом уверен. Мне неудобно отсюда на такие темы с ним говорить, поэтому, пожалуйста, поговори с ним ты!

— Хорошо! — согласилась Лариса и даже как-то немного успокоилась. — Сегодня же поговорю.

Пятого мая Валентин вывел Тополева на промку в ПТУ. Гриша по научению своего нового знакомого и завхоза профтехучилища при ЛИУ-7 написал заявление о приеме и был зачислен на курс швейного мастерства. Валя провернул эту операцию так ювелирно быстро и тайно, что никто даже не успел сообразить, что произошло: ни Ушастый, ни оперативники. Когда приказ на зачисление был подписан начальником колонии, рыпаться им было уже бесполезно: оставалось только наблюдать и издали контролировать.

Выход на учебу давал Григорию многое. Во-первых, он получил возможность попасть в промышленную часть зоны, во-вторых, это сильно увеличило его круг общения и, соответственно, получение новой информации и альтернативной активистам первого отряда точки зрения на происходящие в лагере, а в-третьих, намного ускорило ход времени, ведь он уже начал грустить от безделья и тоски. Гриша с Валентином они уходили из отряда в восемь утра, в девять начинались занятия, а в двенадцать Гриша уже возвращался в барак и шел вместе со всеми на обед. Конечно, Валя устроил Григорию подробную экскурсию по цехам промки и познакомил с большинством бугров. Эти знакомства позволили договориться о пошиве новых удобных ботинок и арестантской робы из натурального хлопка.

Дело в том, что положняковая одежда, выдаваемая в лагере, сделана из голимой синтетики и частенько не совпадает с размером хозяина. Штаны с дешевыми пуговицами на ремне и гульфике, которые через месяц ношения раскрашиваются в песок или вовсе отваливаются, застегиваются с трудом и становятся основным задерживающим фактором при одевании. К форменной куртке тоже были нарекания по тем же пуговицам и неудобно расположенным карманам. Апогеем всего были тюремные берцы крайне низкого качества, которые разваливались на части после трех месяцев ношения. Именно поэтому те, кто мог, заказывали себе пошив одежды на швейке, а обувь — у местного скорняка. Продукция получалась высшего качества и за очень небольшие деньги. Так, пара обуви стоила от тысячи трехсот до двух с половиной тысяч рублей в зависимости от того, летняя она или зимняя, натуральная там кожа или кожзам, а роба — от тысячи, если без молнии, и до двух. В ПТУ Гриша сам сшил себе феску — шапку по типу бейсболки — в качестве дипломной работы на выпускной, за счет чего сэкономил почти штуку[86].

Шестого мая приехала Лариса. Аладдин, хоть и обещал, не смог ее сопровождать, но передавал привет. Она ехала через Тулу с остановкой на ночлег в квартире родителей, так как боялась ездить одна на такие расстояния и к тому же в темное время суток. Помещение для коротких свиданий располагалось в той же комнате, что и окошко для приема передач, и обслуживала их одна и та же сотрудница, поэтому, когда зашла Лариса, окошко приемки было сразу же закрыто.

Две скамейки за небольшими парапетами из деревянных балясин практически до пояса высотой располагались у противоположных стен с промежутком не менее трех метров. Дежурная сидела тут же рядом за столом и внимательно слушала переговаривающихся. Лариса выглядела очень уставшей от дороги, но счастливой от того, что могла видеть предмет своей страсти, дышать с ним одним воздухом и смотреть в его серо-голубые глаза.

— Ты представляешь, — сетовала Чувилева, — на десять тысяч купила гораздо меньше продуктов, чем в прошлый раз! Цены так выросли, что еле набрала тебе на двадцать килограммов.

— Спасибо тебе огромное! Что бы я без тебя делал? — ласково поблагодарил Гриша и улыбнулся ей.

— Я поговорила с твоим знакомым курдом. Он сказал, что поможет, только ему надо сперва пообщаться с тобой, чтобы он был уверен, что эта помощь именно для тебя и во благо тебе.

— Резонно, — согласился Григорий. — Я с ним обязательно сегодня же поговорю. Спасибо!

— Ну, как твои дела? — с трепетом в голосе спросила она.

— Да все у меня в порядке, — обнадеживающе ответил Тополев. — Вот вчера вышел на учебу в ПТУ: надеюсь, зачтется на суде. Кстати, позавчера отправил ходатайство в Кирсановский районный суд об условно-досрочном. Теперь будем ждать. Не раньше июня назначат заседание. Будем молиться, чтобы отпустили.

— Да, я каждый день Бога молю, чтобы наше мучение поскорее закончилось, и ты вернулся ко мне живым и здоровым.

Они долго говорили о ее делах на работе, о нездоровом интересе к ней со стороны Валерусика, о вдруг откуда ни возьмись появившемся поклоннике с рыжей шевелюрой. Гриша поймал себя на мысли, что ревнует ее к рыжему, Валере и другим мужчинам.

«Что? Все-таки, значит, я ее люблю, получается? Не прошло и года? — подумал он. — Она-то точно меня любит. Вон как смотрит на меня! Помогает, заботится, готова ради меня на многое. Ну, а я что? Готов ли я ей ответить взаимностью или нет? Может, это не ревность, а чувство собственника, у которого уводят любимую игрушку? Я всегда мечтал о любви и взаимности, о нежности и верности. Так вот оно все — сидит напротив меня и улыбается, щебечет что-то там приятное… Или все же не люблю? Не знаю, не понимаю… Вот уедет она сейчас, и я загрущу. Значит, люблю… А назавтра и думать о ней забуду и вспомню только вечером, когда телефон в руки попадет. Значит, нет? В общем, пока секса не будет, ничего я себе ответить в этом плане не смогу. Ждем!»

Они проболтали в общей сложности три часа, причем весь последний час в их беседе активно участвовала дежурная сотрудница. Она давала Ларисе советы, как ей в следующий раз ехать на поезде и на такси от станции, где и в каких магазинах лучше покупать продукты для передачки и в какое время приезжать к колонии. Грише она доверительно рассказала, как ему строить отношения с Новиковым, чтобы гарантированно выйти по УДО, и какой судья больше благоволит заключенным, а какой меньше. На прощание Лариса помахала рукой, уходя в сопровождении дежурного офицера, и послала воздушный поцелуй.

И действительно, посылка оказалась как никогда скудной, но очень полезной. Белоснежное постельное белье, которое заказал Григорий, было очень кстати. Заправив казенное синтепоновые одеяло в новенький пододеяльник, натянув широкую качественную простынь на матрас и надев свежую хрустящую наволочку на подушку, Тополев обеспечил себе спокойный беспрерывный сладкий сон и оптимальный процесс уборки кровати после подъема. Шесть пар трусов и носков обновили его гардероб, позволив расстаться с уже рваным и затертым от частых стирок бельем. Шариковый дезодорант тоже был, кстати, перед летней жарой, а бритвенный станок с пятью лезвиями ожидался больше всего остального. Пара палок колбасы и три килограмма сыра, сто пакетиков чая и банка кофе, кетчуп и сгущенка, имбирь и баночка меда — это все, что смогла купить и привезти Чувилева, и на том ей спасибо.

Перед звонком Аладдину Гриша решил привести в порядок свои мысли, чтобы быть готовым к любому возможному повороту в разговоре, и для самоорганизации записал несколько фактов в свой дневник.

«В основном я интересен массе как спонсор. Завхозам — для проведения ремонтов, для кого-то — чтобы пожрать на халяву, для других — чтобы покурить, для третьих — чтобы взять взаймы. Федя Уголек до сих пор не расплатился со мной аж с декабря 2015 года. Говорил с ним вчера. Обещает в ближайшие выходные назвать точный срок возврата. Свекла так и освободился с шестью тысячами долга мне. Саша Ткаченко с октября 2014 года двадцать пять тысяч не отдает. Выходит, мне должны около ста тысяч рублей, заработанных мной с таким трудом на бирже — и так бездарно растранжиренных».

— Привет, Аладдин! — негромко поздоровался Гриша, стоя с мобильником в спальном помещении отряда. — Это Гриша Тополев. Узнал?

— Гришенька, родной! — закричал в трубку Мамедов. — Рад тебя слышать! Как ты там, дорогой?

— Все в порядке, спасибо. Еще год и пять месяцев осталось. Как ты? Как Фатима?

— Слава Аллаху, я дома, рядом с женой и детьми, а остальное неважно.

— Очень рад за тебя, ты молодец!

— А у тебя что с УДО?

— Вот отправил документы в суд. Жду, когда назначат заседание.

— Перспективы есть?

— Не знаю пока. Все туманно.

— Будем надеяться, что у тебя все получится, — сказал Аладдин и перешел к сути вопроса. — Лариса передала мне твою просьбу. Зачем тебе такие деньжищи?

— Деньжищи? — переспросил Гриша. — По сравнению с третьей колонией, где я до этого был, это копейки! Там все ценники от пятисот тысяч начинаются.

— И все-таки, — настаивал Аладдин.

— Мне надо доплатить за спокойную отсидку без прессинга и штрафных изоляторов, а также за гарантированные поощрения, чтобы по УДО уйти, — резковато ответил Григорий.

— Я тебя услышал. Это действительно большие деньги для меня, и перед тем, как я попрошу их взаймы для тебя, мне нужно точно понимать, когда ты их сможешь отдать.

«Ничего себе! — подумал Гриша. — Неужели это тот самый Аладдин, с которым я сидел в Бутырке? Который преподносил себя окружающим не иначе как шоколадный король — если не всей России, то уж точно Москвы и Московской области. Который рассказывал, что для него несколько миллионов долларов — небольшие деньги и что когда он освободится, то обязательно найдет меня и поможет мне, чего бы ему это ни стоило…»

— Так что, трех месяцев тебе хватит? — переспросил курд.

— Должно хватить, — успокоившись и взяв себя в руки, ответил Григорий.

— Тогда пусть твоя Лариса завтра приедет ко мне домой, и я ей передам всю сумму взамен на расписку.

— Во сколько?

— Часиков в семь пусть подъезжает. Днем попроси ее мне позвонить, я сориентирую точнее по месту и времени.

— Спасибо тебе, Аладдин! Ты меня очень сильно выручишь, я тебя не подведу!

А что, собственно, Тополев хотел от своего Бутырского семейника? Большинство в местах лишения свободы накидывают на себя пух[87], рассказывают разные небылицы и дают несбыточные обещания. Все хотят выглядеть лучше, чем есть, богаче других и влиятельнее, но в действительности выходит совсем по-другому. Воздушные замки рушатся, слова забываются, а обещать — не значит жениться. Поэтому то, как повел себя с Гришей Аладдин, дорогого стоило. Он мог запросто послать его или вообще бросить трубку, сославшись на занятость, а он не только выслушал, но и пообещал помочь, понимая весь тюремный расклад и зоновские законы, что если кинет, то очень сильно подведет — практически смертельно.

Гриша позвонил Чувилевой, объяснил ей весь расклад с Аладдином, получил заверения, что она обязательно завтра все сделает, как надо, и обещание набрать ему, как только деньги будут у нее.

Весь следующий день он был как на иголках. Несколько раз звонил Ларисе в течение дня, пока не услышал, что она договорилась о встрече в девять вечера в квартире у Мамедова.

После отбоя Ушастый позвал Григория в свой кабинет и протянул трубку.

— Тебя! Твоя! — сказал он.

— Алло! Ларсон?

— Привет! Деньги у меня

— Отлично! Ты умница! Спасибо тебе огромное!

Лариса молчала. Гриша догадался, что появились нюансы.

— Что-то случилось? — озадаченно спросил он.

— Он потребовал от меня написать расписку, — сказала она дрожащим голосом. Теперь настало время молчать Грише. — Я написала. На три месяца. Надеюсь, ты меня не обманешь.

— Не переживай, Ларисочка! Мы раньше этот вопрос закроем, вот увидишь!

— Я не переживаю. Что мне теперь с этой суммой делать?

— Их надо перевести на киви-кошелек, привязанный к номеру, с которого я тебе звоню, — спокойно и четко объяснил Тополев.

— Хорошо. Я сейчас зайду в торговый центр и все сделаю.

Через пятнадцать минут завхоз сообщил Грише, что деньги поступили, что он все свои обязательства выполнил полностью и в срок, и с ним приятно иметь дело, а мяч теперь на половине Миши, и он тоже не упадет в грязь лицом.

Тополев наконец смог вздохнуть спокойно — впервые за сегодняшний день. До начала августа насчет денег можно было расслабиться, а там впереди лето, суд и прочие возможные события, о которых сейчас он думать не хотел. «Как-нибудь, да устроится», — подумал Григорий и, довольный собой, пошел спать.

***

Седьмого мая после обеда к Грише подошли завхоз клуба Дима Оглы и Николай Степанов. Он, как обычно, сидел на лавочке в беседке и читал. Они подсели рядом и сразу завели разговор — без лишних заходов и расспросов о делах и планах на будущее.

— Ты поможешь нам организовать праздничный концерт в клубе к девятому мая? — спросил Оглы, даже не поздоровавшись.

— Сегодня руководство колонии поручило нам провести массовое мероприятие для осужденных к празднику, — продолжил Степанов. — А у нас в клубе, кроме меня, выступать некому. Нам позарез нужен ведущий — это в первую очередь. А если ты еще и петь можешь, то вообще супер!

— Неожиданное предложение, — сказал Гриша и улыбнулся.

— Вот! Вот! Видишь? — почти закричал Николай. — У него улыбка такая, как нам надо, и внешность солидная: вылитый конферансье!

— Спасибо, конечно, — поблагодарил Тополев. — Я очень польщен. Но вы уверены, что начальство позволит мне выступать со сцены?

— Это я беру на себя, — безапелляционно ответил завхоз клуба. — С Новиковым я уж как-нибудь договорюсь. Мне главное — получить от тебя принципиальное согласие.

— Я-то с удовольствием, — подтвердил Гриша. — Тем более я и петь могу, и стихи прочитаю.

— Отлично! — обрадовался Дима Оглы. — Тогда с тебя программа выступлений, а я пошел на вахту договариваться.

Через час совместно с Николаем репертуар и последовательность выхода артистов были подобраны, а ближе к вечерней проверке Григорий написал текст своего выступления и подводок к песням. Клубные были в восторге. Когда Оглы вернулся от замначальника колонии по воспитательной работе, то рассказал, что во время согласовывания состава участников концерта фамилия Григория вызвала у подполковника легкий тремор. «Пусть он только не пишет никаких жалоб!» — передал слова Новикова Дима.

Девятого мая в клуб согнали всех передовиков производства и отличников учебы. Набралось человек двести. Квадратное здание дома культуры внутри казалось очень большим. В зале с легкостью можно было усадить три отряда, а широкая сцена позволяла выступать целому ансамблю, тем более что барабанная установка, несколько гитар и синтезатор уже занимали свое почетное место. Самым дорогостоящим и ценным оборудованием были пульт эквалайзера и акустическая система, позволяющая создавать объемный звук любой силы. За пультом всегда сидел лично завхоз клуба: он не только руководил процессом, но и мог контролировать его, отключив микрофоны, если что-то пошло бы не так. По широкой боковой лестнице можно было подняться на балкон второго этажа. Там обычно располагались отрядники и дубаки, отвечающие за дисциплину при проведении массовых мероприятий.

Тополев вышел на сцену и произнес проникновенную речь про героизм советского народа во время Великой Отечественной войны, про подвиги на фронтах и в тылу, про страшные потери — как военные, так и гражданские — и про всеобщее ликование всей страны ровно семьдесят один год тому назад, когда по радио объявили о Победе. Суровый народец, сидящий в зале, заметно поплыл от идущих от души слов ведущего, а некоторые даже смахнули скупую мужскую слезу. Затем звучали фронтовые песни, перед исполнением которых Гриша рассказывал об определенной вехе войны с датами и цифрами. Сам он исполнил «Песню о далекой Родине» и «День Победы», а когда он читал стихи Симонова «Жди меня», в зале стояла гробовая тишина, сменившаяся бурными овациями по окончании декламации.

Карпик — старший отрядник лагеря, — когда из зала вышел последний зритель, сбежал по лестнице, вскочил на сцену и принялся крепко жать руки выступавшим, а Григория даже приобнял.

— Мужики, это было гениально! Я даже всплакнул. ОВР[88] вас никогда не забудет! Считайте, что поощрения у вас в кармане.

— Проверим! — прокомментировал Гриша, когда отрядник ушел.

— Посмотрим, — сказал Оглы.

— Будем надеяться, — весело поддержал коллег Николай Степанов.

«Ушастый обещал мне два поощрения за мои денежные вливания, но и самому тоже надо стараться их зарабатывать», — подумал Гриша и решил закрепиться в клубе.

Слава о том, что Григорий неплохо разбирается в уголовной юриспруденции и пишет ходатайства и жалобы в суд, дошли из третьей колонии довольно быстро, тем более что на кухне в ЛИУ-7 работал Леха Кочетов — его бывший сосед по восьмому отряду на трешке, активно рекламировавший способности Гриши. В первую очередь к нему стали обращаться мужики из его первого барака с вопросами о возможности снижения срока и наличия ошибок в их решениях суда. Таких просьб сперва было немного — опытные сидельцы понимали, что за работу надо чем-то платить, а лишних денег у них не было; да и мало кто хотел тешить себя пустыми надеждами. Тем не менее Тополев с удовольствием брался за все дела, сразу же поясняя, что делает это бесплатно, только ради интереса и изучения подробностей их уголовных дел.

Не стали исключением, конечно, и работники клуба. Как оказалось, Дима Оглы и Николай Степанов были цыганами. Эта новость сильно удивила Гришу. Ну, если Оглы с его фамилией, слегка смуглой кожей, черными волосами и золотыми зубами еще как-то отдаленно мог напоминать цыгана, хотя своей круглой физиономией и очень крепким мускулистым телосложением был больше похож на сибирского мужика, то Степанов вообще был лысым и с рязанским лицом. Они оба прекрасно и без акцента говорили на чистом литературном русском языке и иногда перебрасывались между собой фразами по-цыгански. Объединяла их и статья Уголовного кодекса: у каждого из них была 228 часть третья[89]. При этом Дима Оглы сидел практически по делу, а Николай попал как кур в ощип.

Судя по приговору суда, Дмитрий и его жена промышляли продажей сильнодействующих наркотиков в своем поселке в Тамбовской области. При обыске у них дома были найдены расфасованные по пакетикам героин, гашиш и марихуана. Сдали их клиенты-наркоманы, которые и стали основными свидетелями по делу. Дима получил восемнадцать лет лишения свободы в колонии строгого режима, а его жена — одиннадцать. Их четверых детей отправили в детский дом.

Несколько раз перечитав приговор, Тополев обратил внимание на то, что, кроме чистосердечного признания Димы Оглы, в деле против него больше ничего не было. Показания свидетели давали только против супруги: что, мол, она продавала им дурь. Смывы с рук — экспертиза, подтверждающая наличие наркотических средств на коже, а значит, прямое отношение к фасовке товара, — у него были чистыми, в отличие от жены, и вообще складывалось впечатление, что во всей этой преступной комбинации он был лишним.

— Так и было, — подтвердил догадку Григория Оглы. — Она в секрете от меня банчила[90] наркотой прямо у нас дома. Денег хотела заработать. Не поверишь: я даже в курсе не был. Приходили к ней эти наркоши, когда меня не было. Товар она забирала, когда к родителям ездила без меня, ну, а расфасовывала в постирочной комнате: я туда и не ходил никогда. У нас по цыганскому укладу мужчина в бабские дела не лезет. Когда менты с обыском пришли и вытащили наружу всю эту грязь, я был в шоке. Сначала просто убить ее хотел, а потом остыл, подумал и предложил следаку, что все возьму на себя, если он выведет жену в ранг свидетеля и снимет с нее все обвинения. Думал, что спасу ее, и она с детьми останется, поднимет их, пока я сидеть буду. А эта гнида мусорская наобещал мне с три короба за признанку и кинул! Вот как им можно верить после всего? Когда судья мне срок огласила, я чуть сознание не потерял: в голове все помутилось, поплыло. Ведь он мне гарантировал не больше восьми лет, а ей — максимум условно, когда с выводом в свидетели не вышло. Я в себя пришел только в СИЗО. Десять лет отсидел в ИК-1 в Тамбове и решил заявление сюда написать. Здесь, говорят, у таких, как я, больше шансов на УДО, чем на единичке.

— А как дети? Где они? Что с ними? — с участием поинтересовался Гриша.

— Старшая в одном детдоме. Мы созваниваемся. Она со мной только общается: мать не признает после случившегося. А малыши — в другом. Им звонить запрещено, да и не помнят они уже меня, наверное. Слишком малы были, когда нас арестовали. Я на все пойду, все вытерплю ради того, чтобы к ним вернуться как можно быстрее!

— Дима, скажи мне, пожалуйста, как человек уже опытный и много повидавший в тюрьме, — начал Гриша. — Я тут изучил дело Степанова, послушал его версию произошедшего. Как ты считаешь, он правду говорит, что не виноват совсем?

— Коля — человек чистый и очень порядочный, — задумчиво сказал Оглы. — У него огромная цыганская душа, которая вырывается на свет через его удивительный голос, когда он поет, через его стихи и музыку, которые он пишет, через отношение к людям. Он и правда впустил к себе в дом этого подлеца Игната, когда тот, больной и немощный, постучался к нему в дверь. Коля вы́ходил его, выкормил, дал работу. Он собственник большого приусадебного участка, вел нехилое хозяйство: овцы, куры, гуси, козы, конь даже был. Куда ж цыган без коня? Игнат, как поправился, начал помогать ему. Трудился справно, но незаметно для Коли встал на прежнюю кривую дорожку и снова принялся за старое — торговать героином. Перед тем как опергруппа подъехала к дому Степанова, этот гад Игнат сбежал, как будто его предупредил кто-то. Естественно, менты нашли все, что надо, у Коли дома и за отсутствием другого подозреваемого задержали его. Слава Богу, на наркоте не было его отпечатков пальцев, все экспертизы показали, что он не наркоман и к наркотикам отношения не имеет, признание ему хватило ума не написать, в отличие от меня, и тем не менее он получил десять лет — по нижней границе третьей части.

— А этого Игната так и не нашли? — возмущенно спросил Григорий.

— Нашли через год. Мертвым, — грустно пояснил Дима. — Я вижу вопрос в твоих глазах: «Как же его посадили ни за что?» Ты пойми: у ментов в Тамбовской области есть определенное негласное правило: стопроцентная раскрываемость по особо тяжким преступлениям. Поэтому им вынь да положь надо найти любого подозреваемого, а уж его виновность они докажут при любом раскладе. Ну, а прокуратура и суд их всегда поддержат.

— Ты знаешь, Дим, похоже, что такая же ситуация по всей стране, а не только у вас на Тамбовщине. Вон Троц из четвертого отряда — наш новый коллега-клавишник: я тоже его дело сейчас изучаю. Так вот, он получил пять лет за то, что пострелял из пистолета своего друга и бывшего одноклассника. Тот приехал к нему в гости в Воскресенск[91], они крепко выпили и пошли спать. Наутро Троц проснулся, вынул из кобуры макаров[92] друга — тот работал охранником и имел право на ношение боевого оружия — и начал палить по бутылкам во дворе. Приехали менты и забрали обоих в отделение. Так вот дружок детства, чтобы не лишиться лицензии, а заодно — и работы, написал заяву на гостеприимного одноклассника, что тот, мол, украл у него пистолет и начал стрелять без разрешения. Мусора не дураки: решили, что раз кража из жилого помещения, то это часть третья статьи158, а это уже раскрываемость квартирной кражи — а значит, и палка[93] весомей, и награда солидней. Вот и заехал Троц на пять лет за то, что в своем дворе решил пострелять из пистолета, взятого в своем же доме у друга, который свое спокойствие и репутацию поменял на сломанную жизнь своего товарища. Прекрасный обменный курс! Я тебе честно скажу: если бы мне эту историю кто-нибудь рассказал, я бы в жизни не поверил, но тут я все собственными глазами прочитал в приговоре суда. Куда мы катимся?

— Согласен с тобой. Систему победить невозможно! И даже бороться с ней бесперспективно и слишком накладно выходит, — с грустью констатировал Дима.

— Да, но ее можно и нужно менять. Если отменить палочную систему в полиции, им не надо будет гнаться за выполнением плана и сажать всех подряд, лишь бы получить премию и медальку. Если судей выбирать, а не назначать, может быть, тогда они начнут сами приговоры писать, а не тупо копировать то, что им принес следователь, включат голову, попробуют обратить внимание на факты, а не на безосновательные обвинения. И самое главное: пока не начнут отпускать под залог или применять другие меры, не связанные с лишением свободы, ментам будет сложнее выбивать признательные показания: придется поработать и поискать настоящих преступников, а не сажать первых попавшихся дурачков и вешать на них все нераскрытые преступления в отделе.

— Ты думаешь, это реально?

— Теоретически да, а практически это подвергнет всю систему непереносимому шоковому воздействию, после которого наши места в колониях должны будут занять обладатели люксовых автомобилей в погонах силовых ведомств. А вот для них шконок может и не хватить! — пошутил Гриша, и они рассмеялись.

— Тебе нравится препарировать людские пороки и копаться в грязи уголовных душ? — спросил Иван Балабошин, подключившийся к их разговору.

— Не нравится и не хочется, — не задумываясь ответил Гриша. — Но оставлять все это без внимания, без огласки, без привлечения общественности, забыть или закопать в себе я не могу. Суды, следственные органы и исполнительная система частенько несправедливы, подлы и жестоки в современной России. Они трактуют законы на свой лад и в свою пользу, и я не могу не рассказывать об этом. На своем примере, на примере других людей, которых я повстречал за этот недолгий тюремный срок, я хочу донести до слышащих и показать видящим, что надо что-то менять, что рано или поздно этот гнойник прорвется, и тогда мало никому не покажется. Да, многие реальные преступники кричат о своей невиновности и выдумывают красивые истории, чтобы изобличить себя, избежать наказания или, того хуже, оболгать и очернить других, но я говорю только о тех делах, которые я читал лично, сравнивая написанное с рассказами осужденных. Верить не хотелось и не всегда получалось, но бумаги с печатями судов и подписями прокуроров заставляли ужаснуться, удивиться, а иногда даже порадоваться за себя, что я еще так легко отделался и мне повезло по сравнению с другими.

Несмотря на то, что семерка была самым настоящим красным лагерем, здесь не гнушались играть на интерес как в настольные игры, так и в карточные. Естественно, время от времени появлялись проигравшие, неспособные погасить долг. Так, например, в девятом пресс-отряде проигрался некий Роман — на тысячу триста рублей. Он сперва обещал вернуть должок, но потом, ссылаясь на тяжелые жизненные обстоятельства, отказался, заявив, что пойдет на вахту и всех сдаст с потрохами, а сам закроется на БМ. От него временно отстали, но через месяц, когда он окончательно расслабился, отрезали указательный палец и треть безымянного, согласно его карточному долгу. Администрация списала этот инцидент на производственную травму при несоблюдении Романом техники безопасности при работе с болгаркой[94]. С Юрком из четвертого барака обошлись намного лояльнее: сначала сильно избили за задержку по платежу, а потом назначили шнырем, и теперь он стирает носки и трусы для активистов.

Из телефонных разговоров с Переверзевым Гриша каждый раз узнавал, что на трешке тоже было нескучно. Яковлев, он же Матрешка, избил дужкой от кровати подвопросника за отказ выполнять его, дневального, распоряжения. Тот решил, что это несправедливо, и в отместку облил его мочой из бутылки, что приравнивалось к автоматическому получению статуса обиженного. Сперва Яковлева поставили под вопрос блатные, но тут же подключились опера, на которых так продуктивно работал Матрешка, и вопрос был быстро снят. Положенец объявил свое решение — оставить при людской массе. До сведения вех было доведено, что в бутылке вместо мочи была желтая газировка, хотя, как шутили потом свидетели произошедшего, почему-то газировка явно пахла ссаками. Сам Переверзев жаловался, что у него за месяц ушли при шмонах два мобильника, и еще он умудрился схлопотать выговор за внешний вид. Ждет поощрения и сразу собирается подавать снова на перережим в колонию-поселение.

Девятнадцатого мая освободился по звонку Леха Кочетов, он же Длинный — соотрядник Гриши как по тройке, так и по семерке. Он отсидел пять лет и один месяц за угоны автомобилей и еще получил по решению местного суда три года надзора как злостный нарушитель дисциплины. Заехал он на зону в семнадцать лет, а выходит, когда ему уже двадцать два. Он, как и многие неопытные сидельцы, в надежде на более мягкие условия содержания и возможность поскорее освободиться прошел процедуру перережима с общего на поселок. Приехав туда и прочувствовав всю прелесть тяжелого физического труда, порой невыносимого для изнеженных городских жителей, он решил вернуться обратно на тройку, но сделать это можно было, только попав в штрафной изолятор за отказ от работы или другие провинности. Отсидев в ШИЗО три раза по пятнадцать суток, Длинный получил клеймо злостника и долгожданный билет на этап в колонию общего режима. Только его никто не предупредил, что это клеймо впоследствии перерастет в его головную боль уже на свободе, когда ему придется в течение трех лет по решению суда иметь кучу ограничений в гражданских правах и еженедельные обязательные явки в исполнительную систему для отметок. Тогда он об этом не думал, а теперь хватался за голову и бормотал, что такого не выдержит. Бывалые семерочники в один голос утверждали, что Леха скоро снова сядет. Они таких, как он, видели насквозь и встречали на своем длинном лагерном пути немало.

Самым веселым и беззаботным обитателем первого отряда — да, наверное, и всего лагеря — был Александр Сергеевич Руличев по кличке Руль. Лысый как коленка, среднего роста, приятной наружности с вкрадчивым бархатным баритоном, он вызывал доверие окружающих, чем активно и пользовался по жизни, став профессиональным мошенником. В свои тридцать восемь лет он уже досиделся до особого режима и был вывезен на семерку из ИК-8 по особому распоряжению начальника лагеря. На восьмерке при содействии сотрудников администрации он организовал кол-центр в своем бараке и зарабатывал миллионы рублей ежемесячно: как себе с подчиненными, так и ментам. Когда риск оказаться раскрытыми из-за шквала заявлений со стороны потерпевших превысил жажду наживы, начальник решил временно прикрыть лавочку, а Руля спрятать на полгодика на семерке, где тот со своими деньжищами чувствовал себя как кум королю.

Присмотревшись к Григорию поближе и приняв его за своего парня — мошенника, Саша Руличев сдружился с ним и стал с удовольствием делиться своими преступными ноу-хау во время прогулок по локалке барака. Когда он рассказывал о своих реальных мошеннических кейсах, Тополев только удивлялся выдумке Руля и глупости пострадавших от него. Он вспоминал Нугзара Шамбу с Бутырки, тогда казавшегося ему суперпрофессионалом, с рассказами о его схемах и преступлениях. Теперь через призму времени и по сравнению с изощренными многоходовками Руля Тополев понимал всю наивность и дешевизну тех впечатлений от воровской романтики Шамбы.

Самые простые его схемы экспроприации денег у лохов — это объявления на «Авито», сайте частных объявлений по продаже товаров и услуг. Саша изучал рынок дорогостоящей строительной техники, затем размещал от имени своей фирмы-однодневки объявление о продаже, к примеру, автокрана с большой скидкой, прикладывал фотографии этого автомобиля, взятые из интернета, и ждал поклевки. Затем наступало время для его таланта убеждения.

— Алло! Здравствуйте! Я вам звоню по объявлению на «Авито». Автокран еще продается?

— Да, добрый день! Еще остался, но заинтересованных много.

— Подскажите, пожалуйста, в каком он состоянии?

— Не могу сказать, что в отличном, так как он почти год отработал, но все агрегаты и узлы в норме, техническое обслуживание прошел в срок, замечаний у слесарей и водителя не было.

— Тогда почему так дешево отдаете?

— Наша компания из Сургута. Здесь, в Московской области, объект мы достроили, поэтому всю технику распродаем. Не везти же ее в Сургут! Это накладно, а потом мы специально все покупали под эту стройку и заложили в себестоимость, поэтому можем себе позволить и демпинговать. Нам главное — поскорее все распродать и уехать домой.

— Хорошо, а как бы посмотреть ваш кран?

— Да приезжайте к нам в Ступино и смотрите, сколько угодно, только я вас сразу предупреждаю: звонков очень много, и, пока вы едете, кран, скорее всего, уже уйдет.

— А как бы нам с вами договориться, чтобы вы его придержали?

— Я могу предложить вам только один вариант — договор аванса на три миллиона рублей. Это двадцать процентов от стоимости.

— А если он нам не подойдет, как быть с деньгами?

— А мы пропишем в договоре, что аванс в случае отказа покупателя от товара возвращается немедленно в день составления акта об отказе.

— Хорошо, мы подумаем…

— Извините, меня зовут ко второму телефону… — Руличев, делая вид, что говорит с другим клиентом, отходит от телефонного аппарата и на расстоянии продолжает: — Да, слушаю вас. Да, продаем. Да почти новый. Да, только у меня на другой трубке тоже покупатель висит. Если они сейчас не подтвердят внесение аванса, тогда приезжайте. Минуточку… — возвращается к трубке и говорит: — Ну что, переводите аванс? А то тут ваши конкуренты уже готовы это сделать, но так как у вас право «первой ночи», спрашиваю вас.

— Присылайте договор и реквизиты, мы в течение часа переведем и через три часа будем у вас.

— Только давайте договоримся: если через час от вас платежа не будет, я звоню другим. Сами поймите, бизнес — ничего личного!

Тополев мысленно удивился с какой легкостью его сограждане поддаются на такого рода мошенничество и развод.

— И что, платят? — с недоумением и восторгом спросил Гриша.

— Еще как! Я этот кран за неделю раз пять «продать» успеваю, пока менты с заявлениями терпил мурыжат и постановление на арест счета получают. А когда приходят в банк, там уже голяк. Все ушло по схематозу и обналичено!

— Ну, я так понимаю, что не всегда все удачно проходит, бывают и проколы? — едко подметил Григорий.

— Ты про мои отсидки? — переспросил Руличев. — Ты удивишься, но только первый свой срок я получил по статье 159 за мошенничество, второй был за наркотики, а третий, по которому сейчас сижу, — за нанесение тяжких телесных: в ресторане бутылкой башку одному хаму разбил неудачно.

— Неудачно для кого?

— Для меня, конечно! — взорвался хохотом Руль. — Эта пьяная падла жену мою оскорбил, а это позволено только мне!

— А как же так получилось, что при твоем криминальном таланте мошенника ты садился не по профессиональной линии, а по побочной? — поинтересовался Гриша.

— После первой отсидки набрался опыта, наслушался других, сделал выводы, узнал всю систему изнутри, научился вовремя останавливаться и ловко заметать следы.

— А чего же тогда за наркоту присел, если такой опытный стал? — не унимался Тополев.

— Это моя простительная слабость, — жеманничая и весело подмигивая, ответил Саша. — Когда деньги девать некуда, начинаешь искать радости жизни в дорогом алкоголе, колумбийском кокаине, кубинских сигарах. Вот как-то в клубе и попал на рейд наркоконтроля обдолбанный и с пакетиком дури в кармане. Денег сдуру пожалел мусорам заплатить, вот и уехал на четыре года на строгий.

— А в третий раз тоже денег пожалел, когда голову разбил?

— Да там бесполезно платить было! — возмущенно отреагировал Руличев. — Терпилой оказался сынок какого-то ментовского начальника, поэтому меня на раз-два-три задержали, арестовали и осудили, я даже не успел кайф словить от СИЗО, как на восьмерке оказался с пятериком за пазухой.

— А на восьмерке чем твой кол-центр занимался?

— О-о-о! Там у меня был полный карт-бланш и полет фантазии. Там я мог творить, как хотел. Главное — выполнять план начальника: пять миллионов в неделю. Остальное его не волновало. Делились поровну: с меня бабло, с него — полная покрышка[95] и обеспечение. Жили мы с ним душа в душу, пока я не переборщил слегка.

— Да? А что случилось? — как бы с издевкой, но весело и по-доброму спросил Гриша.

— В общем, нашел я в интернете одну компанию тамбовскую, которая занималась производством станков с числовым программным обеспечением. Крупная, солидная, как мне для схематоза и надо. Открыл такую же компашку с таким же названием, заказал китайцам сделать точную копию их сайта, только с моими данными, и начал как бы от их имени набирать заказы. Деньги текли рекой! Ты представляешь, время изготовления станка — минимум три месяца, а то и полгода, а авансовые платежи идут сразу, да еще и револьверно. Клондайк! Эльдорадо! Клиенты сидят и не дергаются, сайт работает, телефоны «завода» отвечают: пацаны круглосуточно работали, чтобы всю страну покрыть с нашими размахами в часовых поясах. И только месяцев через девять пошли претензии и требования вернуть средства, а когда они все побежали заявления писать, то тут-то и произошло самое неприятное. На все эти заявы, как ты понимаешь, мне плевать было с моей мусорской покрышкой, но случилось непредвиденное: вдруг на наш телефон звонит настоящий директор завода и просит меня как главного. Я беру трубку. Он говорит, что пробил нас, знает, что мы сидим в ИК-8, и может закрыть нас раз и навсегда, но его репутация важнее, поэтому готов заплатить нам пять миллионов за то, чтобы мы уничтожили свой сайт и перестали использовать имя его завода в своих преступных целях. Я вместо того, чтобы доложить Хозяйке, решил швырнуть[96] его за хамство, согласился на его условия и дал номер счета для перевода денег. Он и вправду перевел пять лямов, а когда через пару дней перезвонил и спросил, почему сайт все еще работает, я его послал. Оказалось, это стратегическое предприятие: оно частично принадлежит государству и, соответственно, курируется фэбэсами[97]. Слава Богу, начальнику стуканули его кореша из управы, что едет суровая проверка по наши души, и он успел все прикрыть. Меня срочно вывезли сюда, а мусорам отдали на съедение нескольких парней из кол-центра, которые меньше всего знали. Я им за молчание и неудобства, связанные с новым сроком, деньжат подкинул — конечно, немного, так что все решилось как нельзя хорошо. Скоро истекает мой шестимесячный срок пребывания на семерке, и я уеду обратно новый кол-центр строить.

— Да-а… — покачав головой от удивления, отреагировал на услышанное Григорий. — Как люди на все это ведутся?

— Это психология! Люди хотят верить в сказки, в легкие деньги, в свою немыслимую удачу и бесплатный сыр. Все хотят жить широко и красиво и при этом не работать, поэтому, когда ты звонишь и сообщаешь, что человек выиграл большую сумму денег или ему одобрили кредит на льготных условиях, он ведется, как ребенок, и идет на все твои условия, лишь бы получить заветное бабло. Вот тебе самый лучший пример. Я эту историю больше всех люблю. Мы одну бабенку четыре раза на деньги развели! Могли бы и в пятый, но я ее пожалел. Короче, один из моих парней нашел тетку, которая повелась на льготный крупный кредит, одобренный ей в одном из московских банков. Сама тетка из Ханты-Мансийска, а там представительства этого банка нет: мы спецом такой подобрали. Сначала мы ее убедили оплатить комиссионный сбор за выдачу кредита — семь тысяч рублей по номеру якобы корпоративной карты банка. Она повелась и перевела. Затем мы предложили ей приехать в банк и получить средства. Пообещали оплатить половину стоимости билетов на самолет и под это дело выманили у нее еще тринадцать тысяч как взнос за перелет в Москву. Затем через пару дней позвонили и обрадовали, что лететь ей не надо, потому что в ее родном городе скоро откроется филиал нашего банка и ее дело уже направлено сотруднику в Ханты-Мансийске. Месяцев через пять он сможет наконец-таки выдать ей деньги, а заодно вернет и ее платеж за билеты. Она, услышав про пять месяцев, возмутилась и спросила, можно ли как-то ускорить получение пяти миллионов, одобренных ей. Мы, естественно, сказали, что можно, но это отдельный банковский ВИП-тариф, подключившись к которому, она получит кучу привилегий. Во-первых, сумму можно будет увеличить до десяти миллионов, срок получения — до трех рабочих дней, а ставку по кредиту снизить на три процента, и стоит это всего лишь двадцать пять тысяч. Она снова повелась и быстренько пополнила нашу карточку на эту сумму. На следующий день ей перезвонил якобы персональный менеджер из ее города и назначил встречу в центре рядом с памятником Ленину. Никто из нас никогда не был в Ханты-Мансийске, но то, что там точно есть памятник Ленину, не сомневался ни один человек. В общем, в назначенное время она пришла туда, а там никого нет. Ждала она, ждала и позвонила сама менеджеру. Мы, грешным делом, уже с ней попрощались мысленно, потому что больше двух раз никого обмануть у нас не получалось, а тут уже три, да еще и продолжает верить во всю эту чушь. Тут уже я беру трубку и говорю ей: «Елена, вы стали участницей программы „Розыгрыш“! Я Валдис Пельш, мы снимаем вас сейчас скрытой камерой. Помашите нам рукой. Не туда! Повернитесь, еще, еще! Вот теперь вы смотрите прямо в камеру. Машите нам! Еще раз поздравляю вас! Вы с успехом прошли все испытания, и мы приглашаем вас к нам на программу в ближайшие выходные, где мы не только вернем все потраченные вами деньги, но и вручим вам главный приз — один миллион рублей!» Она и тут повелась! Стала здороваться с известным ведущим, говорить, как она его любит и всегда мечтала познакомиться. Тогда я сказал, что, к сожалению, ей придется потратиться еще немного и выплатить тринадцать процентов подоходного налога с приза, но мы можем учесть все деньги, которые она уже успела перевести, и поэтому ей надо всего лишь оплатить еще восемьдесят пять тысяч — и миллион будет в ее распоряжении. Мы оплачиваем ей билет на самолет в первом классе туда и обратно и три дня проживания в лучшей гостинице Москвы рядом с Кремлем. Она и тут потекла и перевела всю сумму. Через пару дней, не дождавшись обещанных билетов, догадалась об обмане, ночью позвонила и сказала, что не злится на нас, потому что все эти две недели она жила поездкой в Москву, радостным чувством скорого получения денег, была счастлива, как никогда, а за счастье надо платить.

— И что? Ты ей после всего этого деньги не вернул? — негодуя, спросил Григорий.

— Нет, конечно! Ты пойми: это моя работа. Я так зарабатываю. Ты же не будешь возвращать свою зарплату за все время работы директору, если он придет к тебе и расплачется, что у него бизнес накрывается? Тут та же история! Без лоха и жизнь плоха.

— Ну и сволочь же ты, Руль! — сказал Гриша и в шутку оттолкнул его в сторону.

***

Накопленный опыт и интуиция Григория помогли предотвратить попытку подставить его по-крупному с далеко идущими последствиями. В ПТУ к нему обратился один из учащихся с просьбой затащить на Гришин лимит[98] его передачку. Смутило то, что за это просящий был готов платить по пятикратному тарифу с условием подключения Ушастого, который бы договорился с операми о поверхностном досмотре груза.

— А что он хочет на зону затащить, ты у него поинтересовался? — спросил Гришу завхоз первого отряда, когда тот рассказал ему о нестандартной просьбе.

— Говорит, что в основном конфеты. Они все дорогие и в фирменных обертках, а ты, Миша, сам знаешь, что по правилам все конфеты надо из оберток доставать и в пакет отдельный складывать. А он, видимо, на продажу тащит, поэтому просит, чтобы в обертках оставили при шмоне.

— Симки он тащит в этих конфетах, не меньше! А то и «хмурого»[99]. Поэтому и пятикратный тариф предлагает. Знает, падла, что если я впишусь, то досмотра не будет. Вот через тебя на меня и решил заход сделать. Откажи ему!

— Как скажешь, — покорно согласился Григорий.

— И вообще на семерке не принято отдавать свой лимит. Ну, только если очень близким и проверенным. Подставят только так! Уедешь на новый срок, и никто даже разбираться не станет, прав ты или виноват.

И действительно, через пару дней контрабандный товар был задержан оперативными сотрудниками колонии и вскрыт. Как и говорил Ушастый, в конфетах оказались спрятаны и сим-карты, и гашиш, и даже амфетамин. Сумму запрещенки оценили в несколько сот тысяч рублей. Курьера и получателя задержали, а этого хитрого зэка в ПТУ Григорий больше никогда не видел — вывезли в один день, так и не дав заработать ни копейки.

Вообще основной заработок на строго- и особорежимных зонах у зэков складывается чаще за счет мошенничества с любовью. В интернете выбирают девушек побогаче, выискивая их в социальных сетях, внимательно изучая фотографии, адреса проживания, статусы. Если нашел фотки в дорогом автомобиле, на престижных курортах, во дворе собственного дома, значит, деньги есть: и такую надо брать в оборот. Первым делом выходят на контакт, «присаживаются на уши»: лесть, комплименты, любовь, «женюсь — жить без тебя не могу» и так далее. Затем начинается отработанная процедура выуживания денег. Основные причины такой срочной необходимости — это деньги на телефон, чтобы можно было бы с ней без проблем общаться, затем — на взятку ментам, чтобы не посадили в ШИЗО, ну и самая большая сумма — на адвоката и «на лапу» судье, чтобы гарантированно отпустил к ней как можно скорее. Все просьбы связаны с давлением на жалость к себе, на полной уверенности в своих чувствах к ней и неумолимой тяге к совместной жизни в браке сразу после освобождения. Полученные деньги чаще всего тратятся на игру, ставки у букмекеров, покупку новых сотовых телефонов, наркотики, продукты и покрытие насущки — основных расходов осужденных.

На Гришином курсе в профтехучилище при ЛИУ-7 училось всего пять человек. Тополев там сдружился с Павлом Вечеровским — бывшим врачом из города Котовска Тамбовской области. Они были одного возраста, одних взглядов на жизнь и приверженцы одних жизненных ценностей. Павел получил шесть лет общего режима за свою профессиональную деятельность. Он пожалел свою клиентку-наркоманку и выписал ей сильнодействующий препарат, но оказалось, что она выполняла задание полиции: посещала его несколько дней и общалась с ним под контролем в ходе оперативно-розыскных мероприятий. В итоге за подделку рецептов и по трем эпизодам статьи 228 он получил срок, запрет на работу по профессии и уехал на зону. Но Павел не опустил руки, не сдался и за два года борьбы в судах различных инстанций доказал, что это была провокация со стороны полиции. Скинули ему, правда, немного — всего десять месяцев, зато вернули право заниматься врачебной практикой после освобождения. За то, что он бился с системой и победил, его лишили права на УДО. Он пять раз подавал в местный суд ходатайства об условно-досрочном освобождении, но всегда получал отказы, даже за двадцать восемь дней до окончания срока получил формулировку «не до конца исправился». Павел был полон желания подавать иски со свободы на реабилитацию и моральный ущерб, хотя и понимал, что это малоперспективно и придется уезжать из области, так как система ему этого точно не простит.

Убираться в ПТУ ходил обиженный по имени Егор. Валентин сам нашел его на зоне и как завхоз устроил к себе на работу. Он получал официальную зарплату, ништяки от Демченко и, самое главное, мог всю первую половину дня чувствовать себя человеком вдали от своего отряда и жизни изгоя. Валя, узнав его историю от Медведя — завхоза девятого пресс-отряда, решил обязательно помочь ему и забрал к себе на промку.

Егор до ареста был состоятельным сельским жителем: имел сеть собственных магазинов в окрестных деревнях и несколько торговых точек на рынке. Как водится, успех и богатство ударили в голову: завел любовницу. Жена узнала и выгнала из дома. Напился. Первый раз в жизни ушел в запой и допился до белой горячки. В этом состоянии выбрался во двор. Думая, что он на речке, разделся догола и стал так ходить, потом бросился на березу в полной уверенности, что это его жена, и принялся обнимать ее в порывах нежности и любви. Прохожие и дети, вместо того чтобы вызвать скорую помощь, снимали весь этот спектакль на камеры мобильников и выкладывали в сеть. Его арестовали. Во время следствия полицейские предложили сделку: он переписывает на их подконтрольных лиц весь свой бизнес взамен на условный срок или закрытие дела. Егор отказался, уверенный в своей невиновности и справедливости суда. В камере по распоряжению следователя его опустили и загнали в обиженку. На суде прокурор требовал для него по статьям 132 (мужеложство, лесбиянство или иные действия сексуального характера) и 135 (развратные действия без применения насилия в отношении лица, которое не достигло возраста совершеннолетия) шестнадцати лет лишения свободы в лагере строго режима. Но судья оказался приличным человеком и дал ниже низкого — восемь лет, прекрасно понимая, что Егор невиновен.

Когда Тополев изучил его документы и предложил свою юридическую помощь, увидев реальную возможность снизить срок либо, дойдя до Верховного суда, попробовать отменить приговор, получил категоричный отказ. Егор очень боялся, что апелляция или кассация могут только ухудшить его положение, а с восемью годами он уже как-то смирился и не желал мечтать о лучшем, тем более жена к нему вернулась и даже рвалась приехать на длительное свидание. Но и тут он возражал, переживая, что если она узнает о его статусе обиженного на зоне, то снова бросит его.

— Егор, поведай, пожалуйста, про жизнь в девятом отряде, — как-то попросил Гриша. — А то рассказывают разные ужасы про твой барак! Хотелось бы из первых уст услышать, что да как.

— А что рассказывать? — начал Егор. — Все очень даже жестко. Спальное помещение, кормокухня и ПВРка открыты строго по времени. Умываться можно только с 6:30 до 6:50 утром и с 21:00 до 21:20 вечером, потом десять минут сидеть в телевизионной и ждать команды «готовимся к отбою». Бо́льшую часть времени надо проводить на улице: неважно, дождь, холод или жара. Несогласных жестко избивают завхоз с дневальными. Одного парня по фамилии Смеян Медведь с операми загнали в обиженку только за то, что он собирал бычки во дворе и докуривал их, хотя этого никто не видел.

— Я знаю этого Смеяна, — сказал Гриша. — Он у нас в первом отряде жил до недавнего времени.

— Точно! — подтвердил Егор. — Его решили обратно в девятый перевести от вас, но он отказался. Говорят, что сдал операм все курки в девятом и поэтому боится, что его прибьют, как только он войдет в локалку. Тогда он с матрасом под мышкой явился на вахту и потребовал закрыть его на БМ или отправить в другой отряд. Дубаки сутки продержали его на растяжке[100] в позе паучка. Уговаривали, запугивали — все без толку. В конце концов начальник распорядился в четвертый барак.

— А что, Медведь его в четвертом отряде не достанет, что ли? — поинтересовался Тополев.

— Он полностью лежит[101] под мусорами и выполняет их волю незамедлительно, — пояснил Валентин. — Прав на собственное мнение или решение не имеет, поэтому, пока Смеян нужен начальнику, его никто не тронет. Он, естественно, верит в условно-досрочное, но я думаю, зря тешит себя надеждой.

Григорий заметил, что тамбовские суды с большим удовольствием отпускали на свободу до истечения срока многократно судимых рецидивистов без семьи, жилья и работы и даже тех, кто не успел на свободе доходить свое УДО; а первоходов, у которых были жены, дети, имущество, гарантированное трудоустройство и особенно тех, кто оступился, был подставлен или вообще сидел не за свои грехи, держали до звонка, отказывая по любому незначительному поводу. Видимо, эту касту заключенных по просьбе администраций колоний держали до талого[102], поскольку они, прежде всего, были отличными работниками на зоновских промках, а также оказывали так называемую спонсорскую помощь при ремонтах помещений, закупке инвентаря. Или просто ради взяток.

Рабочий зэковский класс отличался от активистов и прочих бездельников из жилой зоны. Они много читали в свободное от работы время: как философские произведения, так и приключенческие романы. Очень популярной была тема сталинских репрессий и довоенных лагерей. Обсуждая прочитанное, они проводили прямое сравнение с сегодняшним днем, спорили, дискутировали. Большинство было настроено резко и радикально против сегодняшней власти. Когда работяги узнали, что Григорий сидел в одном отряде с Сергеем Пудальцовым, то забросали его вопросами о легендарном в их кругах оппозиционере.

— Скажи, Гриш, как тебе Серега? Какой он по жизни? — интересовались взрослые бывалые мужики.

— Стойкий, целеустремленный, с хорошим чувством юмора, а главное — думающий о других. Вот вам пример: он спокойно мог попросить у любого в отряде мобильный, чтобы позвонить домой или друзьям, и не получил бы отказа, но прекрасно понимал, что таким поступком может серьезно подставить человека, и никогда ни к кому не обращался с подобными просьбами.

— О-о-о! Отличный мужик! Мы за него будем тогда, — в один голос бубнила толпа.

— Крепят[103] еще его, конечно, неслабо: частенько в ШИЗО сажают за всякую ерунду, — продолжал Григорий. — Так вот, там он и голодовки объявлял, и правозащитников к себе вызывал. А однажды мусора через положенца решили с ним договориться и к нему Кирюшу прислали — завхоза красного отряда. Тот убедил Пудальцова не буянить, а взамен ему поставили в камеру обогреватель — очень холодно было, да и выпустили из изолятора раньше установленного срока.

— Да он гусь! — вдруг переменились к нему строгачи с особиками. — За таким идти не надо. Если он на киче так себя ведет, то по жизни от него можно чего угодно ожидать. Если посадили страдать за идею, то должен страдать и не требовать к себе отдельного отношения и преференций!

В конце беседы все согласились, что в стране нет единого лидера от оппозиции, у народа страх перед карательной машиной — полная инертность масс. Поэтому надо уезжать из страны, с одной стороны, но «кому мы там нужны», с другой… На этом и разошлись.

***

Выяснилось, что на свободе Миша Ушастый был сутенером и держал несколько точек в Тамбове. Его пребывание на семерке было объяснимо: не любят блатные людей такой профессии и в основном ставят[104] их на деньги. Но пример Руслана — смотрящего за БС в Бутырке и тоже не гнушавшегося торговлей женскими телами, хорошо опровергал это правило. Несмотря на то, что сутенёрство в криминальных кругах стало относиться к категории «западло», то есть недопустимых действий, с Михаилом общался весь блаткоммитет области, преподнося его окружающим как авторитетного сидельца.

Удав тоже оказался большим молодцом: он задолжал в четвертой колонии в Кулеватово больше семьсот тысяч рублей и с высоко поднятой головой гордо сбежал в ЛИУ-7, где зашхерился[105] и стал отрабатывать перед администрацией колонии свою безопасность и спокойствие.

Ванька Урванцев — дневальный первого отряда — тоже был фуфлыжником с незакрытыми долгами на единичке. Там его по доброте душевной частично отмазывал Валентин Демченко, когда они совместно отбывали срок в одном отряде первой колонии. Остаток долга Иван вернуть не смог и смылся следом за Валей. Все завхозы и дневальные на семерке были потенциальными бээмщиками — людьми с большими проблемами на предыдущих зонах, готовыми прятаться в безопасном месте.

Основной контингент седьмой колонии состоял из местных, но были и ставропольские ребята, которых зачастую обманным путем переводили сюда для выполнения плана по заполнению зоны, пообещав золотые горы. Такие уезжали обратно в свой регион через полгода, проклиная Тамбовщину и всю ФСИН. Троц тоже был из ставропольских, но он мечтал закрепиться в колонии и уйти отсюда досрочно, для чего заплатил семьдесят пять тысяч Ушастому, чтобы жить в первом отряде. Его вывезли даже раньше положенного срока в шесть месяцев, так как его жена пожаловалась в Управление ФСИН на руководство лечебно-исправительной колонии. Жалобу, естественно, оставили без рассмотрения, а человека убрали, чтобы не мешал перевоспитывать остальных. На этом фоне Новиков снова вызывал к себе Оглы и Ушастого и интересовался, не пишет ли Тополев каких-нибудь жалоб; получив отрицательный ответ, он на какое-то время успокоился.

Восьмого июня 2016 года по Гришину душу в колонию пожаловал высокопоставленный сотрудник Управления собственной безопасности ФСИН по Тамбовской области. За Тополевым в ПТУ прибежал дубак и, отдышавшись, очень вежливо попросил проследовать за ним на вахту. По дороге через промку к ним присоединился местный опер, который так же вежливо попросил Григория после встречи с тамбовским подполковником вернуться в отряд, где он будет его ждать.

Зайдя в помещение администрации, Гриша обратил внимание на пристальные взгляды окружающих. Достигнув двери заместителя начальника колонии по безопасности и оперативной работе, он постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в кабинет. За большим столом сидел приятной наружности мужчина средних лет, одетый по гражданке: в джинсы и рубашку с коротким рукавом. Он был среднего роста, с русыми волосами и очень располагающим к откровенной беседе лицом. Увидев Тополева, который начал было представляться по полной программе, как положено осужденному, он улыбнулся, махнул рукой в знак отмены этой формальности, встал и протянул Грише руку для приветствия. После крепкого рукопожатия пригласил присесть напротив и достал из портфеля толстую папку с документами и диктофон, который включил перед началом допроса.

— Григорий Викторович, меня зовут Абрамов Михаил Иванович. Я сотрудник УСБ УФСИН по Тамбовской области. Я приехал поговорить с вами по поводу вашего заявления, которое вы направили нам в марте: о незаконном увольнении и вымогательстве у вас денежных средств. Вы отправляли такое заявление?

— Да, отправлял, — подтвердил Гриша.

— Вот тут вы указываете, что Шеин Алексей Валерьевич требовал от вас восемьдесят тысяч рублей. Расскажите, пожалуйста, когда и как это было. Кто при этом присутствовал?

— Это случилось в январе 2016 года после того, как меня обвинили в краже этой суммы у таксистки Наташи.

— Кто обвинил? Почему вас? — прервал Михаил Иванович.

— Все началось с того, как меня вызвали к себе начальник оперативной службы Измаилов и зам по БОР Карташов. Они заявили, что меня хочет видеть положенец Феруз, так как я якобы кинул таксистку. Я сказал, что впервые слышу об этом. Тогда они пригласили Феруза. Тот объяснил, что на него вышел смотрящий из Тульской колонии, которому пожаловался на меня тамошний зэк. По его словам, еще в Бутырке я кинул его на восемьдесят тысяч, и теперь, вернувшись в свой лагерь, он решил потребовать справедливости. После телефонного разговора с Тулой все вопросы ко мне были сняты. Но по неимоверному совпадению таксистку Наташу действительно швырнули[106] на такую же сумму ребятишки из черного отряда. Получить с них деньги, чтобы Наталья не поднимала бучу, оперативно не получалось, поэтому, видимо, Шеин решил заткнуть брешь моими деньгами, которые и потребовал в присутствии Измаилова. Я отказался. После этого он неоднократно обращался ко мне с требованием заплатить эту сумму, но всегда получал отказ. Видимо, за это в феврале меня уволили с работы и настойчиво порекомендовали написать заявление о переводе сюда на лечение от алкоголизма.

— На алкоголика вы точно не похожи, Григорий Викторович, — заметил Абрамов.

— На наркомана еще меньше, поэтому меня записали в запойные алкаши с плохой наследственностью, — пошутил в ответ Григорий.

— Шеин давал вам какие-нибудь платежные реквизиты для перевода? — продолжил допрос подполковник.

— Нет, так далеко у нас с ним общение не заходило. Он, конечно, показывал мне своего бухгалтера Свиридова, наверное, намекая, что все денежные вопросы надо решать через него, но я и не собирался платить, поэтому помимо разговоров у нас ничего и не сложилось.

— Значит, вы знали, что Свиридов, заключенный ИК-3, выполнял личные поручения Шеина за особое к нему отношение и незаконные привилегии? — несколько эмоционально спросил Абрамов.

— Об этом, по-моему, все в лагере знали: от последнего обиженного до зам по БОР, — ответил Тополев.

— А вы знаете, кто еще переводил деньги Шеину через Свиридова?

— Точно не знаю. Слухов ходило много: о выплатах за должности, поощрения, свидания… Но лично мне никто из моего окружения не говорил, что платили деньги.

— То есть вы хотите сказать, что Сергей Переверзев, с которым вы теснее других поддерживали контакт — можно сказать, дружили, не делился с вами подробностями своих денежных отношений с Шеиным и другими осужденными?

— Сережа хоть и трепач, каких мало, но такие вопросы даже со мной ему хватало ума не обсуждать, — соврал Гриша.

— Хорошо. К Переверзеву мы еще вернемся, — спокойно и вежливо продолжил уэсбэшник. — А что вы можете рассказать про три миллиона от Лернера за УДО?

— Ничего. Только пересказать вам слухи, которые вы и так без меня знаете. Миша со мной на эту тему никогда не разговаривал.

— А Алик Дзиов? — настойчиво переспросил Абрамов.

— Вы про его подарок Шеину в виде джипа? Я тоже не знаю подробностей! Мы с Аликом тесно не общались.

— Вы не переживайте, Григорий Викторович! Шеин отстранен от должности и находится под домашним арестом, поэтому можете быть со мной полностью откровенны: он вас не достанет.

— Я и не переживаю! Я ему и в глаза скажу, что он негодяй и подлец. Но утверждать то, чего я сам не видел и не слышал, не буду, — спокойно ответил Гриша.

— А вы знаете, что в тот же день, когда Шеина задержали, Дзиову выписали три взыскания за разные нарушения и практически обнулили его стремление выйти по УДО?

— Вы меня совсем не удивили. На тройке умеют испортить человеку жизнь!

— Я вам это к тому рассказал, что он тоже сначала отказался со мной сотрудничать.

— А, вы в этом смысле? Так я вам и так все рассказал, что знал наверняка, а остальное — слухи, которые не могут являться доказательствами вины.

— Ну, что можно считать доказательствами, а что нельзя, я как-нибудь сам решу, без вас, — грубовато ответил подполковник. — Что еще можете показать о преступной деятельности бывшего начальника третьей исправительной колонии Шеина Алексея Валерьевича?

— Вы в столовой на трешке были? Обед тамошний пробовали? Капуста на первое, на второе и на третье. Мясом только пахнет. Из каш — только самая дешевая сечка. Ни тебе яиц, ни рыбы, ни мяса. Где это все, по-вашему? А на промке были? Объем выпускаемой продукции видели? А зарплаты зэков при этом сравнивали по бухгалтерии и в реальности? Там разница в десятки раз! Где все эти деньги? А фирмы-прокладки между колонией и поставщиками с покупателями, куда основная прибыль оседает, удалось обнаружить? Нет? Вам это неинтересно, и мне понятно почему. Вы решили взяться только за верхушку айсберга, за сотую часть коррупционной схемы. В чем обвиняют Шеина? Скажите, пожалуйста!

— Пока что в превышении должностных полномочий и получении взяток с осужденных, — ответил неготовый к такому развитию разговора Абрамов.

— Вот увидите: бо́льшего вам и не дадут ему предъявить. И взятки доказать у вас не получится — или не позволят.

— Почему вы так уверены в этом?

— Не мне вам объяснять, Михаил Иванович: это система, где рука руку моет, и на этой системе стояла и стоять будет вся пенитенциарная система страны. Не посадите же вы большинство руководства ФСИН? Одного-двух вам дадут уволить и, может быть, даже оградить от общества ненадолго, но не больше. Шеин, видимо, зажрался сильнее остальных и совсем берега попутал с этим люксовым автомобилем от Алика. Или, того хуже, делиться стал реже с кем надо, вот и слили его вам на закланье. Но раскручивать все его грешки никто никому не позволит: иначе система развалится. Согласны со мной, Михаил Иванович? — спросил Тополев и подмигнул подполковнику.

— А почему вы считаете, что я не тот, кто сможет побороть систему и вывести негодяев на чистую воду?

— Если бы вы были в звании капитана, ну, или майора, я бы мог вас представить в роли Дон Кихота, сражающегося с ветреными мельницами: романтика, ищущего справедливости. Но вы подпол, а такое звание заслуженно получают только непосредственные участники этой системы, чтобы не нарушать равновесие. Чем вы сейчас и занимаетесь. А белые вороны выше майора и не поднимаются — не пускают.

— Распишитесь в протоколе допроса, пожалуйста, — попросил Абрамов, потеряв к Грише весь интерес. Тополев внимательно прочитал документ и расписался в пяти местах. — С такой жизненной позицией, как у вас, Григорий Викторович, вы условно-досрочно никогда не освободитесь, — заключил уэсбэшник. — Можете идти: вас наверняка уже местные опера заждались с отчетом о нашей встрече.

В кабинете психологической разгрузки первого отряда Гришу ждали опер и Миша Ушастый. Они сидели за столом, пили кофе и общались, как старые друзья. Гриша рассказал, что приезд уэсбэшника связан с арестом Шеина и его заявлением о незаконном увольнении с работы. Про вымогательство умышленно умолчал, чтобы не вызывать лишних домыслов и разговоров. Завхоз и оперативник остались довольны полученной информацией, и каждый тут же побежал докладывать выше по своей инстанции.

***

В праздничный день двенадцатого июня отрядники решили сотворить режимное мероприятие для отчета и организовали турнир по бильярду в помещении школы на втором этаже над первым отрядом. Дима Оглы записал Тополева в участники от барака и не ошибся: Гриша занял первое место и заработал уважение как участников турнира, так и сотрудников администрации, победив в финале самого Медведя — завхоза пресс-отряда. Григорий в очередной раз поймал себя на мысли, что если бы не та сотка Ушастому, то не учился бы он в ПТУ, не работал в клубе, не было бы к нему такого хорошего отношения со стороны отрядников и дубаков, а, зная свой характер, он давно бы уже схлопотал не одно взыскание, и вся его поездка сюда пошла бы коту под хвост. А так он был при ПТУ, где ему обещали выписать поощрение за отличную учебу и окончание курса, при клубе, где он мог, официально работая, смотреть кино на большом экране с прекрасным звуком, играть в пинг-понг, заниматься на тренажерах и слушать новости и музыку по радио, получать поощрения за проведение концертов. Нахождение в первом отряде позволяло ему дружить с работниками столовой и, соответственно, получать дополнительное питание, лишнюю кружку чая, более свежий хлеб, маргарин, дополнительный сахар и даже сгущенку. За то, что Григорий писал столовским ходатайства в суд, они кормили его жареной картошкой с луком и приносили свежий творог, сделанный из деревенского парного молока. Так что быт и досуг у него были обеспечены, а это немаловажно на зоне.

Июньский денежный транш от родственников очень быстро разошелся не совсем по назначению. Ушастый разрешил Грише иметь собственный мобильный телефон, но только кнопочный, и за пять тысяч рублей передал ему маленькую черную трубочку. Еще три с половиной тысячи ушли на оплату дополнительного питания в столовой, а восемьсот рублей (со скидкой) — за сто шестую на три месяца. Остальные деньги он положил на свой счет «Зоны-телеком», однако быстро заметил, что эти деньги закончились, хотя разговаривал он мало и недолго. Выяснилось, что кто-то запомнил его пин-код и пользовался карточкой без спроса, спустив за три дня весь его месячный лимит. Пришлось покупать новую карту.

Дима Оглы за рисование стенгазеты и плакатов расплачивался с Тополевым конфетами и чаем, а Милка — новый дневальный первого отряда — даже приносил ему вкусные бутерброды из мишиных запасов за составление красивых графиков дежурств и списков с днями рождения осужденных. То, что раньше Гриша делал всегда просто так, для души, и чтобы убить время, теперь, не стесняясь, творил за натуральный расчет.

В пятницу десятого июня Тополева вызвали в спецчасть за документами. Он надеялся, увидеть извещение о назначении судебного заседания по его ходатайству об УДО, но это оказались два ответа из прокуратуры. Первый — о продлении срока разбирательства по его заявлению от первого июня, а второй — сам ответ от третьего числа того же месяца. Смысл его был в том, что, раз в ИК-3 по бумагам никакой синагоги не было, собрание девяти евреев было незаконным, поэтому выписанные нарушения были абсолютно правильными, а увольнение со швейки связано с систематическим невыполнением плана, хотя во время работы Тополева в цеху такового и не было. Конечно, он сильно расстроился и собрался было опротестовать это решение в более высокой инстанции, но вспомнил о своем договоре с Новиковым, о его ревностном отношении к жалобам вообще и отказался от этой идеи, прекрасно понимая, что потерять может гораздо больше, чем приобрести. Гриша подумал, что уэсбэшник, конечно же, знал о формулировках в тексте отказа прокуратуры и, скорее всего, попросил вручить эти письма только через два дня после его отъезда. Поэтому в Гришином дневнике появилась новая запись:

«В общем, мой план действий на ближайшее время ясен до мелочей. Если я не ухожу по УДО, подаю в августе на восьмидесятую — замена оставшейся части наказания более мягким видом наказания: исправительными работами. Если и там «бородаˮ, тоуезжаюв октябреобратнона трешку. Тамв декабресноваподаюна УДОи в марте2017 года — на восьмидесятую. Потом, в июнеследующегогода, — опятьна УДО. И в октябрепо звонку — домой. Шестоеоктября — какразпятница, освобождаться — милоедело: всевыходныевпереди. Сидетьгораздолегче, когдау тебяестьподробныйпландействий, относительнонедалекийсроки обустроенностьв планебытаи досуга».

Ваньку Балабошина неожиданно вывезли с зоны пятнадцатого июня. По дружбе его за сутки предупредили нарядчики под страхом расправы со стороны администрации. Иван, конечно, очень хотел остаться на семерке, но оспаривать приказ начальника уже не успевал, да и не хотел подставлять коллег. Все, естественно, понимали, что этот отъезд связан с его длинным языком. Балабошин любил поразмышлять вслух на тему несправедливости и нарушений законов в ЛИУ-7. Его даже вызывал к себе на разговор Ашурков — начальник колонии — и просил прекратить вести дезорганизующую коллектив деятельность, но Ваня, видимо, выводов из этой беседы не сделал. Даже Новиков с главным отрядником Карпиком не смогли ему помочь.

Двадцатого июня, ко дню выпускного в школе, работники клуба подготовили праздничный концерт, который, естественно, вел Григорий. Николай Степанов своим шикарным оперным баритоном исполнил несколько собственных песен под гитару, а Тополев спел «Березы» и «Журавлиную песню», после которой прослезились даже взрослые дамы, а также прочитал стихотворение Асадова «Как много тех, с кем можно лечь в постель». Зал был в восторге и долго хлопал всем участникам. Учительницы пообещали ходатайствовать перед руководством колонии о поощрениях. Правда, Новиков, как главный по культурно-воспитательной работе, был, как всегда, не всем доволен.

— Дмитрий, почему вы не обеспечили женщин цветами? — возмущенно спрашивал он. — Это вам минус! А у вас, Григорий, как я посмотрю, вдруг неожиданно талант прорезался? Что это у вас за бирка такая на груди не по уставу?

— Алексей Владимирович, какую бирку дали при заезде, такую и пришил, — пояснил Гриша, при этом сильно держа Оглы за руку и сдерживая его гневный порыв ответить.

— Интересно, как ему видится вопрос с цветами? — возмутился Дима, когда Новиков ушел. — Тут на зоне цветочного магазина нет, а рвать с клумбы… Он же первый мне взыскание за это и выпишет! Козел он все-таки! Умеет хорошее настроение испортить…

В этот день Гриша наблюдал интересную картину, как Ушастый и Удав у нарядчиков изучали карточки приехавших новым этапом. Торги за вновь прибывших начинались между завхозами заранее. Оплатой могло быть что угодно: например, за перевод к себе электрика из четвертого отряда Миша отдал аквариумного сомика, а за обиженного завхоз восьмого предлагал пять кустов роз. Тополев представил, какая битва была за него, когда он приехал.

За более чем два месяца пребывания на семерке Гриша выучил зону, как свои пять пальцев, и не мог не упомянуть о ней в дневнике.

«Если начинать движение от шлюза с воли, то справа вход в помещения комнат длительных свиданий, а слева — в короткие свидания и получение передач и посылок, там же проходил личный досмотр приезжающих родственников и гостей. Прямо — выход из шлюза и дальше, путаными коридорами открытого лабиринта из локалок, — к вахте. По дороге дверь налево в ЕПКТ — барак единого камерного пространства для самых отмороженных, направо — в ШИЗО. Небольшое административное здание вахты из шести кабинетов, двух стаканов и дежурки, напротив которой — выход в промзону с двумя рамками контроля. Две комнаты оперов, служба безопасности, заместители начальника и спецчасть.

При выходе в жилку зоны открывается чудный вид: много зелени, деревьев — в основном ели лет по сорок. Футбольное поле — где-то семьдесят процентов от настоящего. Прямо — корпус столовой, правее — двухэтажная медсанчасть, большая, как районная больница. Далее идут два двухэтажных барака, и в конце торцом стоит банно-прачечный комбинат с кочегаркой. Напротив, через дорогу от бараков пятого и седьмого отрядов — «девятая ротаˮ: такздесьназываютпресс-отряд. За ней, ближековходу, — баракитретьегои четвертогоотрядови баракшестого — угломк футбольномуполюза егодальнимиот входаворотами. Вдольвсейстенышестогобаракаподкрышей — надпись: «Главное — не то, чточеловеко себеговоритилидумает, а то, что он делает».

По правому краю поля — здание десятого отряда. Храм и клуб располагаются под одной крышей, но разделены стеной. По фасаду — красивая мозаика высотой пять метров. Клуб пристроен к трехэтажному зданию, которое расположено за ним. Первый этаж — это первый отряд с большой локалкой полной цветов, кустов и деревьев; на втором этаже школа и бильярдная, а на третьем — комната удаленной связи с судом, кабинеты психолога и отрядников. К внутреннему углу клуба пристроена металлическая лестница из железных прутьев, ведущая к крыше здания. На втором произвольном этаже по этой лестнице сидели нарядчики, а на третьем был запасной вход в клуб и радиорубка. За храмом — здание восьмого отряда, за ним — СУС, а напротив него карантин. Между карантином и кочегаркой — маленький домик за колючей проволокой. Сейчас он пустует, а раньше в нем жили все обиженные зоны.

В каждом бараке живут осужденные, распределенные по трудоустройству. Барак хозобслуги и завхозов — первый отряд, швеи живут в третьем, пятом и шестом, четвертый — инвалидный — для тех, кто не может работать по состоянию здоровья или возрастным ограничениям, восьмой — слесарка, гараж, теплицы, стройбригада, десятый барак — для работников цеха пластиковых окон, а «девятая ротаˮ —экспериментально-исправительно-фильтрационныйбарак.

Промка состоит из основного здания в три этажа, где первые два — это швейка, а третий — ПТУ. Больше половины здания обветшало и непригодно для работ. Стены и потолок разрушены. Вместо кирпичной кладки — металлические листы для кровли. Там расположили свинарник. Отдельно стоящий барак в один этаж — столярка. В дальнем от входа углу промки — здание с цехом по производству пластиковых окон. За ним теплицы.

Все свободное пространство в колонии используется под огороды для столовой. Теплицы отделены от ЕПКТ высоким забором с колючей проволокой. С левого края основного полуразрушенного здания промки расположились гаражи автосервиса, где можно ремонтировать автомобили. Один из бизнесов зэков совместно с ментами — найти в интернете убитую тачку, купить ее, вложить денег в ремонт и запчасти и потом продать как почти новую.

Любимое издевательство местных дубаков — растяжка «паучокˮ. Этокогдазэкаставятлицомк стенкев поземорскойзвездына три-пятьчасов, а каждыйпроходящиймимодубакбьетегорезиновойдубинкойкудапридется, чащевсегопо седлу [107] . Либо растяжка, либо ШИЗО. Растяжка — без последующего выговора, поэтому никто не ропщет и не жалуется: все хотят на УДО или восьмидесятую. Жаловаться начинают только после отъезда из ЛИУ-7, но круговая порука во ФСИН сглаживает углы и устраняет остроту заявлений формальными отписками или уговорами забрать жалобу».

Юра Ездоков был довольно долго закрыт для общения после случившегося с ним, но в Грише он увидел именно того, с кем ему захотелось первым поговорить, излить душу и спросить совета. И он рассказал свою историю.

— Когда я был еще совсем молодым, на даче с друзьями выпили и пошли гулять. До нас вдруг докопался пьяный в хлам мужик. Ну, мы поматерились друг на друга и разошлись. Но мужик, видимо, разобиделся на нас, догнал и набросился с ножом. Одному порезал жопу, а мне воткнул нож в живот с проворотиком. Как я выжил, даже не представляю! Три сложнейших операции, огромная потеря крови. Врачи говорили родителям, что я не жилец. Но я выкарабкался, вышел из больницы, и тут меня арестовывают по статье 111 — нанесение тяжких телесных повреждений. Оказалось, что кто-то из его друзей, увидев, что пьяный бык совсем распоясался и калечит ножом всех подряд, ударил того поленом по башке. Этот пьяница оказался заместителем начальника местного РУВД[108]. Когда он пришел в себя, то развернул все дело так, что ему вменили самооборону, а нам — уголовную статью. Как будто мы на него напали, избили его до полусмерти, а он только оборонялся. Мне, как самому пострадавшему, дали четыре года, а остальным по семь-восемь. Отсидел, вышел по УДО, завел семью, родилась дочка. Открыл свое дело — сеть точек по ремонту обуви в Брянске. Крышу от успеха снесло. Выпил на работе, захотелось продажной любви, поехал в ночной клуб, познакомился с охранником, сняли двух девиц, приехали к нему в один из магазинов «Секонд-хенд», которые он охранял. Выпили, закусили, я вышел в туалет, вернулся, а охранника нет. Пошел его искать и в коридоре чудом краем глаза заметил его, прячущегося за дверью с железной палкой в руках. У нас завязалась драка. Девчонки оказались сообщницами охранника и уже успели набрать несколько сумок добра. Одна из них стукнула меня бутылкой по голове. Я вырубился. Жители квартиры над магазином услышали крики и звуки борьбы и вызвали наряд полиции. Приехали менты. Меня отправили в больницу, а этих отпустили. Когда я выписался и пришел в отделение давать показания, следак заявил мне, что те ребята заплатили и к ним претензий и вопросов нет, а с меня двадцаточка — и тогда тоже вопросов не будет. Так мне обидно стало! Я отказался и стал добиваться справедливости. «Ну не может же снаряд в одну воронку дважды попадать», — подумал я. Первый раз не повезло, второй раз-то точно я прав, правда на моей стороне! Меня арестовали как рецидивиста ввиду старой судимости. Четыре заседания мирового суда, хотя в девяноста девяти случаях из ста назначают только одно. Даже старый судебный пристав, который поначалу говорил, что, мол, все вы тут «не виноваты», после приговора поменял свое мнение и сказал, что не меня должны были судить, а их. В общем, новый срок четыре года, развод, потеря бизнеса… Выхожу по УДО. И теперь уже по новой — пять с половиной особого режима по той же статье 111, но в этот раз уже за дело. Справедливо осудили! Я избил своего соседа у себя дома во время пьянки за то, что он неуважительно вел себя со своей женой. Сперва сидел в ИК-8, рядом с твоей трешкой, а потом приехал сюда, на семерку, за УДО. Меня как инвалида распределили в четвертый отряд. На еженедельном обходе лагеря руководством колонии я спросил Ашуркова про свои деньги на ларек. Их тогда уже больше месяца не зачисляли на мой лицевой счет. Хозяйка обвел меня пристальным взглядом и вместо ответа на вопрос сделал мне замечание за обрезанные носки ботинок. Сказал, что может наказать меня за порчу казенного имущества. Я ответил, что на улице жара и в этих ботинках ходить уже невыносимо, а положенные мне сандалии на складе не выдали. Тогда Ашурков предложил мне купить сандалии в ларьке, а я напомнил ему, как на восьмерке уже писал подобную жалобу, и директора ларька уволили после этого. Что по закону администрация сперва должна предоставить сандалии бесплатно — и только потом торговать ими в ларьке. После такого выступления меня в тот же день перевели в девятый отряд, а там семеро качков вместе с завхозом отметелили меня перед отбоем до потери сознания, а затем сбросили с лестницы вниз. Все в отряде — даже те, кто работал в ночную смену на промке, — по требованию опера написали, что лично видели, как я упал с лестницы сам, чем и нанес себе тяжкие увечья: рассечение брови, подбитый глаз и выбитые зубы. После медсанчасти меня перевели к вам в первый отряд. На вахте пригрозили пальчиком и сказали, чтобы больше никогда не жаловался. Я подал ходатайство в суд на перережим в колонию-поселение. На комиссии меня все поддержали единогласно, а на суде прокурор сказал, что администрация меня не поддерживает. Обманули, получается…

— Так, может, тебе обратно вернуться на восьмерку? Или боишься, что там еще хуже будет? — спросил Гриша.

— В отличие от Темы, меня в ИК-8 ждут как родного, я был там на хорошем счету. Только там с условно-досрочным совсем кисло: мало кого отпускают. Потому сюда и приехал.

— А что с Темой не так? — поинтересовался Тополев.

Артем Корнилов недавно распределился в их отряд, с разрешения Ашуркова закупал оптом коробки с сигаретами в Казахстане и продавал их в розницу зэкам дешевле, чем в ларьке. Бо́льшую часть прибыли он отдавал Ушастому, а тот делился с Новиковым.

— Артем на восьмерке кинул одного авторитетного зэка на девятьсот тысяч рублей по этим сигаретам и сбежал сюда, на семерку, а теперь боится, что его отправят обратно. Там его ждут с нетерпением, и он это прекрасно знает. Поэтому из страха стал шнырем[109] у Ушастого и Удава, отдал им больше половины украденного, кормит их и поит, снабжает сигаретами, терпит и трясется, не ропщет и ни на что не жалуется, стоит на растяжке на вахте и вскакивает с места при первом крике дневального «отряд, внимание!».

Серега Недосекин вышел на работу в радиорубку на место Вани Балабошина. Электрик от бога! Мужик с золотыми руками. Мог починить или спаять что угодно, а силу тока измерял подушечками пальцев. Именно его выкупил в четвертом отряде Ушастый за аквариумного сомика. Ему было уже под полтинник. Невысокий, коренастый, заметно хромающий на правую ногу, с густыми седыми волосами и морщинистым загорелым лицом. Видимо, у него были большие проблемы с голосовыми связками: он говорил очень хриплым голосом и исключительно негромко. Его история была удивительной и поучительной, с одной стороны, и нелепой — с другой. Как он сам говорил, «сижу я за две фляги из-под масла».

Вернулся Недосекин в прошлом году в свою деревню из республики Коми, где отсидел последний срок и освободился по УДО. Стал жить с одной бабенкой гражданским браком. Как-то взял у нее из сарая две алюминиевых фляги и отнес на маслобойню, чтобы налили масла. За день до этого разругался со своей разлюбезной и поэтому ушел жить к сестре в другую деревню. Жена как-то увидела проходившего мимо участкового и попросила того передать Сереге, чтобы тот вернул ей поскорее фляги. Она, конечно, больше хотела вернуть самого Недосекина, чем эти дурацкие емкости, но как причину для шага навстречу в их конфликте выбрала именно их. Участковый возьми, да и скажи ей: «А ты заявление на него напиши о краже, тогда он как миленький к тебе вернется вместе с флягами!» Она, будучи бабой не шибко образованной и умной, взяла и написала. После этого и пошло-поехало. Фляги с маслобойни изъяли, Серегу — под арест: как нарушившего условия УДО. Хозяйка опомнилась, пришла в полицию заявление забирать, а нельзя по закону. На суде даже говорила, что ничего у нее не крали, что претензий к нему не имеет, что сама, мол, попросила Недосекина отнести их на маслобойню. Не тут-то было: суд признал ее слова неправдивыми и данными с целью освободить подсудимого от законного наказания и принял во внимание ее первичные показания, где она утверждала, что он их украл. И уехал Сергей на два года и восемь месяцев в колонию строго режима, причем из них два года, три месяца и восемнадцать дней — возврат неотсиженного по УДО от первого срока. После этого Недосекин решил после освобождения уехать навсегда из Тамбовской области с ее стопроцентной раскрываемостью.

Вообще многие возвращались в колонии, не доходив до конца условно-досрочного или ограничения свободы, не потому что умышленно нарушали или совершали новые преступления, хотя и таких хватало, но из-за грубых подстав со стороны правоохранительных органов. Самая распространенная — это при первом визите после освобождения дать куратору из исполнительной системы согласие не ходить к нему для отметки еженедельно, а звонить или отправлять СМС. Несколько недель или даже месяцев это работает, а потом вдруг приходят и сообщают, что из-за регулярных нарушений дисциплины в виде неявок в инспекцию гражданин отправляется обратно на зону — досиживать полный срок. Вторая в процентном соотношении подстава — это плохо работающий браслет на ноге, который вешают для контроля нахождения подопечного. Ты сидишь дома после десяти часов вечера, а тебе с утра звонок в дверь и взыскание за отсутствие по месту прописки в ночное время. А дальше либо бабки плати за снятие выговора, либо обратно в лагерь. И проверять тебя может кто угодно, вплоть до вневедомственной охраны. И у всех палки за выполнение плана. Человек поехал в колонию — а им премия. Все просто и справедливо!

Валентин устроил в своей каптерке в ПТУ общественную приемную для Гриши, к которому со всего лагеря стекались зэки с просьбами помочь снизить срок или правильно написать ходатайство в суд о досрочном освобождении. Тополев никому не отказывал, тем более что материал для работы был уникальный. Если бы он был юристом по образованию, то легко мог бы написать кандидатскую или докторскую по теме «Современная репрессивная система в России». Он просил так называемых клиентов приносить все бумаги по их делу, какие только у них были, чтобы иметь полную картину и найти нужную зацепку для судов высшей инстанции.

Как-то к нему пришел парнишка, который только заехал на семерку. Он с первых же дней начал бороться за свою свободу, так и не приняв вынесенный ему приговор. Он принес целый ворох документов, который Григорий изучал почти неделю, но без личного визита клиента и его подробного рассказа о случившемся не обходилось никогда.

— Это уже мой второй срок, — начал рассказ Петр. — Первый был по статье 228, часть вторая. Кстати, освобождался я тоже отсюда, с семерки, в 2013 году. Дали мне тогда пять лет.

— Так много, потому что вину не признал? — перебил вопросом Гриша. — Обычно просто три дают.

— Конечно, не признал! — нервно отреагировал Петя. — Они меня на дискотеке повязали в тамбовском клубе. Там в этот вечер гээнкашники[110] тоже гуляли, и один из них начал приставать к моей девушке. Причем я один раз сказал «не надо», второй, ну, а когда он руки начал распускать, то я не выдержал и съездил ему по морде. Остальные накинулись на меня, скрутили, отвезли в отдел и по дороге подкинули пакетик с белым веществом. Я боролся с этим произволом, как мог, но меня никто даже не слушал. В итоге пять лет общего режима.

— Судя по твоим бумагам, ты до Верховного суда дошел?

— Да! Только в Москве и разобрались с моим делом. Приговор, конечно же, не отменили, но скинули мне полтора года, и я практически сразу освободился. Это просто взбесило моего «крестного» из ГНК, и когда он меня якобы случайно встретил на улице, заявил, что посадит снова. Не прошло и недели, иду я домой с работы, меня подлавливают во дворе три здоровенных мужика — как потом выяснилось, местные опера — и избивают до потери сознания. Очнулся я в тамбовском отделе полиции на стуле с наручниками за спиной. Входят понятые и в их присутствии у меня из кармана куртки достают пакетик с наркотой. Меня снова сажают в СИЗО. Я, уже умудренный опытом, оттуда пишу ходатайство о проведении экспертизы пакетика на наличие моих отпечатков и на биологический материал, а также прошу сделать смывы с моих рук. Отказ. Я требую вызвать на полиграф меня и оперов. Снова отказ. Через два месяца везут в суд на продленку[111]. Судья видит полное бездействие следствия и, видимо, понимая надуманность обвинения, отпускает меня на подписку о невыезде, отказав в продлении ареста. Я иду на место моего избиения, нахожу камеры, свидетелей своего похищения, но об этом узнают гээнкашники, и рождается новое уголовное дело против меня по статье 228, часть третья: якобы я продавал наркоту. На основании показаний единственного свидетеля, который утверждал, что купил у меня наркотики, без материалов ОРМ[112], без выписок о телефонных звонках свидетелю, которых, естественно, и быть не могло, без предоставления каких-либо доказательств нашей с ним связи или хотя бы знакомства, без обычных в таком деле меченых купюр — в общем, ничего… Через девять дней после моего освобождения из суда меня снова закрывают. Записи с видеокамер пропадают, найденных мной свидетелей не вызывают. В итоге новый срок — девять лет строгого режима.

— Я вижу, ты уже подавал жалобу в Тамбовский областной суд…

— В Тамбове решить это дело будет нереально! Здесь стопроцентная раскрываемость и полный симбиоз судебной системы и полиции. Они все друг друга знают и покрывают. Я только на Москву надеюсь. Если и там отказ будет, то тогда все: жить незачем. Эти гады как будто специально доводят народ до бунта! Они что, не понимают, что своей палочной системой и безнаказанностью настраивают людей против всей государственной власти в целом? Я если выйду отсюда, то смогу пойти только в бандиты. На работу меня уже не возьмет никто — с двумя-то судимостями! Жену себе я тоже нормальную не смогу отыскать, кредит в банке на свое дело не выдадут. Остается убивать и грабить. А что? Жить как-то надо!

Григорий написал для него большую исчерпывающую жалобу в Верховный суд с описанием множества фактов нарушений и несостыковок. Привел примеры аналогичных дел, найденных в интернете, решения по которым главный судебный орган страны изменил или отменил. Петр переписал все двадцать пять листов своим почерком и отправил закрытым письмом. Как потом узнал Гриша, это письмо так и не покинуло пределов ЛИУ-7, а Петю досрочно перевели в другую колонию.

***

Прошел год с момента приезда Тополева из московского СИЗО в место отбывания наказания, и ему в первый раз выписали поощрение. Расписался он за него тринадцатого июля 2016 года. У него было целых два ходатайства: от руководителя ПТУ за отличную учебу и от директора школы за проведение праздничного концерта в честь дня выпускника. Помимо этого, Ушастый пролоббировал его интересы своим рапортом об отличной работе в бараке и сподвиг на такой же рапорт отрядника. Несмотря на все эти обращения, замполит Новиков не сразу согласился подписывать Гришино поощрение. Тут, конечно же, сыграл роль авторитет Миши.

На двадцать первое июля назначили заседание суда по ходатайству Тополева об УДО — через семьдесят пять дней после отправки конверта по почте, а учитывая его возврат из-за отсутствия марок, то и вовсе через девяносто восемь дней. Судья Лосев — как называли его местные, Мистер Нет — был самым плохим для отбывающих наказание. Процент его положительных решений был близок к нулю. Даже нарядчиков — элиту активистов семерки — за неделю до Гришиного суда он прокатил по бороде, отказав им в поселении. Шансов на положительный исход дела Григория было мало.

В клубе к Грише тоже приходили за юридической помощью, но намного реже, чем на промке. Дима Оглы не любил посторонних, но в этот раз сам привел к Тополеву клиента. Им оказался дневальный православного храма по кличке Батюшка.

— Помоги ему, пожалуйста, Гриш! — попросил Оглы. — Витя — человек божий, сам попросить стесняется. Если нужна оплата какая-то, я за него отдам.

— Соседям помочь всегда рад, тем более Батюшке, — ответил Григорий. — Помолишься за меня, Виктор, — и вся оплата.

— Помолюсь! Обязательно помолюсь, — пообещал Витя и перекрестился.

— Что там у тебя? Давай сюда бумаги, — попросил Тополев и взял пакет с документами. — О, родная Тушинская ППС[113]! — радостно прокомментировал Гриша, начав изучать приговор Виктора. — Рассказывай, как дело было! Мне это важно слышать перед тем, как начну в твоих бумагах копаться.

— Конечно, я понимаю, — ответил Батюшка и начал свой рассказ. — Я работал в Москве в похоронном агентстве для животных экспедитором. В мою повседневную работу входило забирать трупы домашних питомцев у хозяев и на нашем фирменном катафалке отвозить их на захоронение. И вот однажды мне позвонил школьный товарищ и попросил срочно приехать на улицу Свободы, дом 52. Он сказал, что его задержала полиция и ему позарез нужна моя помощь. Мы с напарником приехали на адрес, где нас и задержала ППС. Обыскали нас и фургон, но ничего не нашли. Тогда нас с напарником рассадили в разные полицейские машины и стали возить по Тушино, уговаривая взять на себя статью 228 часть два. Я их еще спросил, что это такое. Они рассмеялись и ответили, что ничего страшного: максимум — условка. Я отказался. Как потом выяснилось, напарник тоже. Тогда нас привезли в какой-то спальный район к трансформаторной будке. Дождавшись оперов, сотрудников с Петровки с видеокамерой и понятых, открыли дверь этой будки и обнаружили там на столе весы и несколько пакетиков спайса. Нам с напарником положили в задние карманы брюк по четыре пакета того же спайса и проинструктировали: когда будут снимать на камеру и у нас достанут из карманов дурь, подтвердить, что это наше. Мы согласились, но, когда включили запись, закричали, не сговариваясь, что нам подбросили и мы тут ни при чем. Конечно, тут же получили сильно по морде. В отделе нас приковали наручниками к батарее и посадили на пол в комнате оперов. Мой школьный друг потом, как выяснилось, провел ночь с комфортом на диване. Когда его с наркотиками поймали, то полицейские сказали, что либо он им как минимум двоих сдаст вместо себя, либо сам пойдет по этапу. Утром, когда он меня увидел, сказал: «Прости меня! Не хочу садиться в тюрьму, я там уже был». В Тушинском суде «цирк» продолжился. Полицейские путались в показаниях, понятые заявляли, что когда их завели в будку, там уже все было разложено, как будто напоказ. Смывы с рук не дали положительных результатов; отпечатков наших пальцев ни на пакетиках, ни в будке не обнаружили. Мы с напарником сразу взяли статью 51[114]. Зато по НТВ[115] уже показали сюжет, как два злодея на ритуальном катафалке развозят наркотики по Москве, хотя следствием впоследствии это не подтвердилось. Школьного друга моего на суде даже не было, а нам дали по десять лет строгого режима по статье 228.1, часть пятая, через тридцатую — как незаконченное преступление.

— Скажи мне, пожалуйста, Виктор, а когда тебе твой друг детства звонил, ты о чем думал? — строго, но с уважением спросил Гриша. — Он у тебя помощи попросил? А как ты ему хотел помочь? У тебя что, в полиции друзья есть?

— Нет, — понурив голову, отвечал Батюшка.

— Для чего ты вообще туда поехал? У тебя деньги большие с собой были на взятку, чтобы его выкупить? Или у тебя папа депутат?

— Не знаю, — поразмыслив после недлинной паузы, ответил Витя. — Подумал, узнаю, что с ним случилось, и помогу, чем смогу.

— Понятно, — пессимистично отреагировал Тополев. — Ответь мне: а ты в религию ударился тут, на зоне? Или на свободе тоже… Ну, все посты соблюдал, молился и причащался?

— Я с десяти лет в храм хожу. Как родители погибли и меня бабушка к себе забрала, так и молиться стал. Клиенты, у которых животные «уходили на радугу», часто именно меня заказывали, потому что я божий человек и их питомцев с трепетной душой и любовью земле предавал.

— Ладно, Витя, иди к себе в храм, а я с твоими бумагами разберусь. Авось что и получится по твоему делу улучшить.

— Я за нас молиться буду! — пообещал Виктор и ушел.

Двадцать первого июля состоялся Гришин суд по УДО. В помещении школы на третьем этаже было две комнаты для видеоконференций: одна — с Кирсановским районным судом, а вторая — с Тамбовским областным. Во второй с самого утра распинался и громко что-то требовал главный скряга семерки Игорь Дубов. Он постоянно писал жалобы и требования в разные инстанции, а потом долго, часами разъяснялся с судьями по видеоконференции. Его бы давно отправили с семерки обратно по месту отбывания наказания, но он как раз лечился от алкоголизма в исправительном учреждении. Его показывали всем проверяющим и комиссиям как идеальный образец алкозависимого, поэтому и терпели его склочный характер.

В первую комнату видеосвязи стояла целая очередь из восьми человек. Все были записаны к судье Лосеву. Кто по статье 79 — условно-досрочное освобождение, кто по статье 80 — замена неотбытой части наказания на более мягкое наказание. Отрядник первого Сергей Дмитриевич Кожаринов в этот день был дежурным офицером по школе и руководил процессом и очередностью. Перед началом судебных заседаний предложил устроить тотализатор на результаты. Гришу он сразу огорчил коэффициентом один к восьми, Шкета — завхоза столовой — приравнял один к двум, а парнишку по легкой наркоманской статье обрадовал цифрой 1.3: у того не было ни одного взыскания, пять поощрений, зеленая бирка — облегченные условия содержания — и положительная характеристика администрации колонии.

Первым пошел Шкет. Даже при закрытой двери все было отчетливо слышно. Судья поносил его, на чем стоял белый свет:

— Вы сидите с 1998 года, на свободе задерживаетесь не больше полугода, вас отпускают по УДО, вы обратно заезжаете. Получается, что только в тюрьме вы и ведете себя хорошо!

Шкет попросил поверить ему в последний раз и отпустить, пояснил, что окончательно все осознал и больше никогда не будет. Но Лосев не унимался и полоскал его еще долго. Все ожидающие в коридоре знали, что Шкет заплатил немалые деньги за свое УДО, и, даже несмотря на это, стали верить, что судья его не отпустит. Но вдруг все переменилось: Лосев резко смягчился, спросил мнение прокурора и представителя администрации и, получив от них одобрение, отпустил Шкета уничтожать свою жизнь дальше. Вечером, когда Гриша обсуждал с Ушастым результаты этого суда, услышал следующее: «Я даже не хочу говорить про Шкета! Сейчас он за два-три месяца прогуляет все нажитые на столовских продуктах деньги и снова заедет на зону».

Григорий зашел вторым в маленькую комнатку с синими стенами, решетчатым стаканом для зэков и надписью под потолком «ЛИУ-7». В железном шкафу напротив скамейки для отбывающего наказание стояли телевизор и видеокамера с колонками. Гриша увидел себя в маленьком окошечке в телевизоре стоящим за решеткой. Бо́льшую часть картинки занимал зал суда. За трибуной сидел Лосев, слева от него за столом — представитель колонии Новиков и бесплатный положняковый адвокат, справа — секретарь судебного заседания и прокурор. Судья попросил Тополева представиться и, когда услышал статью 159, обрадовано вскрикнул:

— О-о-о! Элита преступного мира пожаловала!

— У меня через тридцатую[116]! — пошутил в ответ Григорий.

— Элита через тридцатую? Это что-то новенькое! — весело отреагировал Лосев. — Что хотите от суда?

— Хочу освободиться условно-досрочно по статье 79 УК РФ, — улыбаясь, отрапортовал Гриша.

— Мнение администрации? — спросил судья и демонстративно повернулся к замполиту.

— Сидит меньше полугода, лечение не закончил, охарактеризовать не можем. Есть нарушения, — отчитался Новиков.

— Что же вы с нарушениями пишете на УДО? — спросил судья.

— Я понимаю, Ваша честь, что шансов у меня мало, но если бы я не написал ходатайство, то жена бы меня убила! Ей с тремя детьми, один из которых инвалид, очень тяжело, поэтому и требует, чтобы я поскорее возвращался, — только что придумал Тополев.

— А вы-то сами что? Хотите домой?

— Конечно, хочу, Ваша честь! Без меня и детям плохо, и жене невыносимо, а самое главное — ребенок-инвалид неполноценно лечится.

— Может быть, отложите свое ходатайство на будущее, когда у вас не будет текущих взысканий и появится хотя бы одно поощрение? — проникшись к Григорию, спросил Лосев.

— У меня есть одно поощрение! — с гордостью отметил Тополев.

— Я его пока не вижу в вашем деле, — произнес судья, пролистав несколько страниц в папке. — Что скажет адвокат?

— Надо отпустить, Ваша честь, — дежурно ответил взрослый мужичонка.

— Прокурор? — перевел взгляд судья.

— Я, конечно же, против! Человек не исправился: одни взыскания, нет положительной динамики.

— Григорий Викторович, не могу вас отпустить! — подытожил Лосев. — Если бы я отпускал с нарушениями, вы первая кандидатура, но это не так. Так что посидите еще немного. Вам понятно мое решение? Можете обжаловать его в Тамбовском областном суде.

— Спасибо большое, Ваша честь! И дай Бог вам здоровья. До свидания, — сказал Григорий и вышел.

К ужину стало известно, что из восьми человек Лосев отпустил только двоих. Милый мальчик без нарушений не прошел. Как сказали, Лосев очень не любит отпускать наркоманов. Гришу во всей этой истории с судом очень порадовал Новиков, который, несмотря на непростой характер и отрицательное мнение обо всем и всех, говорил, кажется, о нем мягко и доброжелательно. Тополев тешил себя мыслью о том, что осенью, когда сгорят все взыскания и появятся обещанные поощрения, он точно уйдет домой досрочно.

Вечером Гриша созвонился с Переверзевым. Тот рассказал, что его затаскал на допросы уэсбэшник из управы, что Тополева очень ждут Шеин и Феруз и что ему лучше не возвращаться на трешку, где к нему много вопросов. Посетовал, что отряд вырос до почти ста пятидесяти человек. Поведал, что теперь у них по УДО уходят только за очень большие деньги. Так, например, Гришин соэтапник Артем Степаньянц заплатил за положительное решение суда два миллиона рублей. В конце разговора договорились быть на связи и попрощались.

***

Раз в год в каждом лагере устраивают день открытых дверей. В это время, по идее, могут приехать все желающие — родственники и знакомые отбывающих наказание — и увидеть воочию, как сидит их близкий. Это особо важное мероприятие, к которому начинают готовиться загодя, чтобы, не дай Бог, не упасть в грязь лицом. Приводят в порядок строения, освежая краску, затем ремонтируют помещения, а ближе к дате выполняют и ландшафтные работы. С гостями тоже работают заранее: дабы не приглашать кого попало, во избежание ненужных казусов, сперва среди осужденных выбирают наиболее лояльных, а затем с ними проводят разъяснительную работу и дают связаться по телефону с родными, чтобы по громкой связи в присутствии сотрудника колонии дать подробные инструкции родственникам. Так было и на семерке.

К тридцатому июля зона была вычищена до блеска, лужи — разогнаны метлами и подсушены ветошью, девятый пресс-отряд — изолирован в своем локальном пространстве с жестким указанием всем не высовывать оттуда носа. Естественно, работникам клуба была поставлена задача провести концерт для гостей и родственников осужденных.

Четыре женщины приехали к двум пацанам: две мамки, сестра и тетка. Их водили по лагерю в сопровождении шести сотрудников администрации и четырех старших офицеров из управления. Выглядело это все, конечно, комично. Им показали первый отряд — самый отремонтированный, храм, баню, медсанчасть, столовую, а в конце экскурсии привели в клуб. Перед самим мероприятием начальник отрядников Карпик приказал Оглы принести из школы парту и два стула, вазу для цветов и найти, кровь из носу, две бутылки минеральной воды с газом и две без газа. Димка, как обычно, ворчал:

— Где я вам все это возьму? Как будто я могу пойти в магазин и купить все, что надо! — но все равно принес.

Клубные были как никогда хороши, и концерт зрителям понравился. Гриша спел жалостливую песню «Голуби летят над нашей зоной». Женщины всплакнули, а Новиков грозно помахал ему кулаком с балкона.

В первых числах августа Григорий решил отправить закрытым письмом ходатайство в суд о замене неотбытой части наказания на обязательные работы. Отдал через знакомого нарядчика Андрюшу напрямую в спецчасть. Девушка — работник администрации — спросила Андрея, не страшно ли отправлять закрытое письмо. Он передал Тополеву ее опасения, но тот не придал этим словам должного значения. Буквально через час Гришу вызвал к себе Карпик, выложил на стол заклеенный конверт и спросил, что в нем находится. Григорий, не раздумывая, взял свою корреспонденцию, оторвал клейкую часть и достал содержимое.

— Это ходатайство в суд по восьмидесятой, — пояснил он.

— Это неправильно! — взволнованно отреагировал начальник ОВР[117]. — Все ходатайства, жалобы и прочие письма в государственные органы надо передавать в открытом виде через начальника отряда.

— Но это противоречит закону! Вы меня толкаете на преступление? — играючи и как бы шутя, спросил Гриша.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю! — злобно ответил Карпик. — Сперва надо пройти комиссию лагеря и только потом, если тебя поддержали, отправлять письмо в суд. Я предлагаю тебе сначала написать заявление на имя начальника ЛИУ-7.

— Так у нас ближайшая комиссия состоится только в октябре! — недовольно продолжил отстаивать свою позицию Григорий. — Пока то да се, я в суд попаду в лучшем случае в декабре, а у меня к этому времени уже почти срок подачи на УДО подойдет. Поэтому разрешите все-таки по восьмидесятой сейчас попробовать? А если не выйдет, то сразу же подамся на комиссию.

— Нет, так нельзя! — жестко отрезал отрядник.

— Я подумаю, — несогласным тоном нараспев ответил Тополев. — Разрешите идти?

В отряде обработка продолжилась. Первым делом к себе на разговор пригласил отрядник Кожаринов и стал расспрашивать, что, как да почему. Потом тихо сказал, что если Гриша пойдет на комиссию, то его сто процентов не поддержат на суде, не дадут поощрение и даже могут взыскание влудить.

— Мой тебе совет: подожди до октября, и на первую же комиссию я тебя лично отведу за руку. К тому времени уже поощрение будет выписано, а то и не одно!

Григорий согласился с таким аргументом и пообещал сегодня же принести заявление на комиссию.

После отрядника для закрепления результата был подослан Ушастый, который сперва напомнил Грише об их уговоре по поводу отправки внешних писем, а затем в красках описал процесс принятия решений в лагере.

— Ты пойми: если ты пойдешь в суд напрямую, без их комиссии, и, не дай Бог, тебя еще и отпустят, то все так же, как ты, наплюют на мусоров и побегут закрытые письма в суды строчить, а это никому не выгодно. Поэтому поверь мне: они все сделают, только чтобы ты не прошел суд без их благословения, — пояснил Миша. — Есть принятая последовательность. Ты подаешь в открытом конверте отряднику свое ходатайство в суд со всеми полагающимися по закону документами: копией приговора, решениями судов высших инстанций и так далее. Отрядник дает свое заключение. Для того чтобы оно было положительным, его надо подмаслить: либо ремонт забабахать, либо денег дать, либо услугу какую оказать. Затем бумаги идут Карпику — начальнику ОВР. Он с заключением твоего отрядника идет к Новикову и доказывает ему, что ты достоин. Новикова тоже хорошо бы подмазать, чтобы на суде сюрпризов не было. Ну, а если Новиков дал добро, то, считай, УДО у тебя в кармане.

— Я тебя понял, Миш. И сколько на круг получается стоимость подмасливания — так, чтобы с гарантией?

— Для тебя со скидкой — семьдесят тысяч. Все деньги сразу не надо. Поэтапно. Гарантирую, что в декабре, перед Новым годом, будешь дома.

— Немного, — раздумывая, подчеркнул Гриша. — Я подумаю. С родными посоветуюсь. Сам понимаешь, вопрос серьезный.

— Думай, конечно! Но письмо закрытое не отправляй. Договорились?

— Да, я уже Кожаринову пообещал сегодня отдать весь пакет документов для комиссии. Так и сделаю.

— Вот и отлично! Ты тогда думай, но не затягивай: сам понимаешь, список желающих уйти немаленький, а количество положительных решений в суде ограничено.

Вечером Гриша созвонился с Ларисой и подробно передал разговоры с отрядниками и Ушастым. Она сразу же заявила, что денег у нее нет, и напомнила, что близится время возврата девяноста тысяч Алладину: тот уже несколько раз звонил и напоминал о долге.

— Ларис, я честно тебе скажу: я очень надеялся, что смогу взять денег у тетки с отчимом. Но Наташа сразу заняла оборонительную позицию и заявила, что свободных средств у нее нет и больше, чем на тринадцать тысяч в месяц, я рассчитывать не могу. Одноклассникам своим я тоже звонил, но никто зэку помогать не хочет из-за малой перспективы получения долга обратно. Двадцать тысяч в июле и августе от родственников я сэкономил — они у тебя на карте, поэтому остается еще семьдесят. У меня есть идея попросить деньги у моей двоюродной сестры Ани Караваевой. Как-никак родная кровь! Может быть, поможет…

— Пришли номер ее эсэмэской. Я с ней свяжусь, — скептически отреагировала Лариса. — А по поводу семидесяти тысяч за УДО… Я даже не знаю, где эти деньги брать. У меня богатых родственников, как у тебя, нет.

На следующий день Чувилева по телефону поведала, что созвонилась с Аней и все передала, как велел Гриша, но та отказала, зато с удовольствием согласилась поехать вместе с Ларисой восемнадцатого августа на короткое свидание с братом. В этот же день к Олегу Березину — семейнику и близкому товарищу Гриши — собирались на длительное свидание его родители. Лариса договорилась поехать на поезде из Москвы вместе с ними, а потом взять такси от станции до лагеря. Это выходило и дешевле, и безопаснее.

На семерке среди тех, кто мог себе это финансово позволить, было принято отдавать стирать постельное белье обиженным. Они на совесть кипятили в больших баках простыни и пододеяльники, а наволочки вообще доводили до снежной белизны. Потом развешивали отстиранное на длинных веревках на заднем дворе барака, и к вечеру ты уже заправлял одеяло и подушку в чистейшее и пахнущее свежим сосновым лесом белье. В первом отряде за стирку отвечал обиженный Вадик. Он был малообразованным деревенским парнем, который, оказывается, плохо читал и практически не умел писать. Гриша в свободное от работы время натаскивал его по букварю и частенько в разговоре с ним старался внедрять новые, редкие для его слуха слова.

— Вадим, я хочу ангажировать вас на завтра на стирку моего белья. Вы как к этому относитесь? — спросил как-то Гриша.

— Что сделать? — переспросил взволнованный Вадик.

— Постирать, — начал Тополев.

— Нет, до этого! — прервал его обиженный.

— Ангажировать, — повторил Григорий.

— В жопу не дам! — твердо ответил Вадим и покраснел.

Вообще над Вадиком много кто любил пошутить, тем более что он сам всегда давал для этого повод. Например, однажды он, стирая простыню Димы Оглы, решил поинтересоваться у цыгана по поводу разных заговоров, талисманов и прочей хиромантии.

— Дима, скажи, пожалуйста, а можно сделать так, чтобы деньги всегда водились? — на полном серьезе спросил Вадик.

— Конечно, можно! — очень важно и показательно надменно начал рассказывать свой рецепт счастья Оглы. — Надо ночью поймать летучую мышь. Убить ее под утро с первыми лучами солнца обязательно монеткой. Высушить в темном-темном сарае. Натереть ею доллары и носить их всегда с собой, тогда деньги будут водиться точно.

— А евро? — переспросил зачарованный Вадик.

— Что евро?

— А евро можно натереть?

— Можно! — недолго подумав, так же пафосно ответил Дима.

— А можно сделать так, чтобы менты никогда не ловили и не цеплялись? — продолжал любопытствовать обиженный, мешая белье палкой в баке.

— Конечно! Но для этого надо в лес идти, — сказал цыган и многозначительно замолчал.

— Ну! А что в лесу-то делать надо? — нетерпеливо продолжил нагнетать Вадик.

— Надо найти ужа. Ужа знаешь? — продолжил Оглы.

— Змея такая! — обрадовавшись, что угадал ответ, отреагировал Вадим.

— Молодец! Дальше нужно дождаться, чтобы уж напал на лягушку, и в этот момент кончиком палочки из ясеня ударить его по голове и отогнать от жертвы. Потом эту палочку носить всегда с собой — и никогда ни один мусор не пристанет!

— Во как? А у тебя такая палочка есть? — восторженно поинтересовался обиженный.

— Была… Потерял за день до ареста, — ответил Дима и чуть не рассмеялся.

— О-о-о! Да, да! Серьезная вещь, должно быть, — резюмировал Вадик.

Восемнадцатого августа Лариса приехала к Грише на свидание одна. Сестра Тополева, к сожалению, не смогла посетить его по семейным обстоятельствам. Как и планировали, Чувилева ехала в одном купе с родителями Олега, и к девяти утра они уже были у ворот зоны. В этот день на приемке проходило все очень долго, поэтому Лариса зашла в зал коротких свиданок только в три часа дня сильно взвинченной и злой, но, увидев Гришу, оттаяла и смягчилась.

Болтали два с половиной часа обо всем на свете. Лариса в самом начале сообщила, что нашла деньги и закрыла вопрос с Аладдином. Тот был счастлив и благодарил ее, признавшись, что был уверен в невозврате долга. На вопрос Григория, где она взяла такую сумму, Лариса многозначительно улыбнулась и пообещала рассказать как-нибудь позднее.

Наталья Ивановна — главная по свиданкам и передачкам — как всегда, активно принимала участие в беседе, то и дело вставляя свои комментарии, задавая вопросы и сообщая свои соображения по текущим темам разговора. В конце встречи она отличилась своим коронным тестом, который любила проводить со всеми гостями.

— А вот если вас посадят, — обратилась она к Ларисе, — он-то к вам ездить на свидания будет?

— А почему меня, собственно, должны посадить? — удивленно посмотрев на сотрудницу колонии, переспросила Чувилева.

Григорий быстро вмешался в разговор и ответил, что, во-первых, ее не посадят, а, во-вторых, конечно, будет ездить, и сам подумал, что они с Ларисой — одни из немногих, кто действительно поедет на край света за любимым человеком, преданным другом или родственником. Будут ездить по тюрьмам и зонам, отдавать последнее, переживать и помогать всем, чем только возможно. Он тут же вспомнил, как на вечере встреч одноклассников от Лены Шелюжко узнал о том, что их бывшую старосту класса Машу Смирнову посадили за убийство мужа, и она, несчастная, вот уже несколько лет отбывает наказание на строгой зоне. Гриша тогда через знакомых в милиции нашел адрес лагеря, где она сидела, и каждые три месяца отправлял ей посылки с продуктами в течение почти двух лет. Потом неожиданно получил письмо из колонии от Маши Смирновой, которая созналась, что она не его одноклассница, что ей очень стыдно в этом признаваться, но скоро она выходит по УДО, поэтому больше посылки отправлять не надо.

Это была уже их четвертая встреча в неволе: две были на тройке и две — на семерке. После первой Лариса плакала и жалела Гришу, после второй грустила, после третьей много говорила о том, как она мечтает, чтобы его выпустили поскорее. В этот раз Гриша увидел уставшую, заметно постаревшую за последнее время женщину. Уставшую от одиночества, от неурядиц на работе, проблем с ремонтом дома, с деньгами, а самое главное, как ему показалось, уставшую от его существования в ее жизни. Он для нее был как чемодан без ручки: нести тяжело и выбрасывать жалко. Он вдруг осознал, что это их последняя встреча на зоне. Если его до конца года не отпустят, то и последняя в жизни. Больше она не вынесет и не вытерпит.

В очередной раз у них зашел разговор о бывшем друге Валере Смирнове. Лариса рассказала, что, с его слов, его кинули Антон Животков с Сергеем Гнедковым на большие деньги: не расплатились за выполненную работу, не платят зарплату, — и он подумывает уходить от них. Спрашивал, не освободился ли Тополев по УДО, звонит ей или нет. Доложил, что рассказал Наташе и Оксане — Гришиной тете и бывшей жене — о Чувилевой и ее визитах в колонию. Те сделали вывод, что она из тех девиц, которые ездят на свиданки, чтобы забеременеть и потом претендовать на наследство. Это, естественно, дико обидело Ларису, и объяснения Григория, что это все происки интригана Валерусика, его гнилая тема, мало ее успокоили. Прощались сдержанно и быстро, а вечером она прислала всего лишь СМС, что у нее все в порядке и она уже в поезде по дороге в Москву.

Обиженный Федя Уголек звонил с тройки. Рассказал, что все очень изменилось в худшую сторону: все локалки теперь закрыты, как на семерке, оперов и заместителя начальника по тылу, отвечавшего за столовую, уволили, ног[118], чтобы занести в лагерь хоть что-нибудь, нет. Переверзев сидит в отряде безработным. С поощрениями совсем туго. Деньги вернуть Грише пока не может, но как освободится, то сразу все вернет.

***

Двадцать шестого августа в ЛИУ-7 приехал уполномоченный по правам человека по Тамбовской области. Дима Оглы попросил Григория сходить вместо него и задать правозащитнику какой-нибудь вопрос. Самому Диме это поручение дал Карпик, но у опытного сидельца Оглы не было вопросов, зато была прекрасная чуйка. У Гриши же, наоборот, всегда были вопросы — от неудобных до скандально вопиющих — и полное отсутствие предчувствий.

Оглы отвел его к вахте, где их уже дожидались двое осужденных. Первый — Андрей Мещеряков — нарядчик. Они вместе с Григорием были единственными с высшим образованием в первом отряде и должны были задать очень правильные вопросы. Третьим был кривенький зэк из пятого барака, явно пришедший с заявлениями и жалобами.

Карпик определил очередность захода: Гриша оказался последним в этой троице. Когда он остался один рядом со зданием вахты, к нему вышел лично начальник колонии Ашурков и поинтересовался, какой у него вопрос к уполномоченному. К тому моменту мозг Тополева выдал только одно решение: вопрос о его незаконном взыскании на трешке за синагогу, о чем он и сообщил Алексею Юрьевичу.

— Не надо таких вопросов! — строго сказал начальник. — Ты что, еврей?

— Я гражданин Израиля! — гордо ответил Гриша.

— Тогда спроси его, можешь ли ты отбывать наказание в Израиле, — настоятельно посоветовал Ашурков.

Вскоре настала и Гришина очередь. Он прошел насквозь через весь административный корпус мимо напуганных и взъерошенных сотрудников. В знакомом до боли кабинете, где Тополева три месяца назад допрашивал уэсбэшник, на этом же месте сидел маленький седой мужчина предпенсионного возраста, а рядом с ним — молодой парнишка: видимо, его помощник. Вместе с Григорием в кабинет уполномоченного по правам человека попросился зайти подполковник из Тамбовского управления ФСИН. Тополев узнал его: он приходил к ним в клуб с обыском в мае. Григорий представился с порога, как положено заключенному. Омбудсмен записал данные в тетрадь.

— А мы с вами раньше не встречались? Фамилия мне ваша очень знакома… — спросил он.

— Нет, не встречались. В ИК-3 меня к вам не пустили, а фамилия просто известная: дедушка был ученым и министром тяжелого машиностроения в СССР.

— Понятно, — очень вежливо и спокойно начал общение уполномоченный. — А вы, извините, почему зашли? — обратился он к подполковнику. — У нас конфиденциальная беседа!

— Мне разрешил Григорий Викторович, — апеллировал к Тополеву фсиновец.

— Это правда? — спросил бодрый худой мужичок у Гриши.

— Да, я не возражаю против присутствия сотрудника управления при нашей беседе. Мне нечего скрывать и бояться. Я свои вопросы задам вам и в его присутствии так же, как и без него.

— Хорошо. Вы можете присесть, — обратился уполномоченный к обоим вошедшим. — Так в чем же ваш вопрос?

— Скажите, пожалуйста, вот я гражданин не только Российской Федерации, но и других государств, — Григорий решил по договоренности с начальником задать первым его вопрос, ответ на который он и сам очень хорошо знал. — Могу ли я отбывать наказание в этих странах? И что для этого нужно сделать?

Правовед закипел и заерзал. Вопрос для него оказался неудобным, но он попытался не ударить в грязь лицом и не подавать вида, что не очень информирован по данному вопросу. И начал рассказывать о межгосударственных отношениях и договорах, о соблюдении прав человека в других странах и закончил словами «Да, можете!». Грише стало его жаль в преддверии второго вопроса, и он не стал вдаваться в полемику, что в первую очередь он гражданин России и, значит, отбывать наказание может только на территории РФ.

— И второй вопрос, — быстро продолжил Тополев, слегка покосившись в сторону подполковника и подумав про себя, как он там, готов ли к следующей теме: — в третьей колонии я и еще один гражданин Израиля совместно с отбывающими там наказание евреями написали заявление о создании синагоги. Эту идею подхватили сотрудники администрации ИК-3 и выделили нам комнату в клубе, где, согласно утвержденному списку, в шаббат разрешили встречаться и читать Тору, а также совершать религиозные обряды. И вот в первую же нашу встречу в колонию приехал Балакшин Дмитрий Сергеевич с проверкой и пришел к нам на обряд. На столе стояла кастрюля с хлебом, яйцами и курицей — едой, которую освятил избранный нами раввин Иосиф Кикозашвили. Балакшин, как оказалось, не был в курсе, по какому поводу мы там встречаемся, сфотографировал всех и выгнал вон из молельной комнаты. После этого я единственный, кто получил взыскание за употребление пищи в неположенном месте, и нам запретили синагогу. Теперь вопросы. Почему взыскание получил только я, несмотря на статью Уголовно-исполнительного кодекса, что все осужденные должны быть равноправны? Почему нас разогнали и запретили синагогу в принципе? И что надо делать осужденному, чтобы открыть молельную комнату другой религиозной конфессии, кроме православной?

Подполковник тут же начал защищать своих и объяснять, что взыскание наложено верно, что прокуратура уже во всем разобралась, а этот вопрос больше не подлежит обсуждению. И что нечего было есть в неположенном месте.

— Вы хотите, чтобы взыскания получили и остальные участники вашей встречи, или что? — спросил омбудсмен Гришу.

— Я хочу, чтобы соблюдались мои права и хочу справедливого к себе отношения, — спокойно ответил Тополев и уставился на управского.

Подполковник, стараясь не смотреть на Григория, попытался перевести разговор в плоскость разбирательства, что надо делать осужденным, чтобы открыть религиозную комнату в колонии. За это сразу же зацепился уполномоченный и начал объяснять, что нужно написать заявление на имя начальника колонии, объяснить, какие именно обряды будут проходить, а если будет отказ, то вызывать его с общественно-наблюдательной комиссией. Они приедут и разберутся, обоснованно отказали или нет.

Тополев поблагодарил присутствующих за исчерпывающие ответы и удалился.

— Показуха во всем, даже в правах человека! — сказал он Диме Оглы, выйдя с вахты на улицу.

Завхоз медсанчасти, как только закончил ремонт вверенного ему здания за свои кровные, тут же ушел по УДО. Разговор Гриши с Ушастым по поводу оплаты семидесяти тысяч за поддержку лагеря во время комиссии и в суде закончился отказом Тополева платить и угрозой Миши, что тот сильно пожалеет об этом — и очень скоро. Виталик Яркин — второй нарядчик — по секрету рассказал Грише, что Ушастый сам находится в разработке у ментов по вымогательству на зоне и очень скоро может покинуть этот лагерь. Что с него так же вымогали деньги, но он не дал.

Тополев решил попасть на прием к начальнику колонии Ашуркову, чтобы получить от него добро на отправку закрытого письма с ходатайством о замене неотбытой части наказания более мягким видом по статье 80 УК РФ, и подал соответствующее заявление через дежурного на вахте. Через два дня по совету Димы Оглы, чтобы не подставлять Карпика, Григорий обратился с вопросом к начальнику ОВР: поставил его в известность, что хочет пойти к Хозяйке с соответствующей просьбой. Карпик долго отговаривал его, ссылаясь на неписаные правила, что в этой колонии так не делается и не принято, что надо идти только по согласованному маршруту через комиссию и что без поддержки колонии никто не пройдет суд.

На следующее утро после рокового разговора с Ушастым о семидесяти тысячах Григорий, как обычно, лежал поверх заправленной постели и отдыхал перед проверкой. Ему это было дозволено с самого начала пребывания в отряде, и эта опция входила в пакет услуг, приобретенный им у завхоза за сто тысяч рублей. Миша Федорин, он же Ушастый, спал, как правило, до восьми утра, и это прекрасное солнечное утро было не исключением. Его шконка располагалась через одну от Гришиной, и когда он открыл глаза и увидел лежащего подчиненного, то, конечно же, не смог не отреагировать.

— Грэгори, ты что, спишь?

— Нет, я не сплю, — ответил Тополев.

— Ты что? Это как-то неправильно — быть в горизонтали после подъема! — заспанным голосом канючил завхоз.

— Согласен, Миша. Это очень неправильно! — ответил Григорий и продолжил лежать. Понежившись еще пару минут, потянулся несколько раз, показательно громко зевнул и встал. Было понятно, что обещанное завхозом «скоро» уже наступило.

На следующий день Гриша и Олег Березин после завтрака пришли на кормокухню перекусить творогом со сгущенкой, полученными в столовой от баландера за три пачки сигарет. Ночной дневальный Игорек, выполняя приказ Ушастого, попросил их покинуть помещение и закрыл дверь на замок. Гриша взял тарелку с едой и пошел в ПВРку, чтобы доесть свою порцию там. Тут же прибежал Жиробас — Тема Кантор, шестерка[119] Федорина — и едким вопросиком продолжил начатое Игорьком:

— Может быть, тебе еще стол сюда принести, чтобы ты мог поесть?

— Зачем? — делая вид, что не понимает сути вопроса, переспросил Григорий.

— Затем, что есть тут нельзя! — очень строго и даже жестко ответил Артем.

— Тогда откройте кормокухню, я там поем, — спокойно и с чувством собственного достоинства сказал Гриша.

— В столовой надо есть! А кормокухня работает строго в отведенные часы, поэтому сейчас закрыта, — очень громко, чтобы все слышали, произнес Жиробас, направляясь к выходу из ПВРки с осознанием выполненной обязанности.

— Во-первых, я буду есть там, где посчитаю нужным, а во-вторых, кормокухня с 6:20 до 7:20 должна быть открыта, если уж ты заговорил о законе и правилах внутреннего распорядка.

Эта фраза заставила Тему остановиться и закипеть, как чайник. Он глубоко и часто дышал, а из ноздрей доносился веселый звук тихого свиста. На лбу выступила испарина, а щеки покрылись красными пятнами.

— Пойдем и посмотрим на расписание работы кормокухни! Пойдем! — еще сильнее засвистел «чайник» Жиробаса.

Быстрым шагом они дошли до двери в помещение отрядной столовой, где висела табличка с расписанием работы. Черным по белому было напечатано: «Время посещения — с 6:20 до 7:20».

— Хорошо, — заскрипел выкипевший по дороге Артем и открыл замок. — Хочешь по правилам — давай по правилам, — и ушел. Дойдя до коридора, он громко выкрикнул: — Уборка! Все на улицу!

Гриша продолжал сидеть на кормокухне и есть со смешанными чувствами творог. С одной стороны, он победил, с другой, он понимал, что это месть Ушастого и она только начинается: следует ждать следующего удара. Творог уже не лез в горло.

Снова зашел Игорек и спокойным тоном передал требование властей:

— Как доешь, выходи на улицу. Идет уборка помещения.

«Значит, мыть полы или мести веником он меня заставить не решился, — подумал Гриша. — Это уже хорошо! Он не дурак и прекрасно понимает, что тогда я уже сам перейду в атаку и плохо от этого будет нам обоим, а он этого явно не хочет. Значит, будет гадить исподтишка и не в открытую. Побздехивает передо мной все-таки. Это чудненько! Ну что же, к этому я готов».

В этот же день, пятницу второго сентября, Тополева вызвал к себе начальник колонии Ашурков по заявлению о приеме по личным вопросам. Звонок с вахты и крик дневального «Тополев к начальнику!» прогремел в отряде, как гром среди ясного неба. Весь актив барака напрягся и с подозрением уставился на Гришу. Даже Ушастый вышел из своей каморки посмотреть на происходящее.

Григорий быстрым шагом дошел до вахты и представился дежурному помощнику. Тот, не дослушав доклад, махнул рукой и сказал:

— Иди, тебя уже ждут!

Постучав в кабинет и дождавшись разрешения войти, Тополев открыл дверь и, снимая феску, зашел. Ашурков сидел во главе большого Т-образного стола и читал лежавшие перед ним бумаги. Гриша поздоровался.

— Чего хочешь? — начал без прелюдий начальник.

— Хочу получить ваше разрешение отправить ходатайство в суд закрытым письмом, — четко и основательно доложил Григорий.

— Почему закрытым? — удивился начальник и оторвался от чтения.

— Потому что у меня есть внутренняя уверенность, что колония меня не поддержит, и поэтому именно сейчас я хочу отправить свое письмо, чтобы не терять время, а то скоро мое так называемое лечение закончится, и вы отправите меня обратно в ИК-3. А там по восьмидесятой статье не отпускают совсем.

— Отправляй! Это твое право, тебе никто не мешает, — великодушно разрешил Ашурков.

— В том-то и дело, что я попытался отправить, а мне сперва Новиков, а потом Карпик вернули письмо и сказали, что только через комиссию.

— Правильно сказали. Если отправишь закрытым письмом, то мы тебя сразу же и переведем обратно в твою колонию третью, а ходатайство твое суд автоматически переведет в Рассказово. А если через комиссию, то у тебя хотя бы какие-то шансы будут. У тебя взыскания есть?

— Да, три с централа и одно с тройки. В ближайшие дни все погасятся автоматически, так как я год без взысканий отходил.

— А поощрения?

— Одно пока. У вас в июле получил за концерты и отличное окончание ПТУ.

— Вот видишь! Значит, колония тебя не поддержит. Должно быть на одно поощрение больше, чем взысканий. Но если ты обратишься к адвокату и заплатишь ему, ну, скажем, тысяч семьдесят, то шансы у тебя станут неплохими. При этом ты больше не влипнешь в какую-нибудь историю и не схлопочешь взыскание.

— Сам не влипну, Алексей Юрьевич, только если особо сердобольные не помогут.

— Ну, тогда через отрядника выходи на комиссию и жди суда. Пройдешь — поедешь домой, не пройдешь — досидишь до звонка и тоже домой. Срок у тебя небольшой, ждать недолго осталось.

— А можно, если я не пройду, обратно на трешку уехать?

— Тебе что, плохо у нас сидится? Тебя что-то не устраивает?

— Мне здесь очень хорошо, и все устраивает, но кажется, я не всех устраиваю. Вот, например, «адвоката» вашего, что мне ту же сумму озвучил за свободу до конца года.

— Закрой-ка поплотнее дверь! — приказным тоном попросил Ашурков. Гриша подошел к выходу и прикрыл вторую дверь в кабинет. — Давай поговорим, — предложил начальник и улыбнулся. — Ты сам откуда?

— Из Москвы, — ответил Тополев и тоже смягчился.

— А кто у тебя в семье еврей? Ты извини, что спрашиваю! Я про тебя слыхом не слыхивал, пока не узнал, что у меня в лагере сидит гражданин Израиля.

— Бабушка по маминой линии еврейка.

— А тебя к нам с тройки из-за Шеина прислали? Ты знаешь, что его уволили и посадили?

— Нет, не слышал об этом, — соврал Гриша. — А за что?

— Не знаю, — тоже обманул Ашурков. — Но думаю, ты тоже к этому руку приложил. У вас с ним были денежные отношения? Ты, случаем, не тот самый мошенник, которого с УДО обратно на трешку вернули?

— Нет. Я еще никогда не освобождался. Вы, наверное, имеете в виду Диму Улицкого. Это он с Шеиным активно сотрудничал, но его после перережима в колонию-поселение отправили, а потом с полпути вернули обратно из-за протеста со стороны его потерпевших, — показал свою полную информированность в делах Григорий.

— Понятно. Ладно, Тополев, иди в отряд, — скомандовал вдруг резко погрустневший начальник.

— Так как мне поступить с письмом? Как скажете, так и сделаю!

— Я уже записал в ежедневник дать команду твоему отряднику вывести тебя на комиссию в ближайшее время. Если не пройдешь суд и захочешь уехать, придешь снова ко мне.

— Договорились, Алексей Юрьевич. Спасибо вам большое и до свидания!

В субботу история с выходом на улицу во время уборки и закрытие кормокухни повторилась. Дима Оглы предположил, что скоро соотрядники будут бить Гришу за неудобства, которые вынуждены терпеть из-за его демарша. Олег и Валентин поддержали Тополева, а Николай Степанов — постоянный Гришин партнер по нардам и творчеству в клубе — вообще во всеуслышанье выразил свое мнение, которое боялись высказать остальные, что все происходящее связано с отказом Григория платить Ушастому.

Завхоз первого не унимался и продвигал свой план мести. Девятого сентября нарядчикам позвонил опер Вася — извечный любитель на халяву пожрать у Миши в кабинете — и очень интересовался Тополевым: где он работает, когда у него подходит к концу лечение. Федорин тоже заходил к ним и под предлогом того, что Тополев подал документы на комиссию на двадцать третье сентября, вызнавал его подробные данные. Они, естественно, по дружбе передали все Грише. Валентин прокомментировал эту информацию не иначе как подготовкой к досрочной отправке на трешку.

Жиробаса скоропостижно отправили на восьмерку. Даже большие деньги, уплаченные им Ушастому и ментам из прибыли за торговлю казахстанскими сигаретами, не помогли ему задержаться в ЛИУ-7 подольше. Он несколько раз убегал на вахту к операм с просьбами оставить его, валялся в ногах у Ашуркова — все бесполезно. Когда он шел из отряда на этап, ноги его тряслись и подкашивались, а лицо стало темно-землистого цвета. Как рассказывал потом Грише Руличев, сидевший в то время в ИК-8, блатные уже в карантине отдубасили Артема так, что его на носилках увезли в больницу первой колонии в Тамбов и больше на восьмерку не возвращали.

Григорий продолжал писать для зэков ходатайства и жалобы. Это уже стало частью его досуга. Потешных историй в документах его клиентов было предостаточно. Так, например, работая над УДО одного обиженного и прочитав его приговор, он долго смеялся до слез. Первые два эпизода по делу еще заслуживали уважения, но другие три вызывали гомерический хохот. Кража телефона во время совместной пьянки с соседом была первой статьей в деле. Сережа, так звали обиженного, приехал со своей сожительницей в гости в другую деревню к ее друзьям. Там они выпили как следует, сходили в баню, и тут ему вдруг потребовалось позвонить. Он попросил мобильник у хозяев дома и вышел с ним во двор. А когда вернулся, хозяева спали крепким пьяным сном. Он решил продолжить веселье и предложил сожительнице поехать на машине домой. Телефон он, естественно, забыл отдать, положив в карман своей куртки. Во дворе они увидели белую козу. Сожительница подбежала к ней с криками «Как же я мечтала о такой в своем хозяйстве!», — но, не поймав животное, упала и заплакала. Сергей, как джентльмен, поднял девушку на руки и отнес в машину. То же самое он потом проделал и с козой, только положив ее в багажник. Как-никак его любимая просила, а это для него — закон! Это и стало вторым эпизодом по статье «кража».

Спустя время он решил подзаработать денег в своем селе и под видом специалиста по ремонту газового оборудования пришел в дом к двум пожилым соседкам. Убедив их, что плита не совсем хорошо работает, он разобрал ее и потом целых три часа пытался собрать обратно. В конце концов это у него получилось, и после всех манипуляций даже не осталось лишних деталей. Плита продолжала работать, но не так хорошо, как прежде. Он запросил за свою работу шестьсот рублей и потребовал у старушек немедленно выплатить их наличными. Дамы, и не просившие ничего чинить, но, надо отдать им должное, с терпением и смирением наблюдавшие все три часа за мучениями работничка, сообщили, что сейчас денег у них нет, но с пенсии в конце месяца ему обязательно заплатят. Сереже пришлось согласиться, и он ушел в расстроенных чувствах. Дома он накатил стакашек водки, ему на глаза попался детский пистолет племянника, и он решил взять свое силой. Вырезав в черной шапке отверстия для глаз, он взял игрушечный пистолет и в той же одежде, что и ремонтировал плиту, отправился в дом к жадным старухам. Войдя в их калитку, он взорвал три пистона для обращения противника в шоковое состояние и с криками ворвался в дом.

— Гоните бабло, суки! — кричал он.

— Сереженька, что же ты делаешь? — сразу узнав его, спокойно спросили женщины.

— Гоните деньги! — немного успокоившись, но стараясь казаться грозным, повторил Сергей и снял с головы маску: все равно его узнали.

Одна из пенсионерок залезла под подушку дивана и достала спрятанный там конверт. Он выхватил его из рук и вышел счастливый на улицу. Дошел до колонки, остановился и стал жадно пить воду. В этот момент из дома выбежала старушка помоложе и завопила:

— Помогите! Ограбили!

Сережа тут же вспомнил, что в этом мире, оказывается, существует полиция, а также о своем первом сроке за кражу трех бутылок водки из ларька и решил вернуться к пожилым соседкам, чтобы вернуть похищенное, выкинув по дороге игрушечный пистолет в ручей. Вынув сто рублей за работу с плитой, он отдал злополучный конверт с оставшимися там двумя тысячами девятьюстами рублями. За эту сотню ему и присудили третий эпизод: мошенничество в особо малом размере. Вернувшись домой с бутылкой водки, приобретенной на эти сто рублей, он выпил ее и решил, что все-таки недополучил деньги за проделанный титанический труд. И вспомнил, что до сих пор не восстановил свой паспорт, для чего надо было ехать в райцентр, а на все это нужны деньги. Снова собравшись, взял ту же шапку с прорезями, надел ту же одежду, взял ножик, с которым частенько ходил по грибы, и пошел… по тому же адресу. На этот раз без взрывов петард: он просто вошел в дом и снова закричал.

— Гоните бабло, суки! Зарежу!

— Сереженька, что же ты делаешь? — снова спросили старушки и опять полезли под ту же подушку.

Он опять снял маску — все равно его узнали, дождался выемки конверта, открыл его и пересчитал деньги. Там была одна тысяча девятьсот рублей.

— Куда штуку дели, гадины? — закричал он.

— Так соседка в долг приходила взять до получки. Хочешь, пойдем к ней и заберем? — предложили хитрые женщины.

— Нет. Не пойду! Будете должны! — утвердительно произнес Сергей и ушел.

В магазине он купил колбасы и водки, а на следующий день поехал в райцентр и сделал паспорт. Самое смешное, что никто не собирался писать на него заявление. Все понимали, что рано или поздно он одумается и отдаст награбленное, как бывало и раньше. Но в этот раз в полиции не хватало палок для закрытия квартальной отчетности, и они, узнав от участкового о проделках Сережи, уговорили потерпевших написать заявления под предлогом, что так он быстрее отдаст телефон и козу, а также две тысячи рублей. Телефон, правда, он продал за полтысячи в городе, а две тысячи потратил до копейки, но зато коза беззаботно паслась в огороде сожительницы и отказа ни в чем не знала. Получив в дополнение к тем трем эпизодам еще два за разбой — он же два раза приходил к соседкам, — Сережа загрузился[120] в суде на восемь с половиной лет строго режима, а полицейские получили благодарности и премии. И все остались довольны — даже коза.

В середине сентября во время очередного обхода зоны руководством девять человек из десятого отряда спросили у начальника, почему в лечебно-исправительной колонии их совсем не лечат. Ашурков ответил, что в его лагере главное лечение — это трудотерапия, и тут же распорядился, чтобы сегодня же всех любопытных перевели в девятый пресс-отряд на лечение.

Ушастый и Удав вели себя как сибариты. Одни осужденные бесплатно стирали их белье и заправляли постели, другие подогревали воду для умывания и мытья, третьи приносили бритву и зубную щетку из тумбочки, проветривали постель после сна. Дневальные готовили еду, наливали чай и кофе, опустошали пепельницы в кабинете и бегали по многочисленным заданиям. Остальные жители отряда просто заискивающе приветствовали каждый раз и желали здоровья после чихания. Шныри вечером подавали им еду к телевизору и массировали плечи и шею по первому требованию. Смотрелось все это, конечно, отвратительно и прискорбно. Люди прекрасно понимали, что их судьба отчасти зависит от этих упырей, поэтому позволяли издеваться над собой и терпели, как могли, только бы поскорее выйти на свободу. А эти двое прекрасно пользовались своей маленькой властью и получали максимум удовольствия от унижения окружающих.

В конце сентября в первый отряд из СУСа перевели Андрюху Шишкина по кличке Джем. Он отсидел год в специальных условиях содержания, а до этого несколько лет — в БУРе[121] и ЕПКТ[122]. Был смотрящим, положенцем на зоне, вел воровской образ жизни и на свободе, и в тюрьме, и вдруг в тридцать шесть лет одумался и решил завязать. Его тело покрывали тюремные наколки, а на плече красовался воровской погон[123]. За долгие годы, проведенные в неволе, его мышление, настроенное на воровской лад, с трудом принимало красную зону с ее беспределом и козлячьими порядками. Но Джем окончательно решил изменить свою жизнь, поэтому первым делом записался в ПТУ, чтобы получить хоть какое-то образование, помимо восьми классов школы, и даже подумывал о поощрениях и УДО. Прошлое, естественно, не отпускало его, и он частенько заливал в свободные уши истории про воров, положенцев и тюремную жизнь, сравнивал лагеря, в которых ему довелось побывать, и сидельцев, с которыми соприкасался по жизни.

— Все и везде сводится к одному — к бабкам! — как-то заключил Шишкин. — В СУСе и под крышей в основном все живут за счет телефонных разводов, причем на высшем уровне. К примеру, звоню в магазин «Евросеть» и представляюсь генералом МВД. До этого залезаю на сайт этого ведомства и беру реальные данные одного из руководителей для пущей правдивости. Говорю, что хочу заказать десять дорогих телефонов и с пяток планшетов для членов московской комиссии, которая именно сегодня приезжает в наш город с проверкой. Прошу привезти все это к зданию МВД в Тамбове и перезвонить мне. Привозят, перезванивают. Я отвечаю, что сейчас секретарша закажет курьеру пропуск, а пока пусть он передаст пакет с подарками моему водителю. В этот момент к сотруднику «Евросети» из дорогого мерседеса выходит мужчина в костюме, представляется водителем генерала такого-то, забирает пакет и уезжает. А курьер продолжает стоять у здания и ждать, когда же ему спустят пропуск, чтобы подняться в приемную и получить деньги за товар. Водителя мерина[124] я заранее нанял по телефону в агентстве проката дорогих иномарок и использовал его в темную, рассказав историю про генерала и дорогие подарки, а также о том, что надо подъехать к зданию МВД и забрать пакет, отвезти его по другому адресу, где к нему подойдет молодой человек и заберет его. Этот паренек со всем товаром растворяется и в тот же день, пока руководство «Евросети» не очухалось и не пошло писать заяву в полицию, реализует дорогущую технику с дисконтом в другом регионе.

— Ну и сколько с такой операции перепадало лично тебе? — поинтересовался любопытный Григорий.

— Не меньше трехсот тысяч получал! — ответил Джем, давая понять, что эта сумма для него — не самая крупная. — Сам знаешь, на такие деньги можно отлично существовать какое-то время на нарах. А потом придумываешь новую историю и новый развод. Много денег делали через левые объявления на «Авито», сайты знакомств, «Одноклассники» и «ВКонтакте».

— Девок разводили на любовь, что ли? — брезгливо спросил Гриша.

— А ты не кривись! — заметив реакцию Тополева на свою последнюю фразу, порекомендовал Андрей. — Бабы сами часто виноваты! Ведут себя неправильно на этих сайтах, вот и попадаются в паутину лжи и обмана. Я тебе сейчас одну вещь страшную, на твой взгляд, расскажу, но это реальный факт, проверенный мной неоднократно. Представь себе, если зарегистрировать в одной из соцсетей две странички и написать с них одной и той же девушке послания: с первой — сюси-пуси, красотка, милашка, красавица-умница, я мечтаю с тобой познакомиться, а с другой — ты клеевая сучка, так бы и вдул тебе по самые гланды и так далее, как можно грязнее и пошлее, — так она ответит именно второму, а не первому.

— Да ладно, не может быть! — возмутился Тополев.

— Поверь мне, не раз проверял и пользовался этим. Такие мне десятки тысяч на зону слали, лишь бы быть со мной на связи и слушать эту похабщицу почаще.

— Ну, таких разводить не жалко! — констатировал Гриша.

— Всех жалко, — грустно отметил Джем. — Это ведь чья-то испорченная судьба, чья-то загубленная жизнь! Вот у нас в Кулеватово в строгом был случай. Начальница психологической службы сбежала от своего мужа ДПНК[125] в Москву с освободившимся зэком после десяти лет брака. Тот ей на уши присел, лапши навешал, сказок порассказал и воспользовался по полной программе. Вернулась она через три месяца беременной от сидельца. Муж, однако, принял, но через кое-то время его пришлось уволить из колонии, потому что он не смог больше работать с осужденными. В каждом видел потенциальную угрозу для своей семьи. Начал унижать сидельцев, издеваться над ними и даже иногда избивал крепко, особенно москвичей. А когда ее спросили, почему она так поступила, она ответила: «А что я тут вижу день ото дня? Поселок, зона, алкоголизм и безысходность — и никакой перспективы. Так лучше уж с бывшим зэком в Москве в неизвестности, а может быть, и в сказке, чем в вечном кошмаре тут».

* * *

Леха Пономарь из первого отряда освободился по УДО во вторник, а в четверг уже был арестован за угон автомобиля. Все ждали его обратно. И так в девяноста процентов случаев на строгих и особых режимах. Они все возвращаются! С судимостью на работу неохотно берут, на свободе никто не поддерживает ни морально, ни материально, кроме дружков с зоны. Алкоголь, наркотики, новые преступления и — обратно с новым сроком и «рюкзаком»[126]. Даже если устроился на работу, живешь спокойно, с бывшими осужденными контактов не поддерживаешь, все равно полиция держит тебя на контроле: любое преступление или, не дай Бог, висяк в твоем районе — ты первый кандидат в подозреваемые. И если не сможешь доказать свое алиби и невиновность в преступлении, убедить следователя или оперов, что ты не при делах, то поедешь в тюрьму за преступление, которое не совершал, чтобы висяков у полицейских не было и все палки были получены вместе с премиями и наградами. Презумпция виновности в действии!

Некоторые бывшие зэки специально садятся снова за не очень серьезные преступления с небольшим сроком и едут на свои любимые зоны, например, на семерку, где все режимы живут под одним небом, чтобы подзаработать денег или пожить какое-то время по-человечески — в достатке и уважении. На свободе они никто и звать никак, а здесь — уважаемые завхозы, смотрящие; здесь они решают чужие судьбы, разводят на бабло, продают и покупают, питаются, как короли. Здесь от них зависит многое! Например, Медведь — естественно, с разрешения администрации, — устраивал в своем отряде центр по заработку денег для ремонтов в лагере, для личных трат руководства ЛИУ-7, ну и, конечно же, для себя. Вымогал деньги с тех, кто был способен платить, развивал телефонное мошенничество, которое прикрывали опера, продавал должности, поощрения, положительные решения комиссий на УДО. Этим занимались все завхозы! И таких, как они, суды спокойно отпускали на волю досрочно, прекрасно понимая, что те скоро снова вернутся в лагерь и продолжат приносить прибыль своим хозяевам в форме сотрудников ФСИН…

Гриша, наслушавшись и насмотревшись всякого в ЛИУ-7 в поселке Полевой, написал стихотворение «Полевая семиструнка», которое даже хотел прочесть на одном из концертов, но Дима Оглы сумел отговорить его от этого неверного шага.

Постановление Кирсановского суда от двадцать первого июля 2016 года Григорию выдали в спецчасти только лишь десятого октября. Формулировка отказа в удовлетворении его ходатайства звучала так: «В отсутствии поощрений у суда нет возможности понять, исправился осужденный или нет».

— Сама по себе мысль об исправлении взрослого состоявшегося мужчины звучит странно, — прокомментировал Джем прочитанные им бумаги Гриши. — Если уголовное наказание с последующим заточением в тюрьму для впервые осужденного не является сигналом к переосмыслению своих поступков, отношения к жизни и близким людям, то об уме этого индивидуума говорить не приходится, а дурака вылечить невозможно — для него самое место в исправительной колонии.

— Во многих развитых странах мира первоходов выпускают из тюрьмы условно-досрочно автоматически после половины, а то и трети срока отбытия наказания, но если он оступается вторично, то к новому сроку добавляют все, что он не отбыл по предыдущему, — сказал Тополев. — Достойное отношение к своим гражданам, даже преступившим закон. Почему в России не так? Реформа исправительной системы, да и всей полиции, напрашивается уже давно. Отмена палочной системы должна стать первым шагом, как пережиток старого режима.

— Ты знаешь, если бы я был судьей местного суда, я бы никогда ни одного человека из ЛИУ-7 не освободил досрочно, — как-то грустно произнес Андрей Шишкин. — Посмотри на их рожи: это же настоящие бандюганы! Пьянь, наркоши конченые. Как выйдут, сразу продолжат колоться, бухать, насиловать и убивать. А их ведь пачками выпускают…

Как-то в обеденное время Григорий встретил в локалке первого отряда прогуливающимся дневального штрафного изолятора.

— Ты как тут? — удивился Гриша. — Ты же уходишь на работу в 4:30 и возвращаешься после девяти вечера. Уволили, что ли?

— Ты не поверишь: у нас не лагерь, а образцово-показательное учреждение. Санаторий, я бы сказал. Ни одного человека в ШИЗО нет! Меня отправили в отряд. Делать-то на работе нечего! Сказали, как кого посадим, сразу вызовем.

Двадцать первого октября на утреннем шмоне в кармане Гришиного кителя нашли черновик его стихотворения «Полевая семиструнка».

— Я что тебе, брат? — грозно спросил дежурный помощник начальника колонии Евсей, когда прочитал стих до конца. — Когда это я тебе братом стал?

— Никакой ты мне не брат! — так же резко ответил Григорий. — В тюрьме старшими братьями называют воров, а на семерке воров нет, вместо них — ДПНК.

— Выкрутился, думаешь? — продолжил нажим Евсей. — Пойдем-ка в каптерку, я тебе личный досмотр устрою!

Зашли в комнату для хранения вещей, и дежурный потребовал от Тополева раздеться. Пока Гриша снимал одежду, тот расспрашивал его, откуда он приехал и почему, в каком бараке сидел и какова цель приезда на семерку. Григорий коротко ответил: мол, кому надо, тот все знает, зачем и почему. Тут Евсей увидел штаны на резинке и, назвав их маклеванными[127] неустановленного образца, приказал отдать ему. Гриша согласился с условием, что тот положит их в его вещевой мешок на складе. Тот не спорил.

В это утро Тополев стал не единственной жертвой шмона. У некоторых, в том числе у Олега Березина, отняли чистое постельное белье, оставив грязное хозяйское. Потом, правда, Миша Ушастый сходил на вахту и забрал все обратно, кроме Гришиных штанов.

— Зэк должен страдать! — заявил, уходя, Евсей. — Пусть спит на грязном и убогом! Красота и комфорт развращают!

Теперь при встрече с Тополевым Евсей стал называть его поэтом, а отрядник несколько раз расспрашивал об этом стихотворении всех, кроме автора, явно пытаясь найти черновик или дневник Григория.

Двадцать третьего октября провели очередной концерт в клубе: на этот раз без зрителей и на камеру. Карпик объяснил, что в Москве заинтересовались работой клуба на семерке и запросили видеозапись выступления. Николай Степанов старался как никогда, понимая, что это его шанс засветиться в столичном ФСИН и попасть на конкурс «Калина красная», где главным призом было УДО. Гриша спел песню «Березы» и прочитал свое стихотворение о начальнике отряда, посвященное Валере Иванову из восьмого отряда ИК-3. Начальник ОВР был очень доволен и пообещал поощрения.

Двадцать четвертого октября всех работников клуба, кроме Гриши, вызвал к себе отрядник первого — расписаться за поощрения за третий квартал.

— Как и обещал Ушастый, мне ничего не стоит ожидать в ЛИУ-7, — расстраивался Григорий при разговоре с Олегом Березиным. — Завтра больше не пойду в клуб на работу!

— Почему? — спросил с сочувствием Олег.

— А зачем? Поощрений мне не видать, а драть горло и веселить народ с ментами за просто так я не собираюсь. Пусть сами без меня выкручиваются! Я пас. Я себя не на помойке нашел, чтобы глотать эту гадость и еще улыбаться в ответ! Пошло оно все куда подальше!

После этого Дима Оглы несколько раз поинтересовался через Березина, почему Гриша перестал выходить на работу, обозвал его по-всякому за глаза, и на этом их общение прекратилось. Семейничество умерло вместе с отношениями.

В конце августа в первый отряд с карантина распределился паренек из Москвы. Выглядел он зашуганным и всего боялся. Григорий сразу же взял над ним шефство, объяснил, что и как на этой зоне можно делать, а что нельзя, кого следует опасаться, а с кем вообще не надо иметь дел. Вскоре панические настроения Артура Белозерова стали понятны: он был зависимым от антидепрессантов и без таблеток практически не мог существовать. Уголовная статья, по которой его посадили на три года за приобретение сильнодействующих наркотических и психотропных средств, тоже была объяснима. Он употреблял заграничные антидепрессанты, запрещенные на территории Российской Федерации, и при покупке очередной упаковки был задержан правоохранительными органами. Никакие объяснения родителей парня, показания лечащего врача, рецепты и анамнезы не убедили следствие в правомерности его поступка, и, несмотря на полное непризнание вины Артуром, дело было направлено в суд, а там, как по штампу, вынесен стандартный суровый приговор. Но поскольку парень был действительно болен, то ФСИН решил не рисковать и сразу направил его в лечебно-исправительное учреждение. Так он попал на семерку.

Но и тут его жизнь и здоровье были в опасности. Естественно, таких лекарств, которые требовались Артуру, в местной больничке не было. Родители подсуетились, нашли разрешенный в стране аналог его таблеток, правда, не такой сильный, привезли в колонию и передали через оперов врачам. Но и этого оказалось мало. За два прошедших месяца медкарта Белозерова так и не дошла из московского СИЗО в ЛИУ-7, поэтому медперсонал не смог начать выдавать ему лекарства. В конце октября состояние здоровья Артура заметно ухудшилось. У него начались панические атаки и сильнейшая депрессия.

Гриша сразу распознал эти симптомы и прекрасно понимал, чем все может закончиться. Когда-то в конце нулевых он, будучи в Израиле, попал в психоневрологическую лечебницу в Беэр-Шеве и мог наблюдать, как местные страдали там от аналогичных заболеваний, видел весь процесс их непростого, а порой и мучительного лечения, а главное — стал свидетелем, как одного юношу не смогли вытащить из депрессивного состояния, и он умер от инсульта.

— Артур, что, тебе совсем плохо? — спросил Гриша Белозерова после завтрака, когда заметил, что тот даже не может подняться с кровати.

— Ничего, ничего… Сейчас немного полежу, и будет получше, — еле выдавил из себя он.

— Так, у меня есть план, который с одной стороны радикальный, а с другой — единственный, что может тебя спасти. Готов?

— Я ко всему готов, только бы стало хоть немножечко полегче, — чуть ли не плача, ответил Артур.

— Я в школе в компьютерном классе, когда устанавливал им антивирус, полазил в интернете и нашел номер мобильного телефона Федорова — начальника Тамбовского УФСИН. Позвони родителям, продиктуй этот номер и попроси, чтобы они по нему позвонили и потребовали начать твое лечение. Сможешь?

— Конечно, смогу! — почти выкрикнул Белозеров, найдя наконец в себе силы вскочить с кровати и проковылять к трубке «Зоны-телеком».

Гриша остался сидеть в спальном помещении на своей шконке, чтобы не светиться рядом с Артуром. После их последнего разговора с начальником колонии Ушастый перестал его задевать и требовать соблюдать режим, чем Григорий с удовольствием и пользовался.

В зале у входа Белозеров активно боролся с телефонным аппаратом, чертыхался и ударял по клавишам. Вдруг стало понятно, что он дозвонился, но совсем не маме с папой.

— Алло! Александр Иванович Федоров? Здравствуйте! Это Артур Белозеров вас беспокоит из ЛИУ-7… Нет, я отбываю тут наказание… Да! У меня к вам, как к руководителю ФСИН, большая просьба. Вопрос жизни и смерти! Мне по показанию врача прописаны антидепрессанты. Я очень больной человек. У меня тяжелая депрессия с психотическими симптомами, и если я не буду принимать каждый день свои лекарства, то просто умру. Но мне уже больше двух месяцев в ЛИУ-7 их не выдают! Родители привезли все таблетки еще в августе, но до сих пор до меня ничего не дошло. Помогите, пожалуйста! Мне очень плохо… Да, да, нет! Они говорят, что моя карта еще не пришла из Матроски[128] и поэтому не могут начать лечение. Да! Да! Анамнез мой и история болезни из московской поликлиники тоже родители привезли и передали оперативникам… Я просил даже вывезти меня в больницу в первую колонию, так как они не могут меня лечить, но мне и тут отказали. Нет! Вы что, здесь вообще никого не лечат! Я уже два месяца здесь и не видел ни разу, чтобы кого-нибудь из моего отряда хотя бы раз в медсанчасть вызвали, не говоря уже о заявленном лечении от алкоголизма и наркозависимости: этого и в помине нет! У меня, например, в приговоре суда написано, что мне полагается принудительное лечение от наркотиков, и у многих тут то же самое, так нас даже врач не осматривал ни разу, ни одной таблетки не дали…. Я что хочу? Я требую, чтобы вы навели порядок в вверенной вам лечебно-исправительной колонии! Чтобы мне срочно начали давать мои таблетки, а то я тут у вас кони двину, и моя мама такой крик поднимет, что до Андрея Малахова[129] дойдет на телевидение, так что вам тут всем не поздоровится! Спасайте меня скорее, у меня не так много времени осталось, я вам серьезно говорю… Да, да. Меня зовут Артур Семенович Белозеров… Первый отряд… Девяносто четвертого года рождения… Москва… Спасибо вам большое, Александр Иванович! А можно вам еще моя мама позвонит? Спасибо большое! До свидания!

— Ты что, самому Федорову позвонил? — спросил Гриша, прибежавший в коридор, когда услышал разговор Артура.

— Да! А что тянуть-то? Я действительно не сегодня-завтра откинусь, мне терять нечего.

— И что он тебе ответил? — чуть ли не засмеявшись от курьезности ситуации и нестандартного решения подопечного, полюбопытствовал Григорий.

— Он меня внимательно выслушал, записал мои данные, сказал, что как раз у него в кабинете находится мой начальник колонии Ашурков с докладом, что он все выяснит и накажет виновных. Чтобы я не волновался и разрешил моей маме тоже ему позвонить на этот номер.

— Так, звони срочно маме, пока нам телефон не отрубили из-за тебя, и диктуй номер. Только предупреди ее, что этот номер телефона Ашуркова она сама нашла в интернете и тебе дала, понял? А то мы тут все под такой замес попадем — мало не покажется!

Артур успел позвонить родителям и передать все, что требовалось, пока с вахты в отряд бежали, как спринтеры, опера и дубаки. Скандал получился действительно грандиозным. В первый барак сбежались все, кто только мог: от младших офицеров до замначальника колонии. Белозерова сразу же изолировали в комнату Ушастого и по очереди стали допрашивать. Главный вопрос был, откуда он взял номер телефона Федорова. После двух часов плотной работы с ним они добились только невнятного рассказа про маму, после чего Артур потерял сознание и упал со стула.

Белозерова положили на носилки и отнесли в медсанчасть. Его таблетки тут же нашлись, карта чудесным образом отыскалась в дебрях спецчасти, и лечение быстрыми темпами возобновилось. Бумажку с номером телефона у Артура изъяли, а начальник первого отряда три дня сидел над анкетами своих подопечных и сравнивал почерк с бумажки с почерками зэков, но, видимо, ничего не нашел и передал все бумаги в оперчасть. Разговоры по телефону из первого барака стали слушать активнее и тщательнее.

Ашурков вернулся из Тамбова злым и агрессивным. Требовал наказать виновных и показательно расправиться с тем умником, кто дал больному на голову парню номер сотового начальника УФСИН. Главный врач был уволен, двум медсестрам и отряднику Кожаринову был объявлен выговор с занесением в личное дело, у Ушастого опера изъяли смартфон, оставив только кнопочный телефон без выхода в интернет. С этого момента лечение алкоголиков и наркоманов в ЛИУ-7 началось не на бумаге, как было до этого, а как и должно быть по закону. После этого случая в лагерь неоднократно приезжали разные комиссии, проверяющие и даже следователь из ФСБ. Выяснилось, что лекарства, выделенные для колонии на лечение контингента, продавались налево главврачом, а бумаги с отчетами, из которых следовало, что все отбывающие наказание благополучно лечатся, подделывались. Доктора, конечно же, арестовали и осудили на год условно, но всем зэкам было понятно, что один, без поддержки руководства колонии, он такое провернуть бы никогда не смог, а раз он никого не сдал и за собой не потянул, то и приговор оказался чересчур мягким.

Обещанная еще в сентябре комиссия по УДО и восьмидесятой постоянно откладывалась. За эти два с половиной месяца ожидания уже собралась очередь из тридцати человек. Все нервничали и переживали, кляня администрацию за непоследовательность и постоянное вранье. Наконец была объявлена дата заседания: тридцать первое октября, понедельник. Гриша тоже ждал этого дня: во-первых, должны были утвердить и подписать его очередное поощрение, а во-вторых, сам Ашурков обещал рассмотрение его дела и возможную поддержку в суде по досрочному освобождению.

Двадцать восьмого октября 2016 года Тополева отправили на этап. За день до этого, в четверг, знакомый нарядчик Денис по секрету сообщил, что он в списке на завтрашнюю отправку на ПФРСИ Тамбова. Дима Оглы, услышав эту новость, спросил у Гриши, вызывал ли его Новиков и не хочет ли он с ним об этом поговорить. Григорий сообщил, что никто не вызывал и не вызовет и что вся эта ситуация с ним — дело рук Ушастого, поэтому решение уже принято, и даже Новиков никак не сможет помочь, да он уже и сам не особо желает после всего произошедшего.

Больше всех отъезду Гриши огорчился Олег Березин: он провожал своего бессменного семейника чуть не плача. Большинство в отряде прощались по-доброму и с нотками легкой зависти, что Григорий покидает этот гадюшник. Даже ДПНК Старостин, с утра зайдя в ПВРку и увидев, как Тополев складывает там свои баулы, тихо сказал:

— Это правильно, что вы уезжаете! Не место вам тут. Вы как белая ворона среди черного воронья, и я имею в виду не только зэков. Так что в добрый путь!

Оплаченное дополнительное питание за ноябрь Гриша перевел на Валентина Демченко, чему тот был, безусловно, рад и обещал этот месяц вспоминать его добрым словом.

Новиков два раза прошел мимо Тополева, пока тот ожидал досмотра личных вещей на вахте, как будто не замечая, да и Гриша особо сигналов ему не подавал: говорить было не о чем, а слушать вранье было противно и неинтересно.

Прошел долгий и тщательный шмон в дальней комнате дежурной части. Дубаки заставляли раздеваться догола и три раза приседать, раздвигая ягодицы. Хотели отобрать у Григория постельное белье, но он грамотно объяснил, что оно зашло ему официально через передачку и является его собственностью, поэтому он его не отдаст, а если офицеры превысят свои должностные полномочия, то будет жаловаться на них в прокуратуру и уполномоченному по правам человека. Спорить не стали: видимо, был приказ особенно не кошмарить. Правда, у других этапников такие же простыни и пододеяльники отлетели только так.

Шмонающих больше интересовали бумаги Тополева. Каждый конвертик, каждый тетрадный листок были прочитаны и изучены на просвет. Благо, все свои дневники и записи Гриша успел переправить на волю за несколько недель до этого через освободившегося по УДО нарядчика Андрея Мещерякова. Он выслал все документы по почте Ларисе Чувилевой, и она, получив их, сумела сохранить. Единственным «уловом» дубаков стал листок со стихом про ЛИУ-7. Хотели вырвать из тетради и уничтожить, но помощник ДПНК Алексей сказал, что не надо этого делать.

— Все равно это стихотворение у него в памяти осталось, а его память нам неподвластна, к сожалению, — посетовал он.

На сборке Григорий увидел Серебро — парня, с которым был неделю на карантине, а потом того закрыли в СУС за преступление с наркотиками в первой колонии. Похудел Леха, осунулся сильно. Да и понятно: шестнадцать часов в сутки сидеть на табуретке, прикрученной к полу, без права закемарить, а о том, чтоб прилечь на шконку, даже и заикнуться страшно.

— Видеонаблюдение в камере круглые сутки семь дней в неделю, — рассказывал Алексей. — Больше, чем на пять минут, в туалете засидишься — уже бегут и стучат в дверь: «Куда делся? Спишь, что ли, там или плохо тебе?» Голову на стол положишь — звонок дежурному с вахты: «Поднимай его! Спит он там? Или плохо ему?» Голову в раковине начинаешь мыть, а майку снял, чтобы не заляпать, — звонок: нарушение формы одежды — выговор. А любой выговор — это ШИЗО. Кича — это срок СУСа заново, сначала, то есть еще год сидеть на стульчике рядом со шконкой по шестнадцать часов в сутки. Сразу вспоминаются требования норвежского серийного убийцы Брейвика о прекращении издевательств над ним и улучшении условий содержания. Его бы к нам в СУС хоть на недельку — посмотрел бы я на него!

— Помните такого? — спросил присутствующих на сборке и слушающих рассказ Серебра о его мучениях Гриша. — Норвежский массовый убийца Андерс Брейвик. Он отбывает срок за убийство семидесяти семи человек. В 2011 году организовал взрыв в Осло, а затем застрелил еще кучу людей в молодежном лагере. — Григорий достал из баула свою тетрадку с записями, нашел нужную страницу и продолжил рассказ. — Брейвик был приговорен к двадцати одному году лишения свободы — максимально возможному по норвежским законам сроку заключения. У нас за такое преступление пожизненное дают, не задумываясь!

— А то и при задержании хлопнули бы без разбора, чтобы другим неповадно было! — вставил едкое замечание Серебро.

— Сейчас я вам расскажу, в каких же нечеловеческих — в кавычках — условиях он содержится. Брейвик описывает свои условия в тюрьме как пытку, а отношение к нему — как к животному. Видите ли, его игровая приставка в камере не такая современная! Он потребовал, чтобы ее заменили на более новую, с «доступом ко взрослым играм», которые он мог бы сам выбирать. Вы представляете себе такое требование от любого из наших заключенных к администрации ФСИН?

— В дурку бы положили в лучшем случае! — заключил Леха. — А то по седлу бы настучали дубиналом[130] как следует. И раз и навсегда этот вопрос бы закрылся!

Все в камере сборки захохотала.

— Потом его не совсем устраивал комфорт в трех камере, — продолжил Гриша. — Да-да, вы не ослышались! Именно трехкомнатной! Спальня, комната для физических упражнений с тренажером и кабинет. А как же без кабинета-то? Еще у него был большой холодильник, телевизор с кабельными каналами, компьютер, собственный туалет с душевой кабиной и стиральной машиной. Как вам такое? Ему разрешался час прогулок в день в специально отведенном дворике, что его, естественно, не устраивало. Да и общение с персоналом тюрьмы было сведено к минимуму: всего несколько минут в день. Для террориста специально переоборудовали одно крыло тюрьмы. Вся мебель в камерах Брейвика была приварена к полу и сделана так, чтобы он не мог использовать ее в качестве оружия. Это его тоже бесило и раздражало. У Брейвика не было доступа в интернет, однако ему предоставлялась офлайн-версия «Википедии». А от такого даже святой психанет! Вы хоть знаете, что такое «Википедия»? — обратился Тополев к слушателям.

— Нет… — почти хором ответили зэки.

— Я почему-то не сомневался в этом! — весело отреагировал Григорий. — Да и не надо вам этого знать, а то оперативку свою перегрузите и забудете, как самогон гнать в ведре. Ладно, продолжу… Так вот, весь этот невообразимый для нас с вами комфорт его не устраивал! Он считал, что над ним издеваются, и подал жалобу. И как вы думаете, что решил окружной суд города Осло? — задорно задал вопрос всем присутствующим Гриша.

— Расстрелять! — пошутил в ответ Серебро.

— Почти, — интригующе продолжил Тополев. — Согласно решению суда, государство выплатило ему почти тридцать шесть тысяч евро за нарушение его прав и свобод. Во как! У нас разве такое возможно?

— Если бы меня посадили в такие хоромы, я бы и домой не захотел уходить! — на полном серьезе резюмировал один из заключенных. — А зачем? У меня дома такого комфорта и в помине нет, поэтому сидел бы себе до талого[131] за приставкой, жрал бы их вкуснющую хавку и смотрел бы кабельное. При этом работать не надо и деньги платить за жизнь тоже не надо. Счастье, а не отсидка!

— А без баб как же? — возразил ему Алексей. — Хотя на игровой приставке порнушку Брейвику разрешили установить, да и своя душевая кабина в камере имеется… Тогда баб и действительно не нужно! — пошутил Серебро, и зэки рухнули на пол от смеха.

— Откуда у тебя это все про Брейвика? — поинтересовался один из этапируемых.

— В интернете нашел. Посчитал эту информацию интересной и записал в дневник. Вот, как видишь, пригодилось! — весело прокомментировал Тополев.

На сборке их было восемнадцать человек на десять квадратных метров. Накурено, скамеек нет, окно закрыто, воздуха не хватает. В таких условиях пять часов ждали погрузки в автозак. В туалет водили по одному и только один раз. Все проклинали семерку, но делали, не сговариваясь, один и тот же вывод: это не мусора виноваты, а сами зэки режим наворачивают и сильно накручивают. Когда в одном месте собирается такое количество подонков и отпетых подлецов, то получается такой козлячий петушатник. А бороться с этим в одиночку никто не решается, поэтому многих ломают и калечат.

Погрузили всех в автозак: туберкулезника в одиночный стакан, шестерых обиженных — в одну камеру, одиннадцать мужиков — в другую. Дорога заняла примерно два часа. На ПФРСИ — знакомая уже процедура приемки и распределения по камерам. Гриша попал в ту же хату, что и в июле 2015 года, когда ехал из Бутырки на трешку. Нахлынули воспоминания… Кроме него в помещении еще двое — все с общего режима. Особики и строгачи, согласно своему рангу, — в других камерах. Тополев порадовался, что дружки с кухни на семерке собрали ему в дорогу двенадцать плюшек с творогом и десять куриных котлет. Еще были лук, чеснок и лимон, чайные пакетики и баночка с кофе.

— Вообще красота! — воскликнул Гриша, проведя ревизию продуктов в своем бауле. — Чего так не сидеть? Ждем этап теперь на трешку или, может, еще куда…

Первым соседом Григория по камере на пересылке был Саша Юшков, местный деревенский мужик пятидесяти пяти лет. Сидел он по статье 158 части третьей — «кража из помещения». Как и многие в селах, пил и дебоширил, особенно после смерти жены. На него часто жаловались соседи, поэтому участковый решил закрыть вопрос быстро и просто. Сперва подбросил коробок с травкой в дом Юшкова во время профилактической воспитательной беседы, но Сашок заметил это и, когда провожал участкового со двора, подобрал и бросил ненужную в хозяйстве вещь ему в автомобиль. Через десять минут примчались на полицейской машине оперативники вместе с участковым и постановлением на обыск. Облазив всю терраску и дом и ничего не найдя, вызверились на участкового и уехали прочь, даже не извинившись. Лейтенант, естественно, обозлился на Александра и старался подловить его на любом правонарушении.

И вот однажды увидел, как тот выходит со двора своего соседа с бензопилой. Юшков до этого встретил в магазине своего дружка и попросил на время пилу по хозяйству, тот разрешил зайти в сарай, пока его нет, и забрать. Участковый снова вызвал оперов, они грамотно нажали на соседа, вынудив его дать нужные им показания, мол, никакого разрешения он не давал, и написать заявление о краже. А как легко запугать или запутать деревенского мужика, Гриша знал по собственному тюремному опыту. Эти люди верят во все и всем, особенно образованным, которые без труда вешают им лапшу на уши и витиеватыми фразами без матерщины могут обосновать что угодно, вызывая уважение и страх у последних. Таким образом прилепили Александру Юшкову два года общего режима, избавив соседей от шума и дебошей, а себе менты записали очередную палку за раскрытие тяжкого преступления.

Вторым соседом оказался Роман Кирюшин — деревенский парнишка, недавно переехавший в Тамбов к отцу-алкашу. Пили они с батей на шабашную деньгу фунфырики[132] с боярышником и мешали соседям своими громкими загулами. И вот однажды Рома приходит домой, а у папы гости сидят, пьют водку и курят из пластиковой бутылки какую-то гадость. Угостили и Рому, да он и не возражал, а на прощание положили на стол две бумажки по пятьдесят рублей за беспокойство. Людей этих ни папа, ни Рома раньше никогда не видели. Как только они ушли, сразу же приехала оперативная группа с постановлением на обыск, изъяли бутылку и два полтинника на экспертизу. Суд признал отца с сыном виновными по статье 232 за создание притона и впаял по два года условно каждому.

Участковый быстро понял, что после такого приговора жалобы соседей не прекратятся, поймал Романа на нарушении поведения — отсутствии после десяти вечера по месту прописки — и отправил в лагерь уже с реальным сроком. Кстати, тех гостей, оставивших после себя злополучную пластиковую бутылку и деньги, он встретил в СИЗО Тамбова в форме сотрудников правоохранительных органов и узнал. В изоляторе по научению умного сокамерника написал жалобу в прокуратуру, что его уголовное дело было сфабриковано по провокации полицейских, которых он может опознать. После этого его быстренько отправили на семерку, где вскоре попробовали загнать в обиженку через сигарету, докуренную за петухом[133], пояснив, что если он еще будет писать жалобы, то тогда точно опустят и сделают девочкой по вызову.