Валерий Викторович Иванов был потомственным офицером и, как его отец, пошел работать в исправительную колонию. Его семья приехала в поселок Зеленый, когда его не было даже в проекте — в самом начале шестидесятых. Тогда здесь из кирпича и бревен возводили исправительно-трудовой лагерь на месте бывшего палаточного городка. Среди строений частной застройки поселка со временем появлялись двух- и трехэтажные панельные многоквартирные дома, которые быстро заселялись сотрудниками исправительных учреждений и их семьями. Третья и восьмая колонии стали так называемыми градообразующими предприятиями их населенного пункта. Все знали друг друга в лицо и к пришлым относились с настороженностью и неприязнью. В конце девяностых молодой лейтенант Валера заступил на службу начальником отряда и к 2015 году дослужился до звания майора. К моменту приезда в ИК-3 особо важного заключенного Пудальцова он был самым опытным и возрастным офицером из всего штата колонии, поэтому именно его назначили начальником восьмого, самого показательного отряда. Весь август и начало сентября Иванову удалось отлично отдохнуть с женой и дочкой в Крыму и на даче у родителей супруги. Этот отпуск ему позволено было взять за хорошо проведенную операцию по приему и адаптации прибывшего в лагерь оппозиционера. После выхода на работу он неторопливо ознакомился с личными делами вновь прибывших под его начало осужденных, присмотрелся к каждому, провел ознакомительные беседы, собрал мнения дневальных и завхоза по некоторым интересующим его персонажам, сделал свои выводы и умозаключения.

Довольно быстро ему стало понятно, что Гриша Тополев мучается от скуки и безделья, сидя в отряде. Многолетний опыт подсказывал, что это может стать бомбой замедленного действия, поэтому заключенного нужно было срочно выводить на работу, где он смог бы выпустить пар и временно успокоиться. Валера вызвал к себе Григория и Иосифа, который тоже оказался безработным после разгона цеха по производству носков, и предложил им вместе прогуляться на промку. Там они зашли в швейный цех, где Валерий Викторович пользовался огромным авторитетом у начальника — майора Геннадия Валентиновича — и вольнонаемного мастера Николаича. Он попросил трудоустроить своих подчиненных, несмотря на прошлые запреты оперчасти в отношении как Тополева, так и Кикозашвили.

Начальник цеха вызвал к себе бугра[48] Кибу — бригадира швейки, чтобы переговорить и протестировать новеньких на профпригодность. Иосиф как возрастной человек и потомственный грузинский аристократ не смог даже вставить нитку в иголку швейной машинки. Григорий, напротив, довольно легко справился с тестовым заданием Кибы, чем вызвал у него уважение. Доложив о результатах тестирования руководству, Киба порекомендовал взять Гришу на работу, а с Иосифом пока подождать. Иванов поблагодарил своих близких знакомых и повел подопечных на первый этаж в сварочно-сборочный цех. Договорившись о выходе Иосифа на работу резчиком металла, он познакомил их с Банкиром — заключенным, занимающимся оформлением рабочих карточек и следящим за начислением трудовых часов. Он по приказу старшего офицера по промышленной зоне оформил Тополева и Кикозашвили на работу. Так, в обход оперов, разного рода лоббистов и решал, отрядник всего за несколько часов закрыл вопрос с трудоустройством Григория, который был не в состоянии решить никто в этом лагере уже более трех месяцев.

Причина, по которой Гришину проблему так быстро закрыли в обход оперативной службы, к вечеру стала понятна. В отряд пришел Переверзев и рассказал все последние новости и сплетни.

— Да им сейчас просто не до тебя! — прокомментировал он рассказанную Тополевым новость о назначении на швейку. — Сегодня утром ФСБ совместно с собственной службой безопасности ФСИН на проходной колонии взяли опера Сорокина. Он пытался пронести в зону двадцать семь мобильных телефонов, сорок сим-карт, героин и кокаин. А после обеда приехала спецбригада из управления с аппаратурой и «взорвала» седьмой отряд: все полы у них поотрывали, всю жилку перекопали. Выгребли все, что только можно было, начиная со спортивной одежды и заканчивая телефонами. Троих, что дурь Сорокину заказали, отвели на вахту в отстойник и там дубинками так отхерачили, что пришлось в больничку отвезти. Так что Валера вовремя подсуетился и в приказ вас с Иосифом внес — теперь не вычеркнут.

На следующий день Гриша вместе со всеми работягами стоял в строю на плацу и ждал выкрика своей фамилии. Услышав заветное слово, он, как и все остальные, громко продекламировал имя и отчество и прошел к воротам, отделяющим промку от жилки. Там сотрудники администрации поверхностно ощупывали проходивших на работу зэков на предмет проноса запрещенки. После шмона Григорий вместе с Кибой, который взял над ним неформальное шефство по просьбе Иванова, прошли к бетонно-кирпичному зданию цехов и по довольно крутой лестнице поднялись на второй этаж в швейный цех.

Большое помещение — как минимум семьдесят метров в длину и двадцать в ширину — было очень светлым благодаря современным пластиковым окнам, расположенным по всей длине правой стены. Помимо естественного освещения под невысоким потолком располагался ряд ярких ламп дневного света, которые заливали весь цех синими и голубоватыми оттенками. Обычные деревянные столы, соединенные между собой в два ряда, на которых стояли швейные машинки, создавали видимость единого производственного пространства. При входе в помещение располагались диковинные для Григория пуговичные и петличные станки — они пришивали пуговицы и делали фигурные отверстия в ткани.

В самом дальнем углу лицом к двери сидел Сережа Пудальцов за машинкой с оверлоком. Это было его постоянное рабочее место. Именно тут его было отлично видно всем входящим в швейный цех. Любой проверяющий в любой момент времени сразу мог наблюдать за оппозиционером — основной целью своего визита с проверкой. Поэтому Сергей в девять утра садился за станок и только в восемнадцать часов выходил из-за него, естественно, с перерывом на обед с полудня до часа дня.

Во всю левую стену шли толстые трубы отопления, на которых сидели заключенные, отогреваясь после более чем получасового ожидания выхода на промку. За производственной комнатой было помещение раздевалки и туалет с ванной. Приходя на работу, швеи доставали из своих персональных железных ящиков рабочую одежду и обувь. Тюремную робу складывали внутрь этих же ящиков. Душевая здесь была только на одного человека, поэтому работники не так часто пользовались возможностью помыться. За раздевалкой находилась раскроечная — там на большом прямоугольным столе бугор Киба резал ткань специальным ткацким электрическим ножом и разрисовывал мелом по лекалам на отрезах ткани будущие части служебной формы для ОМОНа и курток со штанами для охранников. Здесь же иногда, когда приходили на работу, сидели за столом начальник цеха и вольнонаемной мастер Николаич.

Швейных машинок было двадцать три штуки, три оверлока и две дополнительные специализированные машины, поэтому цех по сравнению со сварочно-сборочным был в десятки раз меньше, однако прибыли приносил немало и считался одним из передовых. Требования к качеству и количеству выпускаемой продукции были высокими. Несмотря на то, что большинство из работников выполняли план, хотя это было совсем не просто, средняя зарплата по цеху была не более двух тысяч рублей на руки.

Тополеву определили ящик для вещей и рабочее место за новенькой швейной машинкой. Сперва Киба дал ему обрезки тканей и образцы для тренировок.

— Попробуй пока прямую строчку поделать и внутренний шов, — попросил Гришу бугор. — Если что-то будет непонятно, обращайся ко мне или к Алику без стеснения, — он показал рукой на соседа через стол. Лысый армянин лет тридцати пяти помахал в ответ рукой. — Алик у нас звезда швейного цеха — мастер на все руки! — отрекомендовал Киба.

Уже после обеда завхоз швейки заметил, что у Гриши отлично получается выполнять элементарные операции. Он выдал ему пачку материала из закройки и показал, как шить карманы.

— Как материал закончится, подходи ко мне за новой порцией, — сказал бугор, решивший, что уже пора включать новенького в производственный процесс.

После обеда Гриша обратил внимание, что его сосед Алик демонстративно отложил шитье курток для российских спецподразделений и достал из пакета камуфляжную ткань. Заметив недоумевающий взгляд Тополева, Алик пояснил: Хозяйка принес с утра свой зимний китель, попросил перешить подкладку и сделать внутренние скрытые карманы.

— Я же говорил, что Алик у нас звезда! — пояснил тихо подошедший Киба. — Он всем офицерам форму подшивает. За это имеет всяческие преференции.

— Я, между прочим, два плана в день делаю, а получаю так же, как все! — резко ответил Алик с обидой в голосе.

— А я что? Я ничего… Молчу! — посмеиваясь, сказал Киба. — Я же говорю: звезда!

На следующий день Григория вызвали с работы на вахту расписаться в приказе о приеме на работу. Там стояли Матрешка и Батон.

— Тебя что, на промку выпустили? — с явным удивлением спросил Тополева завхоз клуба.

— Что, Батон? — вдруг вместо Гриши вопросом на вопрос ответил Матрешка. — Попали вы с Коляном и Женьком? Наш Валера наплевал на вас всех вместе взятых и вывел пацана на работу, а вы все без бабла остались, — и громко засмеялся.

Батон развернулся и ушел.

Работа на швейке была увлекательной, но при этом и тяжелой. За неделю Григорий освоил все операции по шитью форменной одежды, начиная от карманов на машинке и заканчивая полной сборкой куртки на оверлоке. Каждый день, кроме выходных, с восьми утра все работяги собирались на плацу перед вахтой, около половины девятого стартовала процедура проверки явки на работу, внешний осмотр одежды и личных вещей. В девять часов все уже должны были находиться на своих рабочих местах и выполнять поставленный бугром на этот день план. С двенадцати до часу был обеденный перерыв с обязательным посещением столовой. После чего до вечерней проверки в шестнадцать часов все снова включались в производственный процесс для выполнения плана. С половины пятого и до половины седьмого был уже более легкий режим работы: если план еще не был выполнен, то работа продолжалась, если выполнен. можно было заниматься своими делами, не покидая рабочее место и цех.

На швейке ребята в основном подрабатывали за сигареты, подшивая арестантские робы, набивали зимние куртки дополнительными слоями синтепона, так как заводская «начинка» совсем не справлялась с защитой в холода. На продажу шили не только форму, но и наволочки, пододеяльники, даже шапки. Потому как всё, что поступало со склада, было ужасного качества: быстро рвалось или тлело от частой стирки. Те работники, кому дополнительные заработки были не нужны или у кого подшиваться для себя не было желания, ходили мыться или стирали. Словом, заняты все равно были все. Сережа Пудальцов в основном читал художественную литературу, а Киба — книги по закройке и шитью.

Каждый вечер возвращаясь в барак, Гриша с трудом дожидался команды «отбой», чтобы лечь на свою шконку и провалиться в сон до самого утра. Первые недели были особенно трудными: после года безделья тяжелый физический труд давался непросто. Тополев довольно быстро понял, почему рабочая часть отряда менее активна, чем те, кто сидит в бараке целыми днями. Это было особенно заметно по выходным. Работающие арестанты свое свободное время тратили на стирку, чтение книг, ведение переписки с судами и общение с родными по стационарному телефону, висящему на стене. Остальные предпочитали настольные игры, футбол на улице и просмотр телевизора.

Гриша любил погулять по локалке со своими соотрядниками и послушать последние слухи и новости, главным поставщиком которых был, конечно, Сережа Переверзев.

— Ты слышал, Кеглю в Москве поймали и отмутузили? — как всегда задорно и весело сообщил Сергей.

— Кеглю? — переспросил Гриша.

— Ну, Дубровского! Бывшего завхоза карантина, — пояснил Переверзев.

— Почему Кегля?

— Худой, однорукий — одним словом, похож на кеглю. И обрубок его тоже кеглю напоминает.

— Да? А за что его побили?

— Так он перед своим освобождением собрал тысяч триста с зэков за поощерюхи, должности на промке и зеленые бирки, а потом свалил, не выполнив своих обязательств. Так пострадавшие скооперировались, нашли исполнителей — не без моей помощи. И вот итог: Кегля бит нещадно и часть денег уже вернул. До конца следующей недели обещался все отдать.

— Неужели он кидала? — с сожалением спросил Гриша. — Я был уверен, что он порядочный человек…

— Да ты что! Он даже Гагарина — своего подручного — киданул. Пообещал ему свое место завхоза, Саша перевел ему двадцать пять тысяч за это. Когда Дубровский вышел на свободу, Гагарин ровно три дня пробыл исполняющим обязанности в ожидании приказа о назначении. Но мусора решили поставить на карантин Камаза из тринадцатого отряда. Так выяснилось, что Кегля и ему свою должность продал, только уже за полтос…

— А кто такой Камаз? — снова спросил Григорий.

— Да ты его видел наверняка. Раскачанный такой. Все время тяжести поднимает в локалке тринадцатого. У него папа — какая-то шишка в Тамбовской области. Сам-то он по сто одиннадцатой[49] присел — силу свою не рассчитал и покалечил несколько человек на свободе. Теперь будет карантин с колен поднимать после ремонта от Дубровского, чтобы по УДО поскорее выйти. Я так думаю, что папа его быстро отсюда вытащит.

— Слушай, Сереж, Батон на днях освободился по звонку. Он как, со всеми рассчитался?

— Батон красавчик! Ровно ушел. Либо деньги вернул, либо, как с Агрономом, свой долг в тридцатку переформатировал в назначение на свое место завхозом клуба. Как-то он с Яровым договорился, и наш любитель выращивать анашу с марихуаной превратился из сраного зэка-наркоши в уважаемого клубного козла[50].

— Странно! Откуда у него тридцатка-то взялась, чтобы Батону одолжить? Он же, как к нам в отряд заехал, из долгов не вылезал! То в нарды чирик проиграет Матрешке, то в карты Димону двадцатку, то в тотализаторе спустит пятак, — с недоумением спросил Гриша.

— Он же на свободе реально на своем приусадебном участке гектарами эту траву выращивал — за это и погремуху Агроном получил. Его, когда менты брали, то просто охренели от масштаба посевов и производства. Он им, правда, сразу денег зарядил немало, поэтому его дело превратилось в легкий сбыт по двести двадцать восьмой[51], а срок — всего три года. Ну, естественно, и осталось там у него баблишко на черный день. Вот он им сейчас и пользуется вовсю.

Сами наркоманы признаю́тся, что бывших у них не бывает. Первым делом после освобождения они мечтают о дозе. Даже в лагере находят возможность торкнуться и словить кайф. В восьмом отряде были четыре парня: Жора, Кисточка, Толик и Алтай, — отбывали свой срок по наркоманским статьям. Они придумали свой способ «улететь» от реальности на зоне. Ребята устроились в цех покраски готовой продукции, где приспособились нюхать ацетон и краску из полиэтиленового пакета. Однажды они так нанюхались, да и еще догнались самогонкой, что Толик принес Кисточку полуживого на плече и бросил на шконку. Жора с Алтаем даже не смогли подняться на второй этаж и уснули на лестнице. Толик, самый стойкий из них, смог позвонить по телефону своей девушке и даже поговорить с ней. После чего пошел в туалет и там вскрыл себе вены от горя и несчастной любви. Хорошо, что Матрешка, ложившийся спать после полуночи, пошел помыть руки и увидел Толяна в большой луже крови. Его отнесли без сознания на вахту в простыне, а оттуда — срочно в медсанчасть. Валера Иванов — отрядник восьмого — в эту ночь был дежурным офицером медицинского блока. Оказав самоубийце вместе с прибежавшей из дома врачихой медпомощь, он вернулся в отряд, врезал два раза по морде Зайцу за то, что он, дневальный отряда, не обеспечил порядок, а самое главное — вовремя не доложил ему о случившемся, что позволило бы предотвратить беду. В итоге Толику дали пять суток ШИЗО, Жоре с Кисточкой — по пятнадцать, а Алтая, как самого старшего из них, к тому же, как выяснилось, инициатора алкогольного возлияния, закрыли в штрафном изоляторе до освобождения. Всех остальных после кичи распределили по другим рабочим отрядам, чтобы в показательном восьмом даже духу нарушителей не было. После этого количество проживающих уменьшилось до семидесяти человек.

Отработав за машинкой чуть больше двух недель, Гриша неожиданно был назначен Кибой заместителем бугра. Его задачей стала раскройка материала и ускорение рабочего процесса в цехе за счет изменения производственных процессов и логистики шитья — перенаправления потоков заготовок между работниками. Буквально за несколько дней работоспособность выросла, что привело к заметному увеличению выпуска готовой продукции. Модернизация производства позволила выходить на более интересные и объемные заказы, увеличилась линейка выпускаемой продукции, а качество стало дотягивать до критериев ГОСТа. Киба, лично отвечающий за швейку перед администрацией колонии, был очень доволен результатом. Когда Николаич привел к нему Диму Баженова, который по просьбе Космоса, изолированного в ШИЗО до конца срока, потребовал от него убрать Гришу из замов в частности и со швейки в целом, получил жесткий отказ и был с позором выгнан вон.

— Этот вопрос окончательно решен и согласован с заместителем начальника Бойко. Так что идите, Дмитрий, и командуйте у себя в котельной! — жестко ответил Киба.

— Я ничего не могу сделать, — развел руками Николаич и заискивающе посмотрел на Баженова. — Это все Киба, я тут ни при чем…. — Баженов, обосранный с ног до головы, ушел, не сказав ни слова.

***

Александр Киба сидел по неприличной в тюремном сословии статье — «изнасилование». В свои сорок пять он многое повидал и ко многому притерпелся. Имея спокойный и уравновешенный характер, никогда не повышал голос и старался любую конфликтную ситуацию решать путем переговоров. Он безумно любил свою молодую жену и маленькую дочку, поэтому, когда дорогой немецкий внедорожник соседей чуть не сбил его ребенка на улице подмосковного дачного поселка, с присущей ему тихой яростью ворвался в соседский дом, чтобы выяснить отношения и получить соответствующие объяснения и извинения. В доме оказалась только молодая женщина в непотребно пьяном виде. На замечание Александра, что в таком виде садиться за руль не только противопоказано, но и преступно, она кинула в него стаканом с виски и хрустальной пепельницей. Причем у нее это так складно получилось, что у непрошенного гостя оказалась рассечена бровь. Саша попытался успокоить ее, но так как она бросалась в драку и несколько раз даже поцарапала его, ему пришлось связать ее эластичными бинтами, которые он нашел в шкафу соседского дома, и положить на диван. Вызывая полицию по ее адресу, он не учел, что соседом оказался прокурор одного из московских районов. С проходной поселка он тут же был проинформирован о случившемся.

Когда приехал наряд, прокурор тоже подъезжал к дому. Естественно, жена высокого начальника оказалась ни в чем не виновата, а синяки на ее теле и царапины на спине и руках Кибы вместе со шрамом на брови стали доказательством его вины в попытке изнасилования молодой и красивой соседки. Грамотно написанное заявление плюс административный ресурс сделали свое дело, и через год Александр уже отбывал наказание в виде трех лет лишения свободы в исправительной колонии № 3. Слава Богу, жена не отвернулась от него: продолжала всячески помогать и навещать в лагере. Благодаря его опыту работы на промышленных предприятиях Бойко предложил ему создать с нуля швейный цех. Александр в этом преуспел и с марта 2015 года смог заработать весомый авторитет среди руководства колонии. В декабре у него подходил срок подачи ходатайства на условно-досрочное освобождение, и он, по наущению Бойко, начал искать себе равноценную замену. Кандидатура Тополева представлялась ему самой достойной.

19 ноября к Грише на краткосрочное свидание приехала Лариса Чувилева. До этого она встретилась с тамбовским и рассказовским адвокатами, обсудила возможность сотрудничества и гарантии по положительному результату в суде. Оба юриста, естественно, дали согласие помочь, невзирая на пять взысканий. Они озвучили сумму гонорара в размере тридцати и двадцати тысяч соответственно. До захода в зону Лариса успела сделать передачку по согласованному заранее с Гришей списку продуктов. Ей недолго пришлось ждать своего любимчика в комнате свиданий, пока тот получал и относил в отряд тяжеленный баул с продуктами. Им было о чем поговорить: сотовый у Григория уже как месяц отшмонали, а по «Зоне-телеком» много не расскажешь. Событий за это время случилось немало: как у него, так и у нее. Поэтому три часа их свидания пролетели, словно одно мгновение. У обоих было такое чувство, что они явно не наговорились, — в отличие от первой встречи, когда Гриша устал посматривать на часы, намекая на то, что пора бы и расходиться.

В этот же день пришел ответ на письмо, которое Тополев отправлял в августе на свое последнее место работы в «Азимут-Гео», с просьбой уволить его по собственному желанию и прислать трудовую книжку по месту отбывания наказания. В ответе начальница отдела кадров сообщила ему, что его уволили 14 июля этого года в день вступления приговора в законную силу. С момента его задержания и до момента увольнения заработная плата ему не начислялась в связи с распоряжением генерального директора. Это была плохая новость. Но при увольнении ему полагалась выплата за неиспользованный отпуск, которую компания перевела на его лицевой счет в колонии. Компенсация составила двадцать шесть тысяч рублей с копейками. Гриша подумал, что если бы не страх его бывшего друга и компаньона Антона Животкова перед всяческими проверками, которые мог на него наслать Тополев, то и этих денег он никогда бы не увидел.

— Какая же ты все-таки мразь! — негромко произнес Григорий, подумав об Антоне. — Трудовую книжку прислал, конечно, но запись в ней сделал отвратительную. Лучше бы вообще ничего не писал или просто уволил по собственному желанию, — с отвращением и злобой заключил он.

Тест обоснования увольнения звучал так: «Трудовой договор расторгнут в связи с осуждением работника к наказанию, исключающим продолжение прежней работы в соответствии с приговором суда, вступившим в законную силу, пункт 4 части первой статьи 83 Трудового кодекса Российской Федерации».

***

Спустя три месяца как Матвей Жмурин приехал в лагерь, его «покровители» оторвались от своих важных государственных дел и обратили на него пристальное внимание, пояснив администрации колонии, что существование их подопечного не должно быть спокойным и безмятежным. Его сразу же определили в штрафной изолятор на десять суток: и не одного, а вместе с тремя семейниками. Поводом для такого решения стала жалоба в прокуратуру, которую написал один из новых друзей Матвея: якобы его изрядно помяли опера за отказ стучать на Мотю. Закрытое письмо с жалобой, естественно, не ушло адресату, а было прочитано цензором. После этого всех четверых застукали в отряде не вышедшими в столовую для принятия пищи.

После ШИЗО Матвей вернулся в свой десятый барак, остальных раскидали по другим баракам. Ему пришлось выйти работать на промку рабочим контактной сварки, чтобы избежать дальнейших репрессий. Он даже стал ходить на завтрак, обед и ужин, демонстративно не прикасаясь к столовской еде: стоял, скрестив руки на груди, неподалеку от выхода. Не прошло и двух недель, как его снова закрыли на семь суток кичи. Причина — неявка на ужин с промки.

Прямо в камере изолятора состоялся жесткий разговор на повышенных тонах с начальником колонии Шеиным, который по долгу службы пришел к нему с проверкой.

— Раз ты со мной так, подполковник, то и я тебя со свету сживу! — пригрозил Жмурин. — Все деньги свои потрачу, но тебе объясню, что ты неправ.

— Это все управские! — оправдывался Шеин. — Я ничего сделать не могу. Нам команда поступила тебя кошмарить, вот и отрабатываем. Ты сам знаешь, что твой недруг слишком влиятелен, чтобы ему перечить.

— Тогда деньги верни, которые я тебе дал за свой комфорт, раз ты ничего не можешь сделать! — потребовал Матвей.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь! — ответил начальник и трусливо ретировался за дверь камеры.

В субботу на проверке лично Рязанов — начальник управления ФСИН по Тамбовской области — нашел у Жмурина запрещенные в камере штрафного изолятора сигареты и кофе, что стало новым поводом для дополнительных семи суток ареста.

***

26 ноября на доске объявлений в восьмом отряде вывесили приказ о поощрениях за третий квартал. Список был длинным, все указано: кому и за что. Так как Шеин был в отпуске бо́льшую часть сентября и весь октябрь, то без него внутренние комиссии по УДО и зеленым биркам — переводу на облегченные условия содержания — не проводились, а поощрения не утверждались. Приказа ждали долго и трепетно, и теперь возле списка сразу же собралась толпа осужденных.

Николаич — вольнонаемный мастер швейного цеха — несколько раз собственноручно просил заместителя начальника Бойко отметить работу Пудальцова поощерюхой. Но тот каждый раз отказывал, ссылаясь на указания сверху. Гриша тоже надеялся увидеть свою фамилию в этом списке за ремонт крыши барака, тем более что ему это было обещано, но тщетно. Отрядник пояснил, что по его кандидатуре есть много замечаний у оперативной части, поэтому вопрос был решен отрицательно.

— Первоначально ты был в этом списке, — сказал Григорию Валерий Викторович Иванов. — Тебя вычеркнули в последний момент. Кто, я не знаю. Говорят, по распоряжению Балакшина из управы. Видимо, ты ему запомнился после синагоги.

— Так что мне теперь делать? — расстроенно спросил Гриша.

— Ничего. Работай. Не нарушай. Авось, и забудется. А я тебя в январе снова в список включу. Может, и проскочит.

Тем временем гайки в ИК-3 продолжали закручивать, лагерь краснел день ото дня. Сотовых становилось все меньше, а цены на них — все выше. Сотрудники Управления собственной безопасности ФСИН отловили и пересажали все ноги — тех, кто приносил запреты в лагерь. Вбросы в зону жестко пресекались. Баню «взрывали» с периодичностью раз в неделю. Стали ходить по отрядам и отметать всю неположенную вольную одежду. Жмурина после освобождения из ШИЗО перевели в четвертый отряд. Он сказал, что из ста восьмидесяти человек в бараке есть только пять-шесть, с кем можно хотя бы разговаривать, остальные — бандерлоги.

Тополев решил воспользоваться еще одной возможностью для скорейшего освобождения и написал кассационную жалобу в Мосгорсуд на решение Замоскворецкого районного суда. Он уже поднаторел в составлении юридических документов и спокойно сформулировал ряд причин, по которым первичное решение должно быть отменено, а срок наказания либо уменьшен, либо заменен на условный. За выходные он исписал десять листов формата А4 и в понедельник 30 ноября отправил свое ходатайство закрытым письмом.

В среду 2 декабря на его лицевой счет в колонии были зачислены двадцать четыре тысячи семьсот рублей из «Азимут-Гео». Лимит покупки позволял тратить не более девяти тысяч рублей в месяц. Григорий смог отовариться лишь на эту сумму. Цены в местном супермаркете были намного выше, чем на свободе. Ассортимент тоже оставлял желать лучшего. Чтобы купить заветные продукты, надо было отстоять несколько часов в очереди на улице. После этого, достигнув заветного окошечка в стене, куда с трудом помещалась пятилитровая бутылка с минеральной водой, следовало перечислить товары, которые хочешь приобрести. Продавщица сперва долго проверяла в своих реестрах и бумажных карточках остаток средств клиента, потом собирала в пакет продукты, считала на калькуляторе общую стоимость, вычитала эту сумму из средств, записанных на бумажной карте, вносила новую запись суммы за минусом покупки и, в конце концов, давала клиенту расписаться за остаток. Вот такие тут были материальные отношения! Тополев накупил много всяких вкусностей, по которым особенно соскучился на фоне пресной столовской еды: шашлык, помидоры, огурцы, чеснок, сыр, колбасу, сметану, сладкую газировку, разные консервы и соусы. Вместе с Переверзевым и Писарьковым они организовали шикарный праздничный стол и отлично посидели.

Благодаря этим деньгам Григорий смог потратить тринадцать тысяч от Наташи и Богдана на приобретение нового мобильника. Решил на этот раз взять трубку только для себя, чтобы ни с кем не делиться и не переживать, что ее могут отшмонать. С появлением смартфона личная жизнь Тополева по вечерам снова наладилась. Он стал чаще звонить Ларисе Чувилевой, тете с отчимом, читать новости и интересные статьи в интернете, скачивать и смотреть фильмы. Он нашел в бараке потайное место и соорудил для своего запрета курок, про который знал лишь он один. И приметил еще несколько скрытых от глаз отверстий в стенах, куда можно было бы спрятать трубку в экстренном случае.

Диму Мельникова, одного из личных помощников начальника отдела безопасности Борисыча, который по первому же зову летел на уборку контрольно-следовой полосы, неожиданно вызвали на вахту и потребовали принести свой мобильник. После чего главный опер колонии Измаилов Ильяс Наильевич лично закрыл его на пять суток, пока начальник и Димин покровитель были в командировке. Выяснилось, что тот с помощью смартфона вел активную жизнь в социальной сети ВКонтакте, где размещал не только свои фотографии в лагерной одежде, но и пейзажи из окон барака, портреты осужденных. В объектив его камеры попал и Пудальцов. Это не осталось незамеченным в Москве, где спецслужбы внимательно отслеживают подобный контент. Мельникова моментально вычислили и направили в Тамбовское управление ФСИН с предписанием разобраться с этим чрезвычайным происшествием: виновных наказать, в дальнейшем подобное не допускать.

За этот проступок руководство ИК получило строгий выговор. После выхода из-под ареста Мельника, конечно же, хотели перевести на черную сторону, чтобы там с ним разобрались блатные. Однако отправили в тринадцатый из-за неприемлемой статьи и реально непристойного деяния: он в свои четырнадцать лет позволил себе трахнуть своего младшего брата, за что и получил семь лет, из которых четыре провел на малолетке. В обиженку за свое преступление он не попал только потому, что в совершенстве владел карате и мог запросто постоять за себя даже против кучки недоброжелателей. Он так лихо махал ногами и бил голыми руками по стенам во время тренировок, что вызывал страх и уважение соотрядников. За такие боевые качества его с удовольствием использовали завхозы в качестве устрашающей силы и боевой единицы при серьезных разборках в бараке.

На следующий день после ареста Мельникова Измаилов вызвал Гришу на вахту прямо с рабочего места. Тополев, конечно, подумал, что от него тоже потребуют сдать телефон. Но Ильяс Наильевич молча достал из шкафа свою форменную теплую куртку и попросил перешить молнию. Григорий, вернувшись с пакетом на швейку, передал Алику просьбу старшего оперативника и расположился рядом с ним, наблюдая за работой мастера. Через час верхняя одежда была в полном порядке. Гриша отнес ее обратно Измаилову. Тот молча повесил ее в шкаф, даже не взглянув на результаты трудов.

— Если опять накосячили, тебя и Кибу закрою на пять суток в ШИЗО! — сказал опер вместо «спасибо».

Бывший Гришин соэтапник Вася после разгрома носочного цеха устроился на швейку. А когда Тополева назначили замом бугра, стал снова лезть в друзья. На днях он рассказал, что у них в тринадцатом отряде уже месяц закрыта спальная комната с шести утра до десяти вечера. Таким способом завхоз Кирюша борется с контингентом, наказывая их за провинности.

— А недавно и телевизор убрал в каптерку! — жаловался Василий. — В общем, мы все в шоке.

— А как ты хотел? Это тебе не на черной стороне! — шутливо прокомментировал Григорий.

— Там тоже не сахар. Вчера в седьмом отряде ночью стенка на стенку сошлись кавказцы со славянами. В результате семь ножевых, из них два тяжелых.

— Да? А я ничего об этом не слышал… — сказал Гриша.

— Этот инцидент мусора под большим секретом держат. После ЧП с вашим Мельником им еще этого не хватало! После такого разгонят нафиг с волчьим билетом.

— Мне тут Переверзев рассказал вчера, что Гугл с нашим Артемом пошли работать на кроликов и куриц. Слышал?

— Конечно! Я уже был у них в гостях. Этот цех находится за зданием школы и ПТУ. Им на прошлой неделе привезли сотню кроликов и тысячу куриц-несушек. Скоро еще две тысячи привезут, так как клеток у них на три тысячи. Будут у нас скоро свои яйца на зоне! А Тема ими банчить[52]будет, — сказал Василий и рассмеялся.

— А помет куриный и кроличий кто убирать будет? Неужели тоже они? — так же шутя и улыбаясь, спросил Тополев.

— Нет! Они на эту работу двух обиженных себе взяли. Говно — это их тема. Гугл и Тема расписали между собой обязанности: первый кормит живность, а второй собирает яйца.

— И почем десяток?

— Еще не определились. Боятся продешевить.

Сергей Николаев свое погоняло Гугл заработал не просто так. Он писал ходатайства, жалобы и прошения всей черной стороне. Если на красной за юридическими вопросами старались обращаться к Грише, как самому юридически подкованному и не берущему за свою работу вознаграждения, то среди блатных и бандерлогов Николаев был вне конкуренции. Но брал за свои услуги не меньше тысячи рублей или блока сигарет. Он как-то подсчитал, что за время его практики с помощью его ходатайств люди скинули себе в целом более десяти лет — у него было от трех до пяти процентов положительных решений. Больше всего он гордился тем фактом, что из двадцати пяти судебных заседаний в президиуме Тамбовского областного суда за этот год шестнадцать были по его ходатайствам и жалобам. Говорил, что создает большую конкуренцию местным адвокатам и юридическим компашкам.

Зэку из восьмого отряда Гридневу удалось через суд изменить режим исправительного учреждения с общего на колонию-поселение. У него была непроходная в ИК-3 для УДО статья 264 УК РФ: причинение смерти по неосторожности в автомобильной аварии. Поэтому сократить свой срок пребывания в неволе в размере четырех лет он мог, только переехав в КП. В конце ноября его отправили этапом в Пензу. На прощание он пообещал оттуда позвонить и рассказать о тамошней положухе и возможностях по УДО. Это было первое положительное решение местного суда по перережиму в этом году: многие обрадовались и также засобирались по новому маршруту. Грише после рассказа Володи Довиченко об ужасах в КП Коми Пенза тоже пока казалась чем-то таинственным и чуждым.

***

15 декабря 2015 года в ИК-3 этапом из Бутырки привезли Нугзара Шарашидзе, он же Челентано. По лагерю тут же пронесся слух о приезде страшного и авторитетного бродяги, который быстро наведет порядок в этой зоне-калоше. Новость встретила Гришу вечером в конце рабочего дня по дороге со швейки на вахту.

— Ты слышал про бродягу, которого этапом привезли сегодня в лагерь? — спросил Григория Вася, подбежавший к нему с вытаращенными глазами.

— Нет, не слышал еще: Переверзева еще не видел, — пошутил в ответ Тополев. — А что за бродяга?

— Грузин какой-то. Погоняло Челентано! — восторженно ответил Василий.

— Да ладно! — почти выкрикнул Гриша. — А его случайно не Нугзаром Шарашидзе зовут?

— Не знаю… — задумавшись и слегка опешив, сказал Вася.

— Ну, из Бутырки этап-то? — уточнил Григорий.

— Вроде да.

— Если так, то круто! Это мой семейник по ноль-восьмой хате. Рад буду увидеть его!

— Не получится! — утвердительно отрезал Вася. — Его сразу же из автозака в ШИЗО определили. Боятся на зону спускать.

— Почему? — удивленно и даже как-то с сожалением спросил Гриша.

— Потому что он то ли вор в законе, то ли бродяга — не поймешь, в общем. Авторитетный товарищ!

— Никакой он не вор и не бродяга! — со знанием дела заявил Тополев. — Старый и больной грузин. Ему на кичу нельзя: он там кони двинет.

— Ну, не знаю… Ментам виднее, — сказал Вася и убежал вперед к проходной на проверку.

По неписаным правилам передвижения осужденных с промышленной зоны все заключенные становились поотрядно с первого по тринадцатый и, услышав свою фамилию, проходили на вахту для внешнего осмотра, после которого проникали внутрь лагеря. И почему-то восьмой отряд всегда был последним. Когда Гриша пересек пограничный кордон вахты, его тут же схватил за рукав оперативник и попросил пройти за собой. Зашли в кабинет, в котором ждал старший опер Измаилов. Гриша снял шапку и поздоровался.

— Откуда ты знаешь Челентано? — сразу же спросил строгий Ильяс Наильевич.

— Мы с ним в одной камере на Бутырке сидели, — смело ответил Гриша, понимая, что Василий уже передал весь их разговор. И, не дожидаясь дальнейших вопросов, решил проявить инициативу и заступиться за Нугзара, которому он сильно импонировал. — Нельзя его в штрафной изолятор надолго сажать! Он больной и очень слабый. Он на героине сидит плотно и там подохнет от ломки. Тогда у вас точно неприятности будут: больше, чем если вы его в зону спустите.

— Какие еще неприятности? — ошеломленный от такой наглости, спросил Измаилов и нервно закурил сигарету.

— У него в Москве жена есть. Она русская и очень непростая тетка с большими связями. Она вам за него всю плешь проест! Да и местные блатные могут бучу поднять, когда узнают, что вы их авторитета заморили.

— Так ты же сам сказал, что он никакой не бродяга, — поняв, что Тополев догадался об источнике информации, решил спросить в лоб Ильяс.

— В камере он ни вором, ни бродягой не представлялся. Вел себя как обычный арестант. К нему, конечно, с большим уважением относились все смотрящие, и даже положенец звонил неоднократно и интересовался, есть ли в чем нужда. Даже наркоту засылали бесплатно с общака.

— Вот ты волнуешься, что он у нас от ломки может умереть в изоляторе… Так он и в лагере так же помрет без наркоты!

— Ильяс Наильевич! — улыбнувшись и саркастично кивнув, начал Гриша. — Не мне вам рассказывать, что у нас в зоне можно достать все, что только захочешь. Тем более героин. Его, конечно, и в ШИЗО пронесут, если понадобится. Но там Нугзар сам себя уколоть нормально не сможет: запросто передознется с непривычки — и шварк.

— Откуда ты все знаешь? — с явной неприязнью в голосе спросил Измаилов. — Про наркоманов, про то, что и где достать можно? Свалился на мою голову… Вот скажи мне, почему я совершенно не удивлен, что именно ты, а не кто-то другой, знаком с Челентано?.. Ладно, иди в отряд и не трепись о нашем разговоре. А то твой дружок Переверзев прилепит к твоему рассказу свое видение и напридумывает дополнительных подробностей. Мы потом устанем разгребать за ним.

Перед отбоем Гоша Кононов — дневальный штрафного изолятора и сосед Гриши по шконке — рассказал, что Челентано очень мерзнет в камере и постоянно тяжело вздыхает. Тополев написал Нугзару маляву и сообщил, что находится в этом лагере и готов помочь, чем только может. Попросил Гошу отнести ему теплый свитер и шерстяные носки, спрятав туда записку.

Кононов ночью сбегал на кичу, чтобы помыть полы в коридоре и расчистить снег у входа. Смог не только передать все несчастному грузину, но и принести от него ответ, в котором тот поблагодарил своего бывшего семейника и попросил позвонить его жене Наде, номер которой давал Грише еще на Бутырке. Этой же ночью Тополев дозвонился до Надежды и рассказал, где сейчас ее муж. В красках передал ей разговор с оперативником и попросил вмешаться. Она сперва всхлипывала от слез и постоянно благодарила Гришу за звонок и информацию, а потом совершенно железным голосом сказала:

— Я им покажу ШИЗО! Я завтра в такие места позвоню, что им мало не покажется!

Либо она исполнила свое обещание, либо Ильяс прислушался к словам Григория, но через пятнадцать суток Шарашидзе перевели в СУС. Там ему устроили царский прием с шашлыками, пиццей, самогонкой и, конечно, героином.

***

За десять дней до Нового года Кабану и его семейникам, в число которых входил и Григорий, зашло двести восемьдесят восемь килограммов продуктов в передачках. Покупали что-то в складчину, но большую часть из всего объема привезли родственники Сережи Романова. Там были жареные гуси, вяленая рыба, домашняя колбаса и много всякой деревенской снеди. Несли с вахты впятером несколько огромных баулов и заняли своими продуктами почти оба холодильника.

25 декабря 2015 года сразу после обеда на швейку позвонили с вахты и потребовали, чтобы Тополев срочно явился к зам по БОР. Гриша подумал, что снова по поводу Челентано, но ошибся. В кабинете заместителя начальника сидели Карташов и Измаилов. Они строго смотрели на вошедшего.

— У тебя большие неприятности! — начал зам по БОР. — Знаешь об этом?

— Конечно, знаю! Меня больше года назад посадили в тюрьму, — улыбаясь, ответил Григорий.

— Нам стало известно, что у таксистки Наташи, которая возит вам продукты и делает передачи, с карточки пропали восемьдесят тысяч рублей. И ты в этом непосредственно замешан.

У Гриши округлились глаза. Гримаса недоумения на лице явно демонстрировала, что он не совсем понимает, в чем его обвиняют.

— Наташа взрослая, даже пожилая женщина, — продолжил Карташов. — Живет одна, без мужа, и единственный источник ее дохода — это бизнес с передачками. Она за эти восемьдесят тысяч несколько месяцев должна горбатиться, а вы ее так беспардонно кинули!

— Если честно, я вообще не понимаю, о чем вы говорите, — довольно спокойно ответил Тополев, стараясь говорить негромко. — Я уже давно пользуюсь услугами Михаила, а с Наташей в последний раз работал в сентябре или октябре. А что случилось-то?

— То есть ты хочешь сказать, что ты или твои семейники у нее продукты не заказывали на восемьдесят тысяч в последние несколько дней?

— Нет! Я же говорю, мы с Мишей работаем уже несколько месяцев. В последний раз нам передачки вообще родственники Кабана привозили.

— Тогда ничего не понимаю! — заключил зам по БОР.

— Ладно, сейчас Феруз придет и все нам объяснит, — вклинился в разговор Измаилов. — Это от него тема пришла, пусть он и обосновывает, в чем претензия.

Ильяс сходил за положенцем, который ожидал в соседнем кабинете, и позвал его за собой. Феруз сел напротив Гриши через стол, пристально посмотрел на него и начал:

— Тебе что-нибудь говорит имя Наташа, город Тула, сумма восемьдесят тысяч рублей? — спросил положенец.

Офицеры переглянулись и с недоумением продолжили наблюдать за ситуацией.

— Абсолютно ничего, — недолго думая, ответил Тополев.

— Она говорит, что у нее есть фотографии, подтверждающие ее слова.

— Феруз, я вообще не понимаю, что здесь происходит, — сказал, продолжая находиться в полном недоумении, Гриша. — Вон, товарищи, — кивая головой в сторону представителей администрации продолжил он, — одну версию мне закидывают, ты — совершенно другую. Вы уж как-нибудь между собой договоритесь…

— Я тебе ничего не закидываю! — грозно ответил положенец. — И с мусорами ни о чем не договариваюсь! — вскрикнул он и вскочил.

Григорий тоже не стал сидеть и ждать возможной атаки. Он был на голову выше Феруза, поэтому тот немного остыл, увидев достойное сопротивление.

— А ну-ка сядьте оба! — закричал Карташов и сам встал.

— Ладно, — спокойно сказал Феруз, присаживаясь на стул, — сегодня вечером будет конференция, так что будь на связи. Твои цифры у меня есть.

— Все! На этом и закончим сегодня, — произнес зам по БОР. — Иди, Тополев, на работу, а то вы тут еще драку в нашем присутствии затеете.

— Что ты, начальник? Какая драка? Я мирный человек, — сказал Феруз и засмеялся.

Гриша вышел из кабинета.

Не успел Тополев вечером после работы войти в барак, как одновременно позвонили и Феруз, и вахта. Естественно, первым делом пришлось идти в административный корпус. Там в кабинете старшего опера, помимо Измаилова, ждал Гришу и Шеин.

— Молодой человек, скажите мне, пожалуйста, почему я должен заниматься вашим делом уже тря дня? — спросил недовольный начальник колонии.

Гриша еле сдержался, чтобы не ответить «Наверное, потому что вам это нравится». Но промолчал и, как оказалось, правильно сделал.

— Деньги надо отдать! — потребовал Шеин. — Можете жаловаться на меня, писать заявления о вымогательстве… Я не боюсь. Но вот вам точно будет плохо. Только представьте: новое уголовное дело, новый срок, новая колония…

— Я не знаю никакой Наташи из Тулы! И не имею никакого отношения к пропаже денег у таксистки Наташи из Рассказово, — прервал речь начальника Григорий.

— Все вы знаете! У нее ваше фото. Решите вопрос, и срочно! Вот Ильяс Наильевич вам дальше все объяснит. А завтра с утра — ко мне, — сказал очень строго Шеин и ушел.

— У тебя есть четыре пути, — начал Измаилов, дождавшись, когда за руководителем закроется дверь и его шаги стихнут в коридоре. — Первый — написать заявление о вымогательстве. Второй — закрыться на БМ. Третий — оставить все как есть и получить по голове в темном углу. И четвертый… — тут оперативник сделал паузу и пристально посмотрел на Тополева. Поняв, что тот хоть и слушает его внимательно, но при этом безразличен к происходящему, закончил мысль: — Заплатить!

Григорий молча стоял и ждал, когда же этот цирк закончится. Ему гораздо интереснее была предстоящая конференция с пресловутой Наташей из Тулы с ее амбициозными требованиями вернуть какие-то деньги неизвестно за что. А больше всего его интересовал вопрос с некой фотографией, которой она якобы обладала и которую готова была предъявить как доказательство.

— Иди и разговаривай с Ферузом, — скомандовал Ильяс. — А потом сразу же ко мне.

По вечерам Гришин сотовый был на хранении у Кабана. Поэтому, как только он вернулся в барак с вахты, его тут же соединили с положенцем.

— Привет, Григорий! — поздоровался Феруз. — Что, накрутили уже тебя менты?

— Привет, Феруз! Да они сами там не понимают, что происходят. Маются от неизвестности и отсутствия информации.

— Понятно. Сейчас я выведу на конференцкол оппонентов наших. Повиси.

Тополеву понравилось, что главный блатной назвал тех, кто должен быть на другой стороне, нашими оппонентами. Ждать пришлось недолго. Вскоре в эфире зазвучал голос Макса по кличке Север — смотрящего за Тульской зоной общего режима — и Сережи Меньших — сокамерника Гриши по хате ноль-восемь в Бутырке.

— Всем добрый вечер! — поприветствовал присутствующих Макс. — У нас тут возникла небольшая непонятка. Вот мой подопечный Сергей Меньших утверждает, что ты, Григорий, должен ему еще с московского централа восемьдесят тысяч рублей. Это так?

— Здравствуй, Максим! Я хочу напомнить тебе про июнь нынешнего года, когда я и Мага — наш смотрящий хаты — звонили тебе, просили разобраться с Меньших и с его долгом нам. Ты еще сказал, что он пока не доехал до лагеря. Но как приедет, ты с этим вопросом разберешься. Помнишь?

— Да-да, — вспоминая детали того разговора, задумчиво ответил Север.

— Я, с твоего позволения, напомню историю, чтобы все присутствующие тоже знали? — спросил Гриша и, не дожидаясь согласия, продолжил: — Когда к нам в хату привели Сережу, с ним первым делом переговорил Мага, как смотрящий, и предложил ему поучаствовать в нашем совместном бизнесе — торговле на бирже. Меньших сразу согласился, только с условием, что торговля на его деньги будет происходить через подконтрольный ему счет. Прибыль мы договорились делить пополам. Он связался со своей женой, она пошла в банк и все оформила. Мы чудесным образом торговали и зарабатывали, пока Сережа не купил у местного опера себе билет на БС и внезапно не сдриснул вместе с нашей прибылью. Как Мага потом выяснил, билет ему стоил сто тысяч рублей — как раз ту сумму, что была у него на счете. Поэтому-то мы тебе в начале лета и звонили, чтобы вернуть свое.

— Я вспомнил наш разговор. Спасибо, что напомнил! А то я, честно говоря, перепутал эту тему с другой, — поблагодарил Максим. — Что скажешь, Сережа? — сменив тональность на более жесткую, спросил Север.

— Это все жена! — тихим дрожащим голосом начал оправдываться Меньших. — У нас двое детей, она не работает. Она эти восемьдесят тысяч в банке брала в кредит, а теперь проценты платить не может и требует от меня, чтобы вся сумма вернулась. Я действительно заплатил за перевод. В общей камере было очень холодно и вместо унитаза — дырка в полу, а у меня нога не сгибается. Мне было тяжело, а на БС теплая маленькая комната на троих с телевизором, горячей водой и нормальной уборной. А теперь я ей признаться боюсь…

— То есть ты ей соврал, что Григорий у тебя деньги украл? — предельно строго спросил смотрящий за Тульской зоной.

— Да… — Сергей всхлипнул и громко задышал в трубку.

— Ладно! Мы постараемся как-то сами разобраться в этой ситуации. Но если с вашей стороны последует помощь, буду признателен, — финализировал Север и попрощался.

— Какой помощи он от нас ждет? — спросил Тополев, оставшись с Ферузом на связи один.

— Проблема в том, что эта дура Наташа хочет написать заяву во ФСИН, что ее мужа обокрали на зоне, приложив фотографии, где он с тобой в камере. Требует вернуть ей деньги или отправит письмо. А это, сам понимаешь, геморрой еще тот. Приедет проверка и в Тулу, и к нам, будут шмонать постоянно, взорвут оба лагеря, мусора озлобятся, отлетят запреты, гайки еще больше закрутят. Нам оно надо? Поэтому есть к тебе предложение: заплатить ей эти восемьдесят тысяч и успокоить ситуацию.

— Это больше похоже на шантаж! — вскипел Гриша. — Ты сам знаешь, Феруз, если шантажисту заплатить, вопрос не решится. Она и дальше денег тянуть будет, раз один раз получилось.

— Я тебя лично прошу: заплати эти деньги. Переведи всю сумму мне на эти цифры[53], а я уже ей отправлю, обставив все, как надо. А когда освободишься, делай с ним, что хочешь: хоть в рабство его бери вместе с его бабой. Это моя личная просьба к тебе.

Гриша молчал. Его переполняли эмоции. Он не хотел сейчас ничего отвечать, потому что понимал, что сделает только хуже.

— До понедельника времени хватит, чтобы закрыть вопрос? — продолжал настаивать положенец. Но, не услышав ответа, слегка смягчил требования. — Нет? До среды? Нет? В пятницу?

— Пятница — первое января! — сказал Григорий, имея в виду, что в праздники этот вопрос точно решить будет невозможно.

Но Феруз то ли не понял его, то ли сделал вид, что не понял.

— Ок! Значит, до пятницы! — сказал он и сбросил звонок, не дав Грише возможности для ответа.

Не прошло и минуты, как снова позвонили с вахты и потребовали Тополева срочно явиться. Измаилов сидел в своем кабинете и нервно курил. Увидев Гришу, встрепенулся, будто отгоняя от себя лишние мысли, и пригласил присесть.

— Ну что, поговорили? — с явной заинтересованностью спросил он.

— Все в порядке, Ильяс Наильевич, — ответил Григорий и улыбнулся. — Писать заяву о вымогательстве не буду, закрываться на БМ тоже нет надобности. Денежного вопроса как такового не вижу.

— А что там за история с фотографиями? — опасаясь в основном именно этой проблемы, особенно после истории с Мельниковым, спросил Ильяс.

— Если и есть у этой Наташи такая фотография, то на ней изображен я с ее мужем в камере в Бутырке. К нашей колонии вопросов быть не должно.

— А что насчет Наташи-таксистки? — немного подумав, после короткой паузы снова спросил оперативник.

— Не знаю! Эта тема не обсуждалась.

— Ладно, иди в отряд. Я завтра Шеину сам все доложу. Можешь к нему утром не заходить.

***

Жизнь вернулась в прежнее русло. На швейке был, как обычно, аврал: конец года и слишком много взятых на себя обязательств по выполнению плана, которые принял за всех Киба. Гриша по случаю прикупил себе через предприимчивых дневальных ПФРСИ положняковую зимнюю куртку нового образца на синтепоне с непромокаемым нейлоновым верхом, воротником из искусственного меха и плотной подкладкой. Эта вещь по качеству и теплоемкости в разы превосходила жуткие ватники, выданные в середине октября при переходе на зимнюю форму одежды. В нем при температуре ниже минус десяти было реально холодно, а сильный ветер насквозь продувал эту куртку, придуманную еще в начале прошлого века. Тополев еще пару месяцев назад подумать не мог, что будет так радоваться какой-то шмотке!

В отряде шла подготовка к главному торжеству года. Семейки[54] составляли праздничное меню на новогоднюю ночь и списки продуктов для закупки. Всячески украшали бараки бумажными снежинками, делали самодельные игрушки из хлебного мякиша для единственной в лагере елки в клубе. Снега в декабре насыпало предостаточно, поэтому высокие сугробы и морозное черное небо, полное звезд, создавали настроение грядущего праздника и положительных перемен в жизни.

Но не для всех новогодняя суета оказалась счастливой. Володя Иванников, которого его бывший товарищ Переверзев прозвал Вовой Дизелем за то, что тот купил себе место работы на дизельном генераторе в обход него, затягивал[55] продуктовую посылку, в которую с разрешения оперчасти положили дорогие комплектующие к его сломавшимся в лагере челюстям. При тщательном досмотре были обнаружены десять сим-карт в пластиковой бутылочке с гелем для душа. Борисыч, лично давший разрешение на пронос на зону запрещенных изделий, чтобы штатный стоматолог лагеря мог сделать Володе соответствующую операцию, был в бешенстве от такой находки. Так как Иванников был солидным взрослым человеком и до этого ни разу не проявлял себя с отрицательной стороны, Шеин решил лично разобраться в случившемся. В итоге Владимир спокойно и обоснованно объяснил начальнику колонии, что, скорее всего, этот злосчастный гель ему подкинул таксист по просьбе Чернозубова — бугра всей промки, который был должен ему много денег и не собирался возвращать.

Действительно, в сентябре Чернозубов попросил у Иванникова двести тысяч рублей на взятку в Рассказовский суд для положительного решения по его УДО. Дело было не совсем простым, и при наличии положительной характеристики из ИК и множества поощрений противостоять положительному решению могли письменные ходатайства потерпевших от его мошенничества. УДО было под вопросом. Поэтому ценник для него оказался выше раза в два. У Чернозубова явно не было таких денег, поэтому он решил попросить в долг у Володи, пообещав вернуть всю сумму сразу после положительного решения суда. Суд вынес решение в его пользу, но, чтобы не возвращать кредитору долг, Чернозубов решил подкупить знакомого таксиста, услугами которого также пользовался Иванников, и попросил его положить в передачку запрещенные предметы, дабы засадить Иванникова в штрафной изолятор. Требовать долг станет невозможно, а Чернозубов тем временем спокойно освободится.

Выслушав доводы Иванникова, Шеин посмеялся и выписал всего лишь выговор. Правда, Борисыч, оставшийся недовольным таким исходом дела, решил не прощать Владимира. Сразу же после Нового года за невыход на завтрак влепил ему второе взыскание, через пару дней — третье: за нарушение внешнего вида. После этого Иванников все-таки познакомился с ШИЗО, куда его определили на пять суток, а потом его уволили с работы. Чернозубов освободился, но долг так и не отдал.

31 декабря 2015 года рано утром, ни с кем не попрощавшись, прямо из штрафного изолятора вышел на свободу Космос. 22 декабря у Вити Мещенкова выстрелило УДО. Его дело курировали из Москвы с самого верха, поэтому проволо́чек и обычного затягивания не было. Освободился он в первый рабочий день года — 13 января, пробыв в колонии всего четыре месяца и отсидев в общей сложности менее двух лет из трех, причем более года — под домашним арестом.

— Так сидеть можно! — прокомментировал Переверзев факт выхода Вити на свободу. — Он даже не успел прочувствовать, что такое зона, — с завистью сказал Сергей.

***

Новый 2016 год! Это была вторая праздничная ночь, которую Гриша отмечал в неволе. Они с семейниками наготовили кучу вкусных салатов, подогрели мясо в микроволновке девятого отряда и уселись провожать старый год в восемь часов вечера. Наелись от души, чокались одноразовыми стаканчиками с колой и желали друг другу самого главного: скорейшего освобождения.

Еще с утра Гриша поздравил всех, кого хотел, по телефону с наступающим, чтобы не заниматься этим не совсем приятным для него делом в канун торжества. После застолья он прилег отдохнуть на часок, чтобы к полуночи вернуться за стол и встретить бой курантов вместе со всеми, но крепко заснул и проспал до самого утра.

В праздничные дни в колонии был подъем в семь часов, а не в шесть. В первый день нового года всем дали выспаться аж до восьми. Гриша проснулся счастливым и довольным: в следующем году уже точно домой.

Вечером ему позвонил Альянс — смотрящий за СУСом. Поинтересовался, перевел ли Гриша деньги Ферузу.

— Нет, не перевел. И не собирался, — ответил он.

— Ты же обещал в пятницу! Или у тебя что-то изменилось? — продолжал напирать Альянс.

— Я никому ничего не обещал! Феруз, наверное, неправильно меня понял. Я сказал, что с шантажистами переговоров не веду и их требования не выполняю.

— Ты пойми, он уже свое слово дал, что деньги будут. Поэтому платить придется.

— Ну, раз он слово дал, то пусть и платит сам, — дерзко заявил Гриша. — Я слова точно не давал.

— Все! Завтра ты будешь ебаться! — закричал в трубку Феруз, слышавший весь разговор, и оборвал связь.

Тополев встал со шконки и пошел в каптерку в полной уверенности, что сейчас же последует звонок с вахты с требованием немедленно явиться к операм. Но звонка не было. Вместо этого через десять минут в барак прибежали Кирюша, завхоз тринадцатого, и Камаз — завхоз карантина. Стали искать Гришу. Влетев в каптерку, Камаз ударил Григория меховой шапкой по лицу и замер в испуге, увидев его бешенный взгляд. Кирилл схватил своего коллегу за руку и знаком предостерег от дальнейших действий.

— Нас Феруз прислал тебе накостылять! — признался Кирюша. — Что ты ему такое сказал, что его аж трясет от злости? Говорят, он даже телефон Альянса вдребезги расфигачил.

— Что он заслужил, то и сказал, — еле сдерживая себя от охватившей его ярости и жажды ответных силовых действий по отношению к обидчику, сквозь зубы процедил Гриша.

— Ладно, Гриш, не держи на нас зла! — продолжил Кирюша. — Сам понимаешь, Новый год, синька… Мы еще от вчерашнего не отошли, а тут Феруз звонит и требует бежать в восьмой и проучить какого-то Гришу. Я и подумать не мог, что это он про тебя. А Камаз тебя вообще не знает, поэтому и вспылил. Не со зла!

В этот момент зазвонил мобильник Камаза.

— Да! Да, Феруз! Как ты сказал, так и сделали. Да! Все! — отчитался завхоз карантина перед положенцем и убрал трубку в карман.

— Ладно, мы пойдем. Всех с Новым годом! — попрощался Кирюша, и они ушли.

Соболев какое-то время сидел, разинув рот, а потом сказал:

— Умеете вы, Григорий Викторович, приключения на свою задницу найти!

На следующий день увидев Гришу, Камаз подбежал к нему и крепко пожал руку, сказав, что таких, как он, всегда уважал и хотел бы еще раз извиниться за вчерашнее.

На швейке вовсю кипела работа. Из-за отставания от сильно завышенного плана всех работников цеха было решено вывести на работу в праздничные дни — с третьего января — по отдельному приказу начальника колонии. Киба сильно нервничал. Он лично гарантировал Шеину и Бойко, что до десятого января вся партия формы для работников заправочных станций будет сшита. Взамен ему пообещали поощрение и внеплановое свидание с женой. Чем ближе подходил срок подачи ходатайства о его условно-досрочном освобождении, тем большего его колбасило. Он уже откровенно срывался на хамство с подчиненными, на крик и прямые угрозы. Назревал конфликт с коллективом, который, как мог, пытался сдержать Григорий, объясняя оскорбленным бугром мужикам непростую ситуацию в жизни их начальника. Он всячески сглаживал ежедневные острые стычки, чем также вызывал раздражение Кибы. Напрямую с Гришей тот конфликтовать не хотел, поэтому активно подливал масла в огонь через Хозяйку, осложняя и без того непростые отношения Григория и Шеина.

Так, второго января ДПНК Патрон сфотографировал Григория на камеру своего регистратора рядом со столовой в неустановленных правилами внутреннего распорядка ботинках. Тополев приобрел их буквально несколько дней назад у обиженного Феди Уголька за две тысячи рублей. Это были шикарные черные зимние ботинки на меху. В положняковых демисезонных, сделанных из самой дешевой свиной кожи и на тонкой подошве, Гриша мерз и постоянно мучился от насморка. А в этих прямо вздохнул с облегчением, но, как оказалось, ненадолго. Вечером от него потребовали принести чудо-обувь на вахту и расписаться за очередное — уже шестое — нарушение. Гриша решил порезать ботинки большими швейными ножницами, чтобы они больше никому не достались, и в таком виде принес их Патрону.

Третьего января Григорий после обеда вышел с промки на отоварку к магазину и наткнулся на Шеина.

— Я навел о вас справки в вашем криминальном кругу и среди сотрудников Бутырки, — начал беседу начальник колонии. — Все говорят, что с вами нельзя иметь дело, — сказал он и пристально посмотрел на собеседника исподлобья.

Гриша молча глядел на него и дерзко улыбался.

— Да и здесь вы тоже уже успели накосячить: непогашенные обязательства перед Косенко и Будянским, и не только…

— Это вам Витя Мещенков рассказал? — раздраженный явным враньем, резко отреагировал Тополев. — Так он врет, потому что лживый насквозь. Он тут в конце года пытался про меня слухи распускать, за что был слегка побит. Даже в новогоднюю ночь в бараке побоялся появиться! Но ему этого, видимо, не хватило.

— Хотите сказать, что мои сведения неверны?

— Я хочу сказать, что всегда надо слушать обе стороны конфликта перед тем, как делать выводы и принимать решения.

— Говорят, что вы тяжело расстаетесь с деньгами. И это может для вас не очень хорошо закончиться, — понизив тон, почти шепотом сказал Шеин.

— Я взятки платить, конечно, готов. Но под гарантии адвокатов или старших офицеров управы, — ответил Гриша так же тихо.

— Подумайте еще раз о том, что я вам сказал. Вы человек умный и даже в чем-то талантливый, поэтому все должны понять.

— Алексей Валерьевич, скажите, пожалуйста, прямо: чего вы от меня хотите? — почти взмолился Григорий, устав от размытости выражений и неясности желаний начальника колонии.

— Вы на отоварку, кажется, шли? Вот и идите. И подумайте над моими словами, — закончил разговор Шеин и ушел вглубь административного здания.

***

У Кабана со шконки днем отлетел сотовый. В то же утро у Феди обиженного тоже «ушел» мобильный вместе с зарядкой. Отличился сотрудник из смены Кравенца Паша Шмон. Вся семейка Гриши осталась без связи. Хорошо, что успели вынуть сим-карты перед сном, поэтому потеря была хоть и ощутимой, но не критической.

Шеин несколько раз вызывал к себе Романова и требовал выдать и симки — для комплекта к отобранным смартфонам. Кабан юлил и всячески изворачивался, не желая расставаться с сохраненным. Но Шеин был настойчив и донес свою истинную цель: получить карты Переверзева и Тополева. Чтобы как-то успокоить ситуацию и не подвести семейников, Романов нашел старую заблокированную карточку и отнес ее начальнику, выдав за ту, что тот искал.

К вечеру Шеин пришел с обходом на швейку. Увидев Гришу, приблизился к нему вплотную. Для этого ему пришлось преодолеть немало препятствий в виде выставленных стульев и сдвинутых столов.

— Как же вам повезло сегодня! — с придыханием и очень громко, стараясь перекричать звуки работающих швейных машин, сказал он. — Как же повезло! А вот вашему товарищу не повезло… Ну, придете в отряд — все узнаете… Вы же понимаете, о чем я говорю?

Гриша уже получил информацию о ЧП во время обеда, но решил не показывать виду.

— Приду в отряд — и узнаю, — спокойно, в свойственной ему манере ответил он.

— Вы понимаете, о чем я говорю? — продолжал настаивать Шеин.

— Без понятия, — ответил Григорий и даже цыкнул, показывая свое безразличие и спокойствие. — Но спасибо, что рассказали. Будем помогать товарищу, раз ему не повезло…

Вечером после работы Шеин вызвал к себе на разговор Сергея Переверзева. Тот вернулся через полчаса расстроенным и подавленным. Сказал, что просто так эту историю начальник не оставит. Поведал, что Шеина интересовало, почему сим-карта заблокирована и почему у Романова-Кабана оказался мобильный Переверзева и Тополева. И передал Грише от Шеина большой привет.

Восьмого января вечером, прямо после работы, Григория забрал к себе в кабинет оперативник Пьяных. Расспросил про ситуацию с Наташей-таксисткой и про позицию Тополева по этому вопросу.

— Как я слышал от Зурика, парня со швейки, это ребята из седьмого отряда ее нахлобучили. Они сперва перевели ей деньги на карту, она закупила продуктов, привезла и сделала им передачки, а они взяли и отменили платеж, — выдал свою версию случившегося Гриша.

— Ты пойми: мне все равно, кто у Наташи деньги дернул. Меня просили поговорить с тобой, чтобы именно ты эту сумму погасил, — нервно куря сигарету, произнес Пьяных.

— Понятно. Тогда передайте тем, кто просил поговорить, что я не буду закрывать чьи-то дыры безвозмездно. Мои условия тем, кто просил поговорить, известны.

***

Киба продолжал охоту на ведьм. Теперь его целью был костяк сопротивления: Алик, Василий и Пархоменко. Когда Алик в очередной раз покинул рабочее место и пошел гулять по промке, его поймал старший мастер Юрич и пришел вместе с ним в цех. После их веселого общения с Гришей мастер размяк, и Алик отделался обычным устным предупреждением. Киба, само собой, вызверился на Тополева за то, что он своими разговорчиками и приколами отвлек Юрича от его прямых обязанностей вломить[56] нарушителю и выписать ему выговор.

За Васей пришел лично дежурный помощник Кравинец, который, по расчетам Кибы, должен был застать его в запрещенном правилами внутреннего распорядка тренировочном костюме занимающимся спортом. Но Васю предупредил Гриша, который услышал, как бугор звонит на вахту и стучит. Единственным, кто реально пострадал, был Пархоменко, который попался сам, по своей глупости. После обеда он стирал белье в ванной комнате цеха и несмотря на то, что Гриша предупреждал его об охоте, не прислушался — и схлопотал взыскание от того же Кравенца.

Как выяснил Тополев, их бугор стучал, как дятел в лесу: не только из-за сотрудничества ради УДО, но и потому, что ему это просто нравилось. Так, например, еще в декабре Киба прикипел к жилетке, сшитой себе Шиманским, которую попросил подарить ему, но тот отказался. В этот же вечер безрукавку отняли на вахте во время личного досмотра как запрещенную для носки. Воробьеву родители присылали вкусные конфеты из дома, и Киба, любивший их, частенько попрошайничал. Но после того, как по наводке бугра опера стали таскать Воробьева к себе и склонять к сотрудничеству, а попросту — стукачеству, он отказал Кибе в конфетах и других ништяках. После этого мусора на приемке передач и посылок стали вынимать эти вкусные конфеты и оставлять их себе.

Одиннадцатого января, в первый рабочий день в колонии, Переверзева не выпустили на промку. И в следующие два дня — тоже. Сережа поначалу впал в отчаяние, а потом собрался и побежал пробивать обстановку в поиске ответов на извечные вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?».

Двенадцатого января Тополева снова вызвали на вахту, на этот раз — зам по БОР. Он ожидал Гришу в своем кабинете вместе с Измаиловым. В комнате было сильно накурено и чувствовалось, что сидят они уже давно.

— Все плохо! — начал Карташев. — Надо тебя прятать…

— Предлагаем семерку, — присоединился Ильяс.

— Но это ждать минимум две недели, — подметил зам по БОР.

— А на это время на БМ или ШИЗО, — ответил ему Измаилов.

— Ферузу деньги уже не нужны, он на принцип пошел, — продолжил Карташев.

— Ты пойми: здесь тысяча триста отморозков, готовых разорвать тебя по первой же команде из СУСа, — стараясь быть максимально грозным, подчеркнул Ильяс Наильевич.

— Давайте я поговорю с Ферузом? — вдруг прервал их Тополев. — Только один на один.

— Он тебя побьет, — предположил Измаилов после недолгой паузы.

— А потом ты жалобу на нас напишешь, как ты умеешь! — почти утвердительно сказал Карташев.

— Зовите, зовите! Не напишу. Обещаю, — подтвердил Григорий и усмехнулся.

Зам по БОР поднял телефонную трубку и приказал:

— Приведите Феруза!

— Вы пока поговорите тут, а я пойду с узбеком перетру, — распорядился Карташев и вышел.

— Подумай еще раз! — предложил Ильяс после нескольких минут молчания. — Может, не стоит все-таки вам встречаться? Ты только скажи: мы быстро все переиграем.

— Стоит, — односложно ответил Гриша.

— У Феруза удар поставлен! Он каждый день грушу колотит. А еще частенько и на живых тренируется, когда надо разных идиотов проучить и морды им разукрасить.

— А в Бутырке воры рукоприкладство не приветствовали и даже наказывали за мордобой, — сказал Тополев и подмигнул оперативнику.

— Я смотрю, ты ничего не боишься? А зря! Я тебя сразу предупредить хочу, что на положенца по вашим понятиям руку поднимать запрещено…

— Это по вашим понятиям, Ильяс Наильевич! — перебил Гриша. — Именно что по вашим! Это вы тут живете с утра до вечера многие годы и сколько еще проторчите на этой зоне — одному Богу известно. А я здесь гость и понятия ваши не приемлю и не чту. Я по закону стараюсь жить, правда, не всегда это у меня получается, — сказал Григорий и хмыкнул.

— Ты это положенцу скажи перед тем, как он тебя бить начнет, чтобы посильнее разозлить его, — посоветовал Ильяс и снова нервно закурил.

Вернулся зам по БОР.

— Ну что, не передумал еще с Ферузом разговаривать? — спросил он.

— Нет, не передумал! Дайте мне уже с ним пообщаться! Если вы, менты, не можете разрулить плевую ситуацию, то хотя бы не мешайте мне сделать это самому!

— Иди, — разрешил Карташев. — Он тебя ждет в соседней комнате — в моем кабинете.

Гриша вышел в коридор. На мгновение остановился пред дверью зама по БОР, глубоко вздохнул, резко выдохнул и открыл дверь. На стуле сидел высокий мощный азиат с очень большим, как показалось Грише, круглым лицом. Ему было от силы лет двадцать пять. Увидев Тополева, он жестом пригласил его зайти и присесть напротив.

— Привет, Феруз! — прямо с порога поздоровался Григорий. — Мне тут сказали, что ты меня сейчас бить будешь. Я тогда очки сниму, а то они у меня в единственном экземпляре — жаль попортить.

— Садись пока, — тихо и довольно приветливо предложил главный блатной зоны. — Скажи мне, пожалуйста: кто такой положенец?

— Гарант понятийных прав и свобод контингента вверенной ему колонии, — бодренько сформулировал Гриша.

Феруз даже усмехнулся от удовольствия.

— Да-а, мне говорили, что ты мастак формулировать. Вот теперь я и лично в этом убедился! Ну что же, очень правильное слово ты подобрал: «гарант». Именно поэтому слово мое должно быть последним на зоне, иначе весь порядок нарушится — и начнется беспредел. Ты понимаешь?

— Конечно, понимаю, — поспешил ответить Григорий.

— А раз понимаешь, то почему прилюдно посмел унизить меня, да еще и перед братвой? Авторитет мой уронил! — более строго спросил положенец.

— Я в ваши игры, Феруз, не играю и всегда говорю то, что у меня на душе. А на душе неспокойно из-за несправедливости и подлости человеческой. Я имею в виду Меньших с его женушкой. Кстати, как там вопрос по ним? Не закрылся еще разве?

— Вопрос закрылся. Меньших Север наказал показательно, но не сильно. За это баба его обещала заяву не писать. Но все на тоненького прошло. Если бы Мага из Кавминвод не набрал и твои слова не подтвердил, могло все по-другому повернуться. Поэтому надо было подстраховаться твоими деньгами. За этим тебе Альянс и позвонил, чтобы слово мое передать, а ты его, да и меня, в неправильном свете выставил.

— Я оправдываться не хочу и не буду! Говорят, кто оправдывается, тот виноват. Поэтому скажу тебе так: тот, кто до меня несправедливые решения доносит, — мне враг и супостат, которому я буду давать отпор, чего бы мне это не стоило.

— Наслышан, наслышан от семейничка твоего по Бутырке. Челентано как про наш с тобой рамс услышал, так встал за тебя, как отец за сына. Кстати, «спасибо» просил тебе передать за грев на киче! Кофта твоя с носками спасли его. И жена его тоже дозвонилась, куда следует, после вашего разговора и помогла вытащить бедолагу к нам в СУС. Так что за нашего с тобой Нугзара прощаю я тебя.

— Слава Богу, что Нугзар в тепле и уюте! Хороший он человек, хоть и преступник. Привет ему передавай! Я нынче без трубы остался, поэтому позвонить ему не могу, но, как она появится, обязательно выйду с ним на связь.

— Хорошо, передам. Теперь давай один тонкий момент обсудим.

— Давай.

— Сам понимаешь, для ментов и братвы я тебя наказать должен, — сказал Феруз и пристально посмотрел на Гришу.

— Ты же знаешь, Феруз: бить я себя не дам! — весело, но жестко ответил Григорий.

— А я и не собираюсь! Мне надо только одно, чтобы ты сейчас ментам в соседней комнате подтвердил, что я тебя ударил два раза по лицу. Ну, и помалкивай о подробностях нашего с тобой разговора. Договорились?

— Заметано! — согласился без раздумий Гриша и протянул руку положенцу.

Тот посмотрел на своего визави и усмехнулся.

— Если бы не Нугзар… — произнес он, ухмыльнулся и протянул руку в ответ. Рукопожатие было крепким и долгим.

Гриша вернулся в кабинет Измаилова.

— Он тебя бил? — тут же спросил Ильяс.

— Да, — немного смутившись, ответил Тополев. — По лицу. Два раза.

— Чего-то ничего не видно, следов нет… Точно ударил? — внимательно рассматривая Гришу, переспросил Карташов.

— А вы что, хотели, чтобы он мне челюсть сломал или глаз выбил? — грубо ответил Тополев.

— Ну ладно, ладно. Договорились о чем-нибудь? — продолжил спрашивать зам по БОР.

— Да! Все нормально. Теперь все встало на свои места. Он рассказал мне всю историю с самого начала, и теперь весь пазл сошелся. Вопрос закрыт или скоро закроется. Жалоб не будет. На семерку ехать не надо.

— Раз так, иди на работу, — распорядился не до конца понимающий, что произошло, Карташов.

— Если что, мы тебя вызовем, — добавил от себя Измаилов.

Киба расстроился, что Грише не надо никуда уезжать. Естественно, он прекрасно знал все перипетии и даже сам советовал своему заместителю подобру-поздорову покинуть третью исправительную колонию. Он был уже не рад, что приблизил к себе Григория: во-первых, тот мешал ему расправляться с инакомыслящими в цеху, а во-вторых, стал превосходить своего учителя и в умении, и в знаниях, а это становилось неприемлемым и очень опасным. И действительно: Гриша каждую свободную минутку в бараке использовал для чтения в интернете литературы по кройке и шитью, а также ремонту швейных машинок. Если раньше электрики зоны были частыми гостями цеха из-за высокой аварийности, то теперь Григорий почти всегда справлялся с неисправностями в одиночку, что намного ускоряло процесс и уменьшало простои.

Сперва бугор даже радовался такому прогрессу в Гришиной учебе, но потом вдруг понял, что растить себе реального конкурента не в его интересах. Пошли грубые придирки и пустые замечания. Тополев распознал в изменившемся по отношению к нему поведении бугра быстро зреющий конфликт, поэтому решил перевестись в любой другой цех. И когда на работу пришел вольнонаемный мастер, Гриша первым делом обратился к нему за помощью.

— Николаич, помоги мне, пожалуйста! — начал Тополев. — Я хочу перевестись со швейки куда-нибудь.

— Я тебя понимаю, — ответил мастер, будучи в курсе непростой ситуации в цеху. — В пекарне место освободилось. Пойдешь?

— С удовольствием! — обрадовался Гриша.

Они быстрым шагом дошли до маленького кирпичного строения рядом со столовой. Внутри пекарни сидел замначальника по промке Бойко. Средних лет подполковник был лысоват и явно стеснялся своей проплешины, стараясь скрыть ее за коротким полубоксом. Его чисто выбритое лицо вечно сияло, как масляный блин, из-за жирной кожи, а манеры человека из самых низов, внезапно выбившегося в большие начальники, напоминали повадки дореволюционного торгаша средней руки в скобяной лавке или управляющего на барском дворе. Гриша еще ни разу не пересекался с ним так близко — это была их первая встреча.

Николаич вкратце обрисовал ситуацию и желание своего подчиненного перейти со швейки, но без подробностей.

— Скажите мне, пожалуйста, — я обещаю, что это останется между нами, — вы уходите из-за Кибы? — спросил Бойко.

— Владимир Евгеньевич, я ничего не боюсь и ни от кого не скрываю, что моя дальнейшая работа с Кибой может привести к конфликту, поэтому и прошу перевести меня куда-нибудь.

— Я слышал о конфликтной ситуации в вашем подразделении, но пока не могу убрать Кибу, потому что на нем все держится.

— Это ошибочная точка зрения. У нас появилось довольно много опытных специалистов, которые и без него могут спокойно выполнять план, а при определенных донастройках можно увеличить производительность труда в разы.

— Конкретно вы смогли бы возглавить швейный цех? — внимательно посмотрев на Тополева, спросил подполковник.

— Конечно, он может! — чуть ли не закричал Николаич. — Он зам Кибы, его там все уважают, и еще он оказался прекрасным раскройщиком!

— Да, смогу, — без особой радости ответил Гриша.

— Я попрошу вас пока не увольняться со швейки и не разглашать наш разговор. Думаю, мы с вами сработаемся.

— Спасибо, Владимир Евгеньевич! — поблагодарил Тополев и уже собрался уходить.

— А про какие вы донастройки говорили? Можете мне в письменном виде предоставить ваши соображения по оптимизации работы до завтрашнего вечера?

— Да, конечно. Я тогда через Николаича передам.

— Договорились. Идите работать. И молчком!

Киба вызвал Григория к себе, как только тот вернулся в швейный цех, и сказал, что ничего личного, но с сегодняшнего дня тот теперь работает за швейной машинкой. Выполнив дневной план, Гриша начал письменно излагать свое видение оптимизации производственных процессов. Помимо технических и логистических изменений, он упомянул и экономические. Будучи финансистом, быстро рассчитал себестоимость, исходя из полученных от мастеров и бугра данных, а также сумел сравнить ее с отпускной ценой на готовые изделия. Ввиду того, что зарплаты сотрудников швейного цеха были в среднем менее двух тысяч рублей, а фонд оплаты труда по своему весу в общих затратах был основным источником расходов, то такая низкая зарплата с точки зрения налогообложения была невыгодна колонии. Поэтому, приложив все расчеты, Григорий предложил выплачивать хотя бы по пятнадцать тысяч рублей плюс премии за перевыполнение плана — как дополнительный стимул для хороших работников. Это заключение было его роковой ошибкой: как оказалось, по бумагам примерно эту сумму и выплачивали работягам, хотя в кассе они получали меньше в десять раз, а разницу забирал себе Бойко.

Затем, разбираясь в тендерной документации по закупкам колонии, к которым дал ему доступ мало смыслящий в бумагах такого рода Николаич для выполнения задания Бойко, полученного в пекарне, Гриша обратил внимание, что в договорах часто присутствует одна и та же компания, на которой в основном и оседала большая часть прибыли. Этот факт он тоже отразил в своем отчете. К несчастью для Григория, генеральным директором и основным учредителем этой фирмы оказалась теща Бойко под своей девичьей фамилией. Но Гриша об этом узнал несколько позднее, когда смог через интернет пробить компанию. Неожиданно для самого себя Тополев раскрыл преступную схему заместителя начальника и ему же, не догадываясь ни о чем, ее же и доложил.

Вечером Григория вызвал к себе Шеин. Он, как обычно, долго переливал из пустого в порожнее, но обозначил в целом три основных направления: почему Гриша не хочет ехать на семерку; почему нужно перестать мешать Кибе; почему на швейке все должно быть спокойно. Выслушав начальника колонии и для приличия кивнув в знак согласия, Тополев в очередной раз понял, что Шеин то ли боится, то ли не хочет говорить прямо на сложные темы. Поэтому каждый их разговор заканчивался одной и той же фразой: «Подумайте сами, и вы все поймете».

***

Болеть в колонии оказалось намного тяжелее, чем в тюрьме. Гришу сильно продуло на промзоне во время ожидания съема[57], и он слег с высокой температурой. Сил пойти в медсанчасть и ждать там в очереди, чтобы получить хотя бы таблетку парацетамола, у него не было. Такой поход в минус двадцать пять мог запросто стоить ему воспаления легких, поэтому свой самостоятельно диагностированный бронхит Тополев решил лечить чаем с лимоном, медом и имбирем. На работу он, естественно, не вышел, а на следующий день не смог даже встать с кровати для выхода на проверку. К вечеру его бил сильный жар, а градусник, выпрошенный взаймы у завхоза тринадцатого отряда Кирюши, показывал больше тридцати девяти.

Матрешка, использовав весь свой шарм, очаровал медсестру в медсанчасти и выпросил у нее пачку слабеньких антибиотиков. С ними дело пошло на поправку, и на шестой день болезни Гриша уже смог снова приступить к работе, хотя был еще не вполне здоров.

Киба дал своему бывшему заместителю, несмотря на его высокую квалификацию, выполнять самую неблагодарную и элементарную работу, показывая тем самым всем своим подчиненным, что бывает с теми, кто идет против него. Гриша абсолютно спокойно на все реагировал и даже отчасти был благодарен бугру за то, что дал возможность отдохнуть после болезни на легком участке производства.

И снова посреди дня — вызов Шеина на разговор. В этот раз он, одетый в гражданское, стоял рядом с вахтой и общался со своим доверенным лицом, через которого занимался решением всех денежных вопросов с контингентом. Доверенным был заключенный Свиридов из двенадцатого барака. Они были знакомы еще по воле, и когда Свиридова посадили за мошенничество в особо крупном размере, он, естественно, оказался на зоне своего крестного. Не рискуя заводить материальные отношения с осужденными, Шеин решил включить в свой механизм по зарабатыванию денег близкого ему человека из числа заключенных. Лучшей кандидатуры на это место, естественно, не нашлось.

Свиридов решал абсолютно все вопросы в ИК-3, начиная с поощрений и заканчивая положительными характеристиками для суда за подписью начальника колонии. За каждую услугу был свой определенный тариф, который менялся в зависимости от трудности вопроса и личности просящего. Он также рассказывал своему покровителю все последние новости и слухи, в общем, держал его в курсе происходящего. Понятно, что Свиридова никто не смел трогать: ни блатные, ни мусора, — чем тот и пользовался. Он даже мог позволить себе ходить по территории лагеря с сотовым и открыто разговорить по нему. Для него не существовали режим и правила внутреннего распорядка: он был показательно неприкасаемым.

Шеин специально продемонстрировал Тополеву своего неформального решалу, чтобы тот сделал для себя вывод, через кого надо с ним договариваться.

— Что, вдруг скоропостижно заболели? — с вопроса начал беседу начальник колонии.

— У вас и поболеть нормально не дадут! Того и глядишь помрешь скоропостижно, — дерзко ответил Гриша.

— Вы все деньги выплатили Наташе? — как будто не заметив последней фразы, спросил Шеин.

— И не собирался, Алексей Валерьевич. Этот вопрос закрыт и обсуждению не подлежит, если только с прокурором по контролю за исполнительными учреждениями.

— На семерку не желаете уехать? — снова задал свой любимый вопрос начальник.

— Нет, не желаю. Здесь много дел осталось незаконченных.

— Еще раз услышу, что вы мешаете Кибе работать, то я покажу вам, что такое, когда тигр скалит зубы. Идите работать!

Когда Гриша вернулся на швейку и сел за свой рабочий стол, к нему подошел бугор и тихо спросил, можно ли его поздравить с официальным проигрышем. Тополев, еле сдерживая эмоции, ответил, что не очень понимает, о чем тот говорит. На этом их общение прекратилось совсем, а двадцать пятого января его не выпустили на промку, сославшись на то, что его рабочая карточка потеряна.

Каждый день в 8:15 он выходил на построение на плацу и каждый день, не услышав своей фамилии и поговорив с Николаичем, возвращался в отряд. Вскоре пошли слухи, что его уволили.

Почти каждый день в восьмой барак приходили дубаки[58], чтобы поймать Тополева на каком-либо нарушении и вкатить выговор. Однажды за полчаса до отбоя после команды дневального «готовимся ко сну» прибежал дубак Коля и попытался выписать выговоры всем, кто уже лежал в кровати, — якобы за нарушение распорядка дня. Всех спас отрядник Валера Иванов, который отстоял своих подопечных на вахте. В другой день появился лично ДПНК Кавалерист и зашел в ПВРку, где большинство членов отряда смотрели телевизор. Как обычно, многие были одеты не по форме: в майках и без бирок с фамилиями. Благодаря хорошему настроению капитана все отделались устными замечаниями.

В конце января начальник восьмого отряда вызвал Гришу в свой кабинет и попросил закрыть дверь.

— Ты понимаешь, что он не успокоится, пока тебя не засадит в ШИЗО или, того хуже, не столкнет лбами с блатными? — сходу спросил Валерий Викторович, имея в виду Шеина. — Ведь все эти проверки, шмоны через день и провокации — для того, чтобы тебя выловить. Я вообще не понимаю, как ты еще не попался!

— Я к этому готов, поэтому и не попадаюсь.

— Я понимаю, что сейчас скажу то, что ты уже наверняка не раз слышал. Тебе надо уехать на семерку. Там полгодика отсидишься, пока тут не уляжется, а там, глядишь, либо ты раньше освободишься, либо… Хозяйка сменится.

— Это серьезно — про Хозяйку? — тихо переспросил Григорий.

Валера закрыл глаза и медленно кивнул.

— Там, на семерке, реально работает и УДО, и статья 80[59], поэтому оттуда тебе будет намного проще уйти, чем отсюда. А в свете последних событий ты здесь до звонка, если никуда еще не вляпаешься.

— Хорошо. Допустим, я согласился. Но это же лечебно-исправительный лагерь, туда только наркоманов и алкоголиков берут. А я тут каким боком? Я же ни на того, ни на другого не похож!

— За это не беспокойся: этот момент я беру на себя. Ты, главное, дай согласие.

— Хорошо, я подумаю до завтра и дам ответ. Мне надо с родными посоветоваться.

Первым делом Гриша набрал Ларису Чувилеву и дословно передал разговор с отрядником. Его в первую очередь волновал вопрос, сможет ли она туда к нему ездить, так как ЛИУ-7 в поселке Рабочий Кирсановского района было еще на восемьдесят километров дальше от Москвы, чем ИК-3. Лариса все внимательно выслушала и не задумываясь сказала, что где будет сидеть Гриша, туда она и поедет. Конечно, лишнее расстояние пугало, но можно было, в конце концов, подумать и о поезде. Ее присутствие в районе новой колонии было обязательным, потому что только свободный человек мог договариваться с адвокатами, судьей и сотрудниками администрации, да и видеть знакомое женское лицо хотя бы раз в два-три месяца тоже было нелишним.

Первого февраля 2016 года Тополев под диктовку начальника отряда Иванова написал заявление с просьбой отправить его лечиться от алкоголизма в ЛИУ-7, и они вместе отнесли бумагу на вахту, где и зарегистрировали. Валерий Викторович не рискнул пускать столь важный момент на самотек и хотел лично убедиться, что процедура начата. Самое смешное, что с этого дня приходы дубаков с проверками прекратились и отряд спокойно выдохнул. Надо отдать должное жителям восьмого барака, которые сплотились как никогда, и никто даже словом не обмолвился, что все лишения, которые обрушились на их головы, связаны с Тополевым. Наоборот: каждый старался как-то поддержать опального соотрядника и предупредить его об опасности.

Через восемьдесят дней из управления приехала врач в форме лейтенанта ФСИН и вызвала Григория на беседу в медсанчасть. Это была симпатичная девушка лет двадцати пяти со светло-русыми волосами и короткой стрижкой под каре, и минимумом косметики на лице. Перед тем как пустить на территорию зоны, ее долго инструктировал Измаилов и лично проводил до места приема. В этот день, кроме Тополева, у нее было еще три претендента на отправку в лечебную колонию. Но по просьбе оперчасти она решила начать именно с него.

— Доброе утро! — поздоровался Гриша, войдя в медицинский кабинет. — Как такую красоту занесло на наши галеры?

— Здравствуйте, Тополев! — слегка смутившись, поприветствовала своего пациента лейтенант и жестом пригласила присесть напротив стола, за которым уже успела разложить бумаги и канцелярские принадлежности. — Меня зовут Дарья Николаевна, я сотрудник управления ФСИН по Тамбовской области и приехала для проведения выездной комиссии.

— Очень приятно! Меня зовут Григорий, — представился Тополев.

— Вы изъявили желание поехать в лечебно-исправительную колонию за получением профессиональной медицинской помощи. Это так?

— Абсолютно верно! — с задором молодого бычка, увидевшего перед собой красивую телочку, ответил Гриша.

— Это желание добровольное и осознанное? — продолжала идти по опроснику Дарья.

— Конечно! Меня вообще трудно заставить делать то, чего я не хочу.

— Вы наркоман или алкоголик? — немного смутившись от своего вопроса и не отрывая глаз от записей, спросила она.

— Ну, на наркомана я точно не похож, да и на алкоголика тоже, но наркотики я совсем не приемлю, а вот выпить иногда могу.

— Так от чего лечиться хотите — от алкоголизма? Мне надо крестик в вашей анкете поставить напротив нужного пункта.

— А можно написать, что от безответной любви? — заигрывая с лейтенантом, отшутился Гриша.

— Нельзя! — отвечая флиртом на флирт, кокетливо произнесла Даша. — Такого пункта в анкете нет.

— Тогда давайте напишем «от алкоголизма», — как будто расстроившись, подыграл Тополев.

— Отлично. С какого времени пьете?

— Это такой вопрос в анкете? — с любопытством отреагировал Григорий.

— Да. Хотите посмотреть?

— Нет, я вам верю! Красивые женщины в таких мелочах не обманывают. Только по-крупному!

Дарья улыбнулась и посмотрела на Гришу мягким, добрым взглядом.

— Давайте напишем с 1995 года. Как раз через год после свадьбы. Это будет правдоподобно.

— Хорошо. Как долго длятся ваши запои? — продолжила читать вопросы Дарья.

— Ну, это вообще никуда не годится! Не опросник, а сборник компромата какой-то, — шутливо негодуя, прокомментировал Гриша. — А как долго вообще эти запои могут длиться? Я человек в этих вопросах неопытный, поэтому прошу помощи зала.

— Недели две-три, — задумчиво произнесла лейтенант.

— Нет, это перебор для меня, я столько не выдержу в запое. Пишите неделю!

— Отлично. Следующий вопрос… Кто из ваших родственников пил?

— В каком смысле «пил»? Выпивал, бухал по-черному, валялся пьяным в канаве?

— Не знаю, тут написано просто «пил». Этот вопрос о плохой наследственности.

— А-а-а! Тогда пишите «отец». У меня, по словам моих родственников, вся плохая наследственность — от него.

— Когда был последний запой?

— Меня посадили в 2014 году. Значит, пишите, что в четырнадцатом.

— Ну что же, остальное я заполню за вас…

— Нет-нет, давайте вместе! Только самое интересное началось, а вы уже прощаться! — перебил Дарью Гриша.

— Ильяс Наильевич настоятельно рекомендовал мне ограничиться только этими вопросами, — кокетливо пояснила Даша.

— Ну, раз сам Ильяс Наильевич, тогда ладно! — одобрительно согласился Тополев.

— Тогда распишитесь, пожалуйста, здесь и здесь.

Гриша взял со стола ручку и поставил два размашистых автографа в указанных графах.

— Хочу вас обрадовать: я не вижу препятствий для удовлетворения вашего прошения. Конечно же, окончательное решение будет приниматься в управлении, но в вашем случае, я уверена, все будет нормально.

— Когда мне готовиться на этап?

— Я думаю, что месяца через полтора, не раньше. У вас не экстренный случай, поэтому процедура перевода пойдет по стандартному пути.

Они попрощались, и Дарья попросила пригласить следующего по списку. Им был Громов из двенадцатого отряда. Матвей Жмурин объявил его крысой за кражу продуктов из сугроба на улице и дал срок, чтобы из барака уйти по-хорошему. Громов испугался, что эта история может плохо для него закончиться, потому что крыс не любили нигде, и решился на «побег» на семерку.

По дороге из медсанчасти в отряд Григория окликнул дубак по кличке Скворец — здоровый парень, немного заплывший жиром, с тройным подбородком и развалистой походочкой, добряк по своей натуре и балагур по жизни. Гриша частенько обменивался с ним анекдотами и смешными историями.

— Григорий Викторович, подойдите, пожалуйста! — скомандовал Скворец.

— Приветствую! — приблизившись, поздоровался Гриша.

— Я слышал, что ты на работу больше не ходишь? Что случилось?

— Говорят, карточка моя рабочая куда-то запропастилась, хотя мы с тобой оба понимаем куда…

— Хочешь я тебя выведу на швейку прямо сейчас и этому Кибе по рогам настучу? — вполне серьезно и даже со злостью предложил дубак.

— Нет, уже не хочу! Я написал заявление на семерку и скоро уеду, поэтому, если можешь помочь, попроси, чтобы меня из списка работников совсем вычеркнули, а то я уже задолбался каждое утро на плац выходить и строиться, чтобы не услышать свою фамилию.

— Ладно, попробую. Жаль, конечно, что ты уезжаешь, с тобой было весело! — грустно констатировал Скворец.

— Не переживай! Как вашего начальника снимут, сразу вернусь, — улыбаясь, ответил Гриша, и они засмеялись.

Вечером Скворец лично зашел в восьмой отряд к Тополеву и сообщил, что теперь можно не выходить на развод по утрам и что он все-таки присунул дубинкой под дых Кибе — просто не смог удержаться, а тут такой повод.

***

Гришиного соседа по шконке снизу, полковника Герасимова, выпустили по УДО. Он оставил меньше года из своих двух с половиной[60]. Разведение цветов и ландшафтный дизайн, а главное — сто пятьдесят тысяч Шеину сделали свое дело. Провожали Леонидыча добрым словом, даже Вовка Алымов — местный отрядный дурачок — подошел к нему и прижался, крепко обняв, как внук обнимает дедушку, не желая отпускать, чтобы идти в детский садик. Сцена была умилительной до слез.

Вообще с появлением Вовки в восьмом отряде все стали более умиротворенными и терпимыми. Алымову было всего девятнадцать, но по умственному развитию он с трудом дотягивал до двенадцатилетнего ребенка. Низкого роста — не выше ста пятидесяти пяти сантиметров — с очень маленькой даже для его сложения головой, большими оттопыренными ушами и умилительной рожицей, низким, переходящим в бас голосом и добрым характером, он сразу стал «сыном полка» и громоотводом при любых конфликтах. Как большинство маленьких детей, он старался везде засунуть свой крохотный курносый нос и задать кучу вопросов по любому заинтересовавшему его поводу. С утра он ходил на промку в школу, где учителя пытались впихнуть в него хоть какие-то знания, а перед обедом возвращался в барак и, практически ничего не делая, умилял всех окружающих. При возникновении конфликтов Володя всегда старался быть в их эпицентре, после чего выяснение отношений медленно перетекало в смех, а потом и в гогот. При этом, что бы Алымов ни делал, что бы ни говорил и на чьей бы стороне в конфликте ни стоял, все превращалось в комедию и водевиль. В восьмом отряде даже появилось выражение «алымовщина» применительно к глупым фразам и дурацким поступкам Володи, да и других не особо сообразительных сидельцев.

Владимир был местным сельским жителем — продуктом любви двух алкашей, поэтому с раннего детства, кроме пьянок и запойных рож, ничего хорошего не видел. Наверное, именно поэтому он решился на воровство компьютера у своего одноклассника, который хвалился подаренной ему оргтехникой в школе. Такой роскоши Володины папа с мамой себе позволить, естественно, не могли, поэтому и так ущербный по жизни парень почувствовал себя ущемленным и решил взять свою жизнь в свои же руки. Рано утром, перед уроками, он залез на участок к однокласснику, дождался, когда тот вместе с родителями покинет дом, и проник внутрь. Взяв девятьсот пятьдесят рублей мелочью из копилки и золотое кольцо с трюмо, он схватил заветный системный блок с монитором и огородами убежал на свой приусадебный участок. По дороге он, естественно, потерял кольцо, а заветный комп поставил на время в сарае на полку с инструментами. После этого пошел в продуктовый магазин и накупил на всю украденную сумму мотыля и конфет.

Нашли его быстро, и именно по мелочи, оставленной в магазине. Заявление пострадавшие уже написали, поэтому делу быстро дали ход. И в течение трех месяцев Алымова осудили по статье 158 — воровство — и дали три с половиной года колонии общего режима. За время нахождения в СИЗО Володя успел наблатыкаться и, как мало окрепший ум, удариться в блатную романтику. Поэтому, будучи в карантине ИК-3, мечтал пойти на черную сторону и строить карьеру вора, но опытные в таких делах Измаилов и Карташов волевым решением распределили его в красный восьмой отряд, чем наверняка спасли парня от его же дури.

В местном Рассказовском суде продолжалась вакханалия со статьей 80 — о замене неотбытой части наказания более мягким видом наказания. Все основные козлы зоны — нарядчики, банщики, завхозы — подали ходатайство в суд по статье 80 при полной поддержке администрации колонии, и почти все одновременно получили отказ. Прокурор по надзору за исправительными учреждениями на одном из заседаний по видеоконференции просил передать остальным, что в статистике в графе «одобрено» по этой статье будет всегда стоять ноль.

В середине февраля большинство работяг из двенадцатого отряда перевели в восьмой, тем самым увеличив число жильцов в бараке до девяносто одного. Это объединение заметно усложнило быт и увеличило очереди к телефону на стене. На швейке из-за отставания в выполнении плана ввели вторую ночную смену, которая начиналась в девять вечера и заканчивалась в семь утра. Заманивали туда усиленным питанием и дневным ненормированным сном. Также увеличили норму выработки, но тем не менее достичь нужных показателей так и не удавалось. Бойко громко орал и запугивал всех штрафным изолятором. Потом решил сменить тактику и начал раздавать несбыточные обещания. Ему, правда, мало кто из опытных работников и старых сидельцев верил, памятуя истории с Лакостой и Мишей Лернером: первому пообещали убрать из его личного дела два штрафных изолятора за срочный ремонт сломавшихся станков и обманули, а второму за изготовление в ночное время после основной смены железных шкафов для комнаты свиданий тоже пообещали дать три дня отпуска и кинули.

Причем на Лакосте, штатном электрике зоны, вообще многое держалось. Например, в начале зимы от сильных морозов накрылись сразу обе трансформаторные подстанции, и в лагере наступили полная темнота и холод. Государственные ремонтные бригады двое суток трудились не покладая рук и не смогли понять, в чем же дело. Тогда Лакоста вызвался помочь и буквально за несколько часов вернул колонию из Средневековья в светлое будущее. После этого случая на любую аварию всегда вызывали только его, и он днем и ночью шел и чинил.

Лернер тоже был из разряда незаменимых и особо востребованных сотрудников сварочно-сборочного цеха, и тем не менее даже таких зубров посмели швырнуть[61] на обещанное. А что уж говорить про простых смертных, которых обмануть еще проще!

Сергей Пудальцов обратился в бухгалтерию колонии с заявлением о выдаче ему справки о реальной низкой зарплате, чтобы его жена смогла получить субсидию от государства как малоимущая. К нему пришел Бойко с охотничьим ружьем за спиной и сообщил, что готов перевести его на высокооплачиваемую работу, где его и похоронят. Порвал на его глазах заявление и посоветовал больше такими глупостями не заниматься.

Переверзев и Кикозашвили получили-таки зеленую бирку[62]. Шеин, как и обещал, отработал полученные деньги и перевел их в облегченные условия содержания. Сергей с Иосифом тут же подали ходатайство о перережиме в колонию-поселение и стали ждать новый ценник через личного порученца начальника Свиридова.

***

Одиннадцатого февраля Гришу вызвали в спецчасть колонии и дали расписаться в приказе об увольнении. В этот же день в ИК-3 начал работать интернет-магазин. Главным вопросом у всех зэков по поводу старта продаж был только один: будут ли сотрудники администрации воровать при выдаче товара и как много.

Матвея Жмурина начали крепить[63] все сильнее. Видимо, в Москве снова вспомнили о его существовании и решили напомнить ему о своем. Так за нахождение в семи метрах от барака во время выхода на завтрак ему дали семь суток ШИЗО; далее за двенадцать минут отсутствия на рабочем месте за сварочным станком — трое суток. Причем, когда он пояснил, что был у Лернера и получал рабочие перчатки, ему решили добавить еще семь суток — якобы за то, что взял себе больше, чем положенная одна пара. Опера заставили Мишу написать рапорт о краже. Лернер отказался, и тогда под угрозой увольнения опера убедили его под диктовку составить объяснительную, что Жмурина в его каптерке вообще не было, чтобы оправдать арест.

Сергея Пудальцова тоже не забывали и за то, что он вынес из столовой свою пайку хлеба, чтобы съесть ее на рабочем месте, арестовали на десять суток. А за трехминутный разговор со Жмуриным после вечерней проверки каждого из них отправили в ШИЗО на пять суток за отсутствие на рабочем месте более пятнадцати минут и нарушение локального режима.

Вова Дизель, он же Иванников, отважился написать заявление в ФСБ, где изложил факты продажи должностей в ИК-3. По заявлению начались проверки, и многих зэков и сотрудников таскали на допрос. Параллельно управление собственной безопасности ФСИН задержало таксиста, который привез в колонию гашиш в банке с медом, и зэка-получателя. Затем арестовали троих гражданских за вброс на зону телефонных трубок и наркотиков через контрольно-следовую полосу.

Проверки сменяли одна другую. Не успевало уехать ФСБ, приезжало УСБ, за ними — управа, затем — прокуратура и, наконец, Тамбовский уполномоченной по правам человека. Чтобы как-то отыграться на зэках за свои ошибки, начальник колонии распорядился все горшки с цветами в бараках выбросить на помойку. После вырубки деревьев в сентябре это был вторым ударом по экологии на зоне.

Двадцать третьего февраля в восьмой отряд с поздравлениями пришли Бойко и Шеин, собрали всех неработающих в ПВРке[64]. После праздничной части они в приказном порядке велели всем, кроме Гриши, писать заявления о приеме на швейку.

— Вас, Тополев, это не касается! — сказал Шеин. — У вас слишком слабое зрение для такой кропотливой работы.

— Вы никогда не будете работать на промке, пока я тут служу! — добавил Бойко с ожесточением в голосе.

Тем временем в швейном цеху был полный бедлам. Четыреста комплектов формы для охраны вернули с рекламацией, сто жилеток пришлось распарывать из-за брака. В итоге ночную смену отменили, но выработку оставили прежней.

В то время как промка жила своей тяжелой рабочей жизнью, в жилке продолжали играть в тюрьму. Дневального восьмого отряда Ваню Дейкина с погонялом Свекла объявили подвопросником за то, что он, находясь в тринадцатом во время обхода зоны заместителем начальника управления ФСИН Балакшиным, со страха, что его могут поймать в другом бараке, схватил аленку[65] и потащил ее в сторону мусорки. А когда Балакшин остановил его и спросил, является ли тот обиженным, потому что мусорные ведра носят только они, Свекла со страху подтвердил, что он петух. Вечером в восьмой пришли Кирюша с Камазом, подключили СУС к телефонной конференции и вынесли вердикт: подвопросник. Либо до восьмого марта внесет двадцать тысяч на общак, либо его опустят до обиженного.

В Кремле — пятом отряде — тоже учудили. Блатной и новенький решили сыграть в карты на жопу. В итоге оба отлучены от людского: блатной — за проигрыш и сохранение жопы, а новичок — за саму игру на такой несогласованный со смотрящим приз.

Правда, случались и справедливые моменты. Например, Тигран и Мишка из восьмого кинули своего соотрядника Жмулюкина на сигареты и кофе за то, что он отдал им свой лимит на передачку. За это их чуток поколотили в сушилке и заставили выполнить свое обещание, а в дополнение загрузили[66] на блок сигарет для фишки — сторожевого поста у окна.

Алик — бизнесмен из пятого отряда — купил Шеину за два с половиной миллиона рублей новый немецкий люксовый автомобиль взамен на должность завхоза медсанчасти, УДО и беззаботную жизнь. Его тут же перевели в восьмой отряд и запретили дубакам его трогать. Алексей Валерьевич то ли от дури, то ли от уверенности в своей безнаказанности оформил автомобиль на себя, чем тут же заинтересовал УСБ и ФСБ, которые временно отстранили его от должности и отправили в отпуск с начала марта до выяснения всех обстоятельств по делу.

Первого марта суд отказал Переверзеву в удовлетворении ходатайства о перережиме на колонию-поселение. Основная причина — отсутствие поощрений. Второго марта главному прихвостню оперчасти Улицкому поселок разрешили. Он очень радовался этому и уже начал было собираться в дорогу, как вечером пришла убийственная для него новость о том, что с марта вместо Пензы всех поселенцев снова повезут в Коми к гнусу и бензопиле «Дружба». Правда, ему повезло: потерпевшие по его делу подали апелляцию на решение суда и выиграли ее, поэтому он снова продолжил шестерить на старших офицеров вахты.

Улицкий вообще был очень интересной фигурой! Будучи талантливым мошенником, но очень ленивым человеком, он сумел с легкостью обмануть двух уважаемых в столице бизнесменов, продав им, якобы как собственник, одновременно одно и то же здание — универмаг «Москва» на Ленинском проспекте, но поленился навести о них более подробные справки. Когда афера раскрылась, Улицкий был уже далеко за границей со значительной суммой в иностранной валюте от обоих обманутых богатеев. Но ребята оказались не промах! Они практически молниеносно отреагировали: нашли обманщика за кордоном. Сотрудники их служб безопасности привезли уже успевшего расслабиться Улицкого обратно в Россию, забрали бо́льшую часть выплаченных за здание средств и сдали ментам.

Однако часть денег мошенник успел припрятать, да так, что ни один из олигархов со всеми своими связями и административным ресурсом найти не смогли. Поэтому вопрос о досрочном освобождении Улицкого четко контролировался потерпевшими и их мощными юридическими службами. К нему неоднократно организовывались подходы с разных сторон насчет возврата украденного, но Улицкий знал, ради чего рискует и сидит, поэтому был неумолимым и максимально стойким.

***

Пятого марта все, кто был вместе с Гришей на комиссии по переезду на семерку, уехали на этап, а он остался ждать дальше — неизвестно сколько.

Для Тополева с утратой последнего мобильника все разговоры с Ларисой и родными теперь были возможны только по «Зоне-телеком». Чувилева сообщила, что его бывший друг Валера Смирнов, он же Валерусик, активно названивает ей и просит о встрече. Задает много разных вопросов о Грише и его намерениях по досрочному освобождению, рассказывает про него разные гадости и всячески склоняет ее к изменению отношения к Григорию как минимум до нейтрального, а лучше всего — до полного разрыва их связи. Они оба не сговариваясь предположили, что это, скорее всего, происки первой жены, Оксаны, с которой дружит Валерусик, либо действия бывших партнеров Антона Животкова и Сергея Гнедкова, на которых теперь трудился Смирнов. Лариса поначалу пыталась уговорить Гришу, что ей стоит продолжить общаться с Валерой, но согласилась с тем, что сможет случайно проговориться и выдать лишнюю информацию, поэтому пообещала прекратить любые разговоры с вражеской стороной.

Как-то ночью Гриша по сотовому Матрешки дозвонился в СУС до Челентано. Тот обрадовался его звонку и долго с удовольствием рассказывал о последних новостях про их общих знакомых. Он сообщил, что когда уезжал на этап, то оставил Сашу Ткаченко смотрящим за общим хаты ноль-восемь и что тот все еще в Бутырке, ждет суда. Алладина выпустили по УДО, и первого марта он уже был дома. Вугар умер на свободе от инфаркта — пребывание в общей камере больше полугода сделало свое черное дело. Сам Нугзар переживал, что после освобождения его обязательно депортируют в Грузию и на долгие годы въезд в Россию для него будет закрыт, а на родине, конечно, куш уже не тот.

Иосиф Кикозашвили десятого марта все-таки прошел суд на поселок с двумя взысканиями и без единого поощрения. В приговоре судья даже написал: «За хитрость и предприимчивость». Ну, а реально — за 500 тысяч рублей напрямую, без посредников, служителю Фемиды. Эта новость просто ошеломила и добила Сережу Переверзева, которого при таком же раскладе прокатили десять дней назад. Он воспринял это как личную трагедию и неделю был мрачнее тучи.

Григорий, глядя на него, а также переварив полученную информацию о досрочном освобождении Алладина и перережиме Иосифа, тоже решил не сидеть сиднем и все-таки написал в прокуратуру две жалобы на полученное им взыскание за «разгон еврейского конгресса» и незаконное увольнение с работы, отправив их одиннадцатого марта закрытым письмом. Он знал, что в эти дни в колонии работала очередная комиссия, проверяющая выполнение закона о переписке осужденных, поэтому на этот раз его корреспонденция не вскрывалась и ушла адресату.

За два дня до заседания местного суда по делу об УДО Михаила Лернера выяснились жуткие подробности. Оказалось, что еще в конце прошлого года он договорился с приближенными к вахте зэками Чернозубовым — главным бугром промки — и Гришкиным — завхозом библиотеки и одновременно порученцем замполита колонии Пузина, что за три миллиона рублей его с тестем выпустят по УДО. Он взял эти деньги взаймы у знакомых под расписку и большие проценты и перевел на указанные решалами счета. Правда, тесть и одновременно подельник Лернера Вершинин ушел в январе, оставив[67] всего два месяца, а вот Мише не повезло: за несколько дней до суда ему объявили, что надо выплатить еще два миллиона и желательно до завтра, чтобы он гарантированно вышел. Выяснилось, что той трешки уже давно не было и что за эти деньги, в том числе, освободились условно-досрочно сами Чернозубов и Гришкин, а часть средств вообще оставили себе на жизнь. Естественно, Михаил Ильич в такие сжатые сроки не смог найти столь большую сумму и получил отказ в удовлетворении его ходатайства, или, как говорят зэки, «по бороде». В решении суда было целых пять листов о том, какой он положительный, замечательный и даже хороший, и всего один абзац с мнением прокурора, что он против, потому что это преждевременно.

Переверзева срочно вызвали на вахту, и он вернулся только через четыре часа, злой и несдержанно резкий.

— Ты представляешь, я узнал, почему меня не отпустили в поселок! — нервно прогуливаясь по локалке, сказал Сергей Тополеву. — Эта гадина Вова Дизель написал заяву в местное отделение ФСБ на Гришкина и Чернозубова о мошенничестве, взятках за решение вопросов о его трудоустройстве, за поощрения и зеленую бирку. Так он еще меня приписал в свидетели и потерпевшие! Без моего согласия! Даже не предупредил, сволочь такая! А теперь, после второй заявы от Лернера, они приехали и начали всех таскать на допросы. Вот и меня вызвали.

— А с чего ты взял, что тебя именно из-за этого не отпустили в поселок? — спросил Гриша.

— Так мне об этом Пузин лично сообщил, перед тем как я на допрос зашел. Так и сказал: «Ты уже в поселок не уехал, а будешь дальше жаловаться, то так до звонка и просидишь!»

— Ну и что же ты следаку сказал? — заинтригованный развитием событий, поинтересовался Григорий.

— По Гришкину и Чернозубову все понятно. Их уже задержали в Москве и колют на признательные. Теперь главное для Пузина и остальных ментов, чтобы их уши не вылезали, поэтому и показания надо давать, обличающие только зэков. Что, мол, администрация тут ни ухом ни рылом: все без их ведома происходило.

— Это тебе тоже Пузин велел так говорить?

— Естественно! Он пообещал, что мои поллимона, заплаченные за поселок, он зачтет при следующем суде на УДО или как восьмидесятую, если я все правильно скажу.

— А Володя Иванников с Мишей Лернером? Тоже такую же версию произошедшего будут гнать?

— Конечно! Им тоже домой хочется пораньше пойти, а не из ШИЗО, как Пудальцов со Жмуриным, не вылезать. Кстати, ты в курсе, что эти двое через прокуратуру отменили себе последнее ШИЗО? Ну, это когда их вместе застукали на промке после проверки за разговорами о политике. А Бойко за это влудили неполное служебное соответствие — как ответственному за колонию в тот момент.

— Значит, есть все-таки справедливость на белом свете? — мечтательно спросил сам себя Гриша.

— При чем тут справедливость? — гневно ответил Переверзев. — Просто Бойко совсем уже охамел со своим предпринимательским талантом на всем зарабатывать. Он с водителей фур, которые металл на промку привозят и забирают готовую продукцию, стал брать дань за въезд и выезд. Они, естественно, пожаловались, вот ему и прилетело! Не могут же его наказать за воровство? Вот и придумали красивую историю про торжество справедливости и законности.

— Кстати, про справедливость… Видел, к нам вчера ломового перевели из четвертого отряда? — перевел тему разговора на любимое Переверзевым обсуждение сплетен Григорий.

— Конечно! — обрадовался Сергей и приступил к рассказу. — Он проигрался в карты на тридцатку, затем свистнул в другом отряде мобильник прямо с зарядки и отдал в качестве уплаты долга. Это все вскрылось, его нахлобучили, и менты, чтобы спасти его, перевели к нам. Соболев его на тряпку поставил по требованию блатных.

— А я-то думаю, чего они сегодня приходили к нам в отряд и смотрели, как он полы драит…

— Они теперь постоянно приходить будут и присматривать за ним, чтобы он, не дай Бог, не отдыхал ни секунды. А почему ты про справедливость-то вспомнил относительно него?

— Да он вместе со мной одним этапом ехал в июле прошлого года. Так жал на черную педаль, так за блатную романтику агитировал, так стремился на черную сторону, что аж через ШИЗО после распределения туда попал. А теперь в красном отряде на тряпке трудится и с козлами чаек распивает. Мне кажется, справедливость восторжествовала.

— Кстати, завтра случайно не двадцать второе марта? — задумчиво спросил Сережа.

— А что?

— Завтра Кабан по звонку освобождается. Теперь овощи из столовой брать не сможем, да и дополнительное питание накрылось. Прощайте, вкусные супы и жареная картошка! — с грустью констатировал Переверзев.

Романов, он же Кабан, был семейником Тополева и Переверзева и, как давно сидящий в колонии и знающий все входы и выходы, постоянно снабжал их спертыми из столовой свеклой и капустой, картошкой и морковкой, репчатым луком и яйцами. Он мог легко договориться о нескольких пайках дополнительного питания и шикарно готовил на самодельной плитке, поэтому с его освобождением многие блага для Гриши с Сережей становились недоступными.

Жмулюкин и Писарьков были двумя пенсионерами в восьмом отряде. Первому приходила пенсия тринадцать тысяч рублей, и из нее в бухгалтерии колонии вычитали пятьдесят процентов за еду, одежду, электричество, отопление и воду, а остальное попадало на его лицевой счет, с которого он покупал в ларьке сигареты и продукты. Писарькову помог оформить пенсию Гриша — прямо из ИК-3, и ему сразу пришли за три месяца двадцать пять тысяч. Константиныч тут же прибежал к Тополеву с просьбой пойти с ним в бухгалтерию, чтобы тот, как умел, красиво поругался с ними, если они вдруг захотят снять с него половину. Когда они завалились к главному бухгалтеру колонии в кабинет, Гриша прямо с порога объяснил юридическим языком, что они не лохи и не позволят обирать их на двенадцать с половиной тысяч рублей.

Главбух внимательно выслушала, поманила Гришу к себе пальчиком и тихо спросила:

— Тысячу рублей мне на карту Сбербанка, и я с вас сниму всего три тысячи семьсот пятьдесят рублей за эти три месяца. Устраивает?

— А последующие приходы пенсионные как будут вычитаться? — так же тихо спросил Григорий.

— По тысяче двести пятьдесят с каждой пенсии и двести пятьдесят мне на карту. Согласны?

— Да! — не задумываясь, хором ответили Писарьков и Тополев.

Гриша продолжал писать ходатайства в суд всей красной стороне. Он делал это с удовольствием и от души. Времени у него было навалом, весь день смотреть телевизор быстро надоедало, поэтому он с радостью принимал заказы от мужиков и даже от обиженных. Ему было интересно читать их приговоры и каждый раз погружаться в тему преступления и наказания. Благодаря ему по УДО ушли пять человек, а в поселок уехали трое. Продолжал он также и вести свой дневник, в котором появились очередные записи.

«Девять месяцев на зоне — и ни одного поощрения. Сперва пытался честно заработать — облом, потом заработать плюс купить — тот же результат, затем купить — кинули так же. Наверное, надо просто ничего не делать для этого, и трупы врагов проплывут мимо».

«Новые расценки в ИК-3:

Дополнительное питание — 1 блок сигарет.

10 яиц — пачка «Парламента».

Стирка в бане постельного белья — 1–2 пачки.

Симка — 1000 руб.

Фонарик (кнопочный телефон) — 7000 руб.

Смартфон — от 13 000 руб.

Зарядка — от 3000 руб.

Вольнячка (тренировочный костюм) — от 1000 руб.

1 литр сгущенки из столовой — 500 руб.

Цены растут. Инфляция…»

***

В конце марта на плац колонии заехал белый грузовичок — мобильный кабинет флюорографии. Каждый год всем отбывающим наказание полагалось проходить эту процедуру для выявления туберкулеза. Матрешку подрядили найти желающего заполнять журнал регистрации, и он предложил эту работу Тополеву. Гриша с удовольствием согласился. Внутри кузова были небольшой стол и кресло, где он сидел и записывал каждого, кто приходил на флюшку.

Медсестра, обслуживавшая рентгеновский аппарат, была приятной и симпатичной дамой средних лет. Она работала в медсанчасти восьмой колонии особого режима и каждый год прикомандировывалась к этому грузовику, катаясь по всем лагерям области. Она любила поболтать в свободные минутки и с удовольствием рассказывала Грише разные увлекательные истории из жизни заключенных. Так он узнал, что парень на инвалидном кресле, который ехал с ним одним этапом, знаком ей уже много-много лет, и она встречалась с ним на всех зонах Тамбовщины: каждый раз садясь за разные преступления, он прошел долгий путь от общего режима до особого. Да и вообще она часто встречала одних и тех же персонажей, которые освобождались, клянясь, что завязали, и снова возвращались, как к себе домой.

Гриша проработал с ней четыре дня, пока через их кабинку не прошли все отряды колонии. Любопытно было наблюдать за сменяющими друг другом зэками, за их разнообразными, в зависимости от масти и возраста, наколками: у кого на всю спину, а у кого — и во весь рост, за качками, старающимися поразить или испугать своей мускулатурой окружающих, за блатными, которые отрицают УДО и все мероприятия, навязанные мусорами, кроме флюорографии.

Привели и жителей СУСа. Гриша обнялся с Нугзаром, пожал руку Ферузу, причем тот сделал это нарочито показательно — прямо на плацу, так, чтобы видели все, в том числе и администрация колонии. В общем, эти четыре дня пролетели как одно мгновение, доставив Тополеву кучу положительных эмоций и ускорив течение времени.

Тридцатого марта опер Пьяных по секрету сообщил Матрешке, что пришли Гришины документы из семерки. Банщик Боря Нестеров, которому Гриша писал ходатайства на УДО, в благодарность за это позвонил знакомым на семерку и договорился, чтобы Григория взяли на работу в тамошний гараж. Пообещал, что к нему придут в карантин и обо всем договорятся.

В ночь на первое апреля в восьмой отряд тайно проникли двое из третьего барака и изнасиловали обиженного Пузина в туалете. Ночной дневальный, испугавшись, не сообщил, куда следует, об этом инциденте оперативно, а рассказал только с утра завхозу — и то потому, что на месте преступления остались многочисленные следы. Соболев тут же побежал на вахту, и еще до завтрака оба насильника были схвачены и отправлены в ШИЗО, а трусливого дневального уволили и поставили на тряпку.

Шеин после месячного отпуска взял больничный и не появлялся в колонии. Поговаривали, что против него заведено уголовное дело и скоро его посадят. Бойко пришел на швейку и признал, что был неправ в своем чересчур жестком поведении. Он спросил у работяг, почему никто не хочет работать. Пообещал всем поощрения и послабления. Как предсказывал ему Тополев еще в начале января, все так и произошло.

Первого апреля Матрешка сообщил Грише, что на четвертое его заказали на этап. Тополев созвонился с Ларисой и сообщил ей эту радостную весть. Она как раз хотела приехать к нему на короткое свидание в этот день, поэтому встречу пришлось отложить.