У Бреста, маленького, почти целиком еврейского городка на границе с Польшей, удивительная история. Он так часто менял подданство, что сам запутался. Трудно упомнить, кто пришел первым: Ярослав Мудрый или Болеслав Храбрый, но они перетягивали мыс между Бугом и Мухавцом, как канат на сельских гульбищах, где мерились силой удалые витязи. После на ристалище пожаловали новые персонажи, среди них Конрад Мазовецкий и Данила Галицкий, не обошлось и без тевтонских рыцарей, коих прогнали польский Ягайло и литовский Витовт. Ордынцы тоже угостились на землях Берестия, в частности крымский хан Менгли-Гирей. И еще многие и многие поколения Сигизмундовичей и Рюриковичей поливали кровью сей лакомый кусочек земли. Во время Северной войны сюда, на территорию тогдашней Речи Посполитой, снова зашла русская армия, но уже на следующий год шведы выгнали Петра Первого, шумно и разорительно заняли Брест-Литовский, и после них еще целых сто лет не утихали войны, голод, эпидемии, город разрушался, жители разбегались, если попросту не вымирали. Однако старая цитадель угнездилась на очень выгодном месте, поэтому поселение снова стало расти, превратилось в главный речной порт на Западном Буге, обзавелось суконной фабрикой и винокуренным заводом, лавками и синагогами. Под самый конец правления Екатерины Великой Брест снова заграбастала Российская империя.

Век девятнадцатый не улыбался городку, а скалился на него: опустошительные пожары, польские грабежи, бессчетные войны. Здесь, на опорном пункте западной границы империи, требовалась могучая крепость, и ее даже начали строить, но замыслу помешал Наполеон. В битвах Отечественной войны двенадцатого года генерал Тормасов и генерал-майор Щербатов покрыли себя беспримерной воинской славой, заставив французов покинуть брестскую землю. По окончании войны власти все же решили достроить крепость, и ее фортификации практически уничтожили прежний, просуществовавший более половины тысячелетия город с ратушей и замком, сосновыми срубами и остатками древнего детинца. Зато теперь у берестян появился герб: составленные кругом серебряные щиты, над ними крепостной штандарт с двуглавым орлом, а поверху прохаживается огромный зубр – геральдический знак Гродненской губернии. Под крылом огромной империи народ наконец получил передышку от бесконечных набегов, но их уездный городок был только бледной копией того цветущего, тороватого и хвастливого мяста Речи Посполитой, что некогда раскинулся в междуречье Мухавца и Буга.

Время и Буг текли по земле с пользой: в прошлом столетии Брест-Литовский опять нарастил жирок: каменное жилье, две ежегодные ярмарки, корчма, харчевни, постоялые дворы и заезжие дома. В конце века к нему протянула полосатую руку железная дорога, а вместе с ней и электрические провода. И снова империалистическая война опрокинула его на лопатки. Во время отступления российское командование решило не защищать крепость, а эвакуировать и подорвать ее. Вагоны отдали войскам для их немирных грузов, беженцев отправили пешком, для многих эта дорога стала последней и никуда не привела. Тем временем война собирала свою кроваво-огненную жатву: на воздух взлетели склады, мосты, форты, пороховые погреба и казармы. Брест оказался зажат двумя кольцами пылающих укреплений и практически весь выгорел. Свидетели тех событий писали, что огонь жрал не только город и окрестность, «даже отдельные торчавшие на кладбище кресты были охвачены пламенем и горели в виде факелов»[26].

Пришедшая на смену империи Страна Советов быстренько подписала именно в Брест-Литовске долгожданный мир и отдала город независимой Украине, которая назначила его центром Холмского губернского староства и стала называть по-старинному – Берестье. Впрочем, это длилось недолго: уже через год, в девятнадцатом, вернулись поляки, еще через полтора – красные и потом снова поляки, но на этот раз уже не Речь Посполитая, а Польская Республика, которая и закрепилась согласно букве Рижского договора. Теперь многострадальное поселение называлось Брест-над-Бугом, и в него потекли беженцы вместе с иноземной заразой, клопами, вшами и пустыми карманами. Власти в первую очередь ремонтировали бани и требовали от каждого жителя справку, что он мылся не менее двух раз в месяц. Непослушных грязнуль наказывали штрафами и парили насильно, но это мало помогало, потому что те ютились в подвалах, землянках, шалашах и палатках, так что скверна быстро отвоевывала свое назад. Все двадцать лет межвоенной Польши восстанавливались улицы и здания, но в сентябре тридцать девятого года немецкий моторизованный корпус занял сначала город, а через три дня и крепость, чтобы… сразу передать танковой бригаде Красной армии. По реке Западный Буг пролегла советско-германская государственная граница, Брест стал центром новообразованной области Белорусской Советской Республики. Именно туда в мае сорокового прибыл для прохождения обязательной воинской службы улыбчивый, по-цирковому ловкий, острый на язык, стремительный во всех поступках Ким Степанович Чумков восемнадцати с половиной лет от роду.

Новобранцы набирались как лесные ягоды – со всех кустов в одну корзину. Попадалась и шпана, и подлизы, и драчуны, и безответные агнцы, и куркули, не делившиеся домашними харчами, и ядреные комсомольцы, не знавшие нормальных слов, а только плакатные лозунги, и интеллигентные очкарики с книжками под подушкой, и вчерашние оборванцы, метившие все подряд плевками, как дворовые псы. Необъятная страна поставляла мясо самых разных сортов. Их помещали в казармах и от души муштровали, хоть никто и не полагал, что военная наука может пригодиться, потому что граница теперь проходила с немцами, а с Германией у СССР заключен мир на все времена.

Через неделю все перезнакомились и уже хлопали друг друга по плечу вместо приветствия. Никто не скрывал, из какого он ряда: калашного или завалящего. Ким тоже рассказал про отца, про квартиру в Москве, про цирк и про красавицу-невесту. Ну, может быть, приукрасил самую малость. Ясину фотокарточку тоже показал на случай недоверия, чтобы однополчане сами увидели и завистливо повздыхали. Кривоносый боксер Серега из Кемерова стал ему другом номер один, а долговязый Костян из Караганды – другом номер два.

Рядовому Чумкову, как спортсмену и гимнасту, легко давалась всякая физическая ерунда, и еще оставались силы нарушать устав – бегать за водкой для офицеров. Иногда старшины приглашали его за стол, потому что все уже знали, чьих он будет и где, с кем, когда служил уважаемый батюшка. Ким так и говорил – «батюшка» – и делал при этом умильную гримаску, как пушкинский Балда перед попом.

Восемнадцать – такое славное число, что не хотелось много думать, только делать, трогать, пробовать, начинать. Вот они не думали, а, пользуясь добротой взводного, просто гужбанили после отбоя, соревновались в лазании через забор и дальше – на дерево или на второй этаж какого-то девчачьего общежития, то ли учительского, то ли швейного. Ну и что, если застукают? Дадут наряд, а Киму и два не страшны, и три…

…Проснулся он оттого, что не мог дышать, что-то мешало, тягучее и тяжелое, с запахом полыни и невозможной чистоты. Он выпутался из чьих-то конечностей, с удивлением заметил, что они белые, мягкие, как суфле, и очень красивые. Комната была незнакомой, совсем не солдатской: вышивка на стене, кружевная занавеска на окошке. Рядом с ним спала девушка нездешней красы: русалка, белокурая фея, Брунгильда, рожденная из пены Венера. Профиль казался нарисованным на подсиненной наволочке, кожа – розовым лепестком, губы – прозрачным рахат-лукумом из ларька с восточными сладостями. Льняные волосы густо разметались по постели, одна грудь спряталась под простыней, а вторая любопытно высунулась, дразня ярко-розовым соском. Ким полюбовался, потом осторожно потряс за плечо.

– Доброе утро, Олеся. – Он сам не знал, откуда выскочило это имя.

– Ды яшчэ ж ноч[27]. – Брунгильде достался очень мелодичный голос, она как будто пела каждый слог.

– Я… хм…

– Голова болиц? Гэто не бяда.

На самом деле у него не болела голова, что очень странно – выпили-то вчера ого-го.

Она потянулась, не торопясь откинула покрывало, бесстыдно обозрела его голое тело, без спешки встала в полный рост. Тело Брунгильды светилось лунным камнем, бедра плавно покачивались, колыша золотой цветок посередине. Ким застыл. Простыня непроизвольно поднялась где положено. Он не смел признаться, что обеспамятел, что не ведал, как сюда попал и что спьяну вытворял. До такой степени потерять лицо – это хуже смерти.

Происходящему имелось и удобоваримое объяснение: эта комнатка вместе с Брунгильдой ему просто снится, он сейчас проснется в казарме и побежит на зарядку… Обидно… Совсем не хотелось, чтобы все обернулось только сном, мечталось о продолжении.

– Олеся? – Он еще раз попробовал имя на вкус. Неужели не ошибся?

– Что, милок? Сейчас рассольчику плесну.

Она принесла глиняный жбан с чем-то острым и безумно вкусным. Он выпил, вытер губы и несмело взял ее за руку.

– Иди ко мне. – Не выговорил, а прошептал.

Она рассмеялась, поставила пустой жбан на табурет рядом с лампой и толстой старинной книгой, легла к нему, навалилась, придавив сладкой тяжестью горячего тела. Он обхватил ее за талию, начал мять упругие ягодицы, бедра, томные бока. Олеся подалась кверху, теперь ему в лицо упирались ее тяжелые груди. Один сосок попал в рот, затвердел, по комнате проплыл низкий чувственный стон такого тембра, что все рассуждения, догадки и соображения мигом спрятались под лежанку. Он старательно обцеловал ее от подбородка до пупка, поигрался с золотым пушком и понял, что больше не сможет терпеть. Ее тело приняло его как долгожданный и драгоценный подарок, обрадовалось, как иссохшее поле летнему ливню, задрожало, как крепкая парусина под ветром, объяло жадным ртом, чтобы выпить до дна, затянуло паутиной, чтобы не отпускать. Он колотился внутри нее с жаром юродивого, и каждый удар приносил головокружительное счастье, потом барахтался в пучине, не имея сил для очередного вдоха, но, вместо того чтобы утонуть, воспарял в когтях могучей орлицы над пеной водоворотов и хотел снова в эту стихию, она звала его, он снова нырял и снова тонул. Это длилось целую вечность или Киму так только показалось, но, когда все закончилось, он страшно пожалел и захотел непременно повторить.

– Куда ты, глупенький? – Брунгильда ласково отняла его руку от своего живота, почти отлепила.

Действительно, куда это он? Никаких сил нет, тело пустое и счастливое.

Она надела льняной балахон с вышивкой, охнула дверью и выплыла из комнаты. До Кима донеслись голоса. Получалось, они в доме не одни, его видели другие люди, возможно ее родня. Эта мысль испугала, а следом подкралась и другая, еще хуже: Яся! Как он посмел изменить ей? Они ведь скоро поженятся. Наверное, придется ей все рассказать, не жить же с пятном. Или не стоит? Скрыть, как срамной сон, спрятать, чтобы она никогда не узнала. Ну напился, потерял голову, с кем не бывало?.. Как это – с кем? С ним самим никогда такого не бывало, с Кимом Чумковым.

Брунгильда вернулась, повязанная пестрым фартуком, принесла шипящую сковороду, поставила на подоконник, жестом пригласила его присесть на сундук. Из большущего серединного кармана она вытащила ложку, протянула. Ким вылез из постели, поискал одежду, но не нашел.

– Я постирала. – Она коротко хохотнула, он понял, что лучше не спрашивать зачем.

Ким обвязал бедра все той же многострадальной простыней и уселся на табурет, есть хотелось зверски. На него уставились желтые глаза яичницы между крупных конопушек домашней колбасы. Через минуту рядом появились ломоть хлеба и крынка с топленым маслом.

– Кушай на здоровье. Я к вечарыне вареников наляпаю. – Брунгильда присела рядом на дородный сундук и любовно смотрела, как он ел. На лице читалось удовлетворение. Так охотники глядят на добычу или московские старушки на продуктовый паек с гречкой, колбаской и конфетками.

– А… Я не уверен, что нас сегодня не оставят в казарме.

– Не трухай. Мой батька там заведовает. Отпустят тебя, солдатик.

– Твой отец? Олеся, ты уверена… – Мысли становились все жутче. Ее отец уже в курсе их баловства и даже готов посодействовать увольнительной. И не ради простого свидания, а для постельных утех! Куда же он попал?

– А… Твои родители дома… сейчас?

Может быть, лучше сразу все расставить по местам, поговорить по-мужски?

– Это хата моей сестры. – Олеся задорно рассмеялась. – Ты что удумал? Что я тебя приведу до мамки с батькой?

– Сестра… сестра дома?

– Ага, дома. Спать ляжет. Она в ночную ходит, а я за детками гляжу. Зять у остроге, а свекроука хвараэ.

Картина несколько прояснилась, Ким чуть успокоился и принялся снова разглядывать Олесю. Она была статной, фигуристой, очень славянской: круглый подбородок, широкое, мягкое лицо, нечеткий нос. Огромные круглые глаза цвета крыльев июньской стрекозы, прозрачные, рассеянные, все время убегали то в угол, то за окошко, вроде бы вот-вот получится в них заглянуть, а нет, опять выпрыгнули из сачка. Почему-то Киму казалось, что ее глаза скажут больше, чем слова.

– Ну я пойду тогда? – Он понимал, что голым далеко не уйдет, вроде как он попал в плен.

– Зачем? Оставайся у меня до вечора, седня ж выходны.

– Нет, меня товарищи потеряли.

– Да прям уж! – Она усмехнулась.

Получалось, что сослуживцы знали, где он и с кем. Это плохо, аморально. Надо как-то объясниться, не оправдаться, а расставить все по местам. Он еще раз ощупал глазами маленькую комнатенку: низкий бревенчатый потолок, сундук, лежанка. При взгляде на нее внизу живота стало щекотно, как будто кто-то ворошил стебельком не до конца угасший костерок, отодвигал прогоревшие головешки и возрождал к жизни притихшие угольки. Он постарался подумать о Ярославе, об их будущей чистой и честной жизни. Брунгильда медленно поднялась, вышла и через некоторое время вернулась с мокрым свертком.

– Вот твоя одежа. Если приспичило, то идзи. – Она смотрела насмешливо, июньские стрекозы мерцали невозможно прекрасными крыльями. От нее пахло ванилью и молодым здоровым телом, чистым, как синеокие озера, сильным, как дремучая энергия леса. Рука с простеньким бирюзовым колечком взялась за ворот, развязала тесемки. – Отвернись, я пераапранацца[28] стану.

Ким отвернулся, хмыкнул и неожиданно для себя самого снова повернулся, уставился на молочную белизну ее тела.

– А зачем отворачиваться? Я же уже все видел?

– Тады идзи сюды. – Олеся протянула руки, он не посмел отказаться, встал, уронил ненужную простыню. Они долго целовались, гладили друг друга, но утащить себя на лежанку она не позволила. – Сестра спит, а бабка не. И… довольно уж баловства. Увечары прыйдзеш, – сказала и наконец посмотрела ему прямо в глаза: не с вопросом, а приказывая.

– Конечно, приду, – прохрипел он.

– А теперь вжик в окошко. И чтобы тихо.

Он натянул мокрые штаны, гимнастерку, обнял сапоги и сиганул за подоконник мимо горшков с геранью. До части бежал оглядываясь. Едва рассвело, до побудки оставалось больше часа. По дороге вспомнилось, что он сегодня в увольнительной. Получалось, Олеся все знала, и это пугало.

Весь день Ким клял себя распоследними словами: мямля, фавн, изменник. Он старался думать о Ясе, но перед глазами почему-то вставала мраморная красота Брунгильды. Вечером он стоял перед домиком ее сестры на запущенной улочке за мостом.

– Нашел-таки? – Она подкралась с другой стороны забора, дышала через живую ширму жимолости.

– Что нашел?

– Домик.

– А ты думала, я заблужусь? – Его развеселило такое простодушие. После Москвы потеряться в Бресте стало бы самым смешным анекдотом.

Тонкий огонек свечи провел его через горницу, Ким сумел разглядеть непритязательный быт – лавки, струганый стол, потрескавшуюся печь. Они снова оказались в той же бледной комнатушке с лежанкой, которая вскоре окрасилась всеми цветами радуги, заиграла самоцветами, затопилась расплавленным золотом и серебром.

– Мы скоро отбываем на другую заставу, – шепнул Ким и не соврал: их действительно собирались передислоцировать в Каменец. – Навряд ли теперь увидимся.

– Конечно, свидемся, глупенький. – Она дотронулась прохладным пальцем до его римского носа, провела по губам, будто запрещая им произносить вслух неудобные слова.

Он крепко ее поцеловал, а потом вылез в окошко. Олеся задумчиво заплетала косу, не удерживала и ни о чем не спрашивала.

Вот и все, это приключение позади. Парни отнеслись к отсутствию с пониманием, начальство не застукало, а от Яси он сумеет скрыть. На днях их увезут отсюда и – aufwiedersehen, фрейлейн Брунгильда.

Поначалу представлялось, что Каменец помог. Солдатские будни утащили в свой омут, не находилось времени черкнуть пару слов домашним или невесте. Ким старался, хотел выложиться не столько перед командирами, сколько перед самим собой, будто это могло замазать оплошность, случку, амурный грешок. Он показал себя достойным сыном бравого офицера Степана Гавриловича Чумкова, отличником боевой и политической подготовки, но в первое же увольнение почему-то вышел из автобуса в Бресте и уже через полчаса с букетиком черемухи и кульком конфет стоял перед домиком Брунгильдиной сестры.

– Здрас-сьте. – К нему вышла не Олеся, а очень похожая на нее женщина постарше. Она говорила по-русски чисто, и голос оказался совсем другим, писклявым. – Олеси нет. Она дома.

– Простите, я не знаю адреса, но могу подождать.

– Ну зачем же? Если у вас дело, то … – Она обрисовала маршрут и махнула рукой в центр города, откуда он только что пришел.

– Спасибо.

Ким знал, что не надо никуда идти, что надо купить билет в кино, посмотреть очередной фильм, потом найти столовую почище, наесться вареников, сесть на автобус и уехать на каменецкую заставу. Насовсем. Но ноги почему-то старательно перебирали старую брестскую брусчатку совсем в другую сторону, за плечами оставались палисадники с мальвой и аккуратными лунками, миловидные старушки в беленьких платочках и солнечные пятна посреди мостовых. Он постучал в квартиру короткой небрежной двойкой – короткий и длинный. Она открыла сразу, как будто ждала.

– Проходи.

– Ты одна?

– Нет, мамка дома.

– Может, пойдем погуляем?

– Не, мне утюжить… Подожди, потом пойдем.

Он хотел сказать, что дождется ее на улице, просто посидит на лавочке или погуляет, но почему-то прошел, разулся, почаевничал с мамой, рассказал все о себе, о семье, о службе. К вечеру они вышли на улицу, Олеся прихватила с собой холщовую сумку с вещами, он галантно взял тяжесть и потащил к домику сестры.

– Ты пожди на улице. Как Улита уйдет на службу, можа заходить.

Он послушался, как дрессированный пес. Сестра ушла из дома через два часа, а еще через десять минут он уже месил живое тесто ее грудей, тонул в волосах, радовался, что все получилось.

Про тот раз Ким точно решил, что это последний. И снова через две недели стонал и рыдал, зарывшись головой в полную, нежную, как свежее суфле, шею, искал ответа в глазах цвета крыльев июньской стрекозы и не находил его. А потом Олеся сама к нему приехала, и они бродили вдоль ручья, между пней с обручальными кольцами годов, разговаривали о его службе, о Москве, о том, что ей пора учиться, да не выбрала еще, куда податься. Он простил себе первый раз, и второй, и даже последний, потому что тот оказался просто очередным. Между ними не просквозило имя Ярослава, не встала каменной стеной красавица Москва, не погрозил пальцем полковник Чумков. Ким считал, что наваждение исчезнет, как только он окажется вдали от Брунгильды с ее ведьминскими волосами и мелодичным голосом. Здесь хозяйничала она, от ее чар никуда не скрыться и не убежать, надо просто ждать, пока длинные километры ослабят ее власть.

В самом конце лета Олеся снова приехала на заставу. Они стояли за воротами в пятнистой тени полумертвого осокоря.

– Я все чакаю, когда ты объявишь. – Она прищурилась, в белесых ресницах запуталась едва заметная паутинка, которая совсем не мешала сводить его с ума. Ким хотел ее прямо здесь и сейчас, под кустом, в канаве, в пустой казарме. Ну точно колдунья!

– О чем объявлю?

– Про нас. – Она счастливо улыбнулась, как мать, увидевшая, что ее несмышленыш сынок наконец-то научился держать правильно ложечку с кашей.

– О нас? Что именно?

– Что мы поженимся, дурашка!

Ким зажмурился. Зазвенело сначала в ушах, потом в груди, как будто сорвался с колокольни и с тяжелым звоном рухнул многотонный колокол.

– К-как поженимся? Разве я что-то такое говорил?

– А как же? В самый наиперший раз. Казал, мол, как тебя убачыу, так и порешил, что то судьба. Или ты думашь, чтобы я стала распутничать запросто так?

– Прости… прости, ради бога, я ничего такого не помню и… и не имел в виду.

– Как это «не имел в виду»? А навошто приходиу тады? Навошто кувыркался, кали «не имел в виду»? Дадому мне заходиу, с мамкой гутарыу?

Действительно, зачем? Ветер-озорник надавал подзатыльников верхушкам леса и поднял несерьезную тучку пыли из продольной канавы. Разворчался старый ворон, что-то с металлическим лязгом упало за забором.

– Но… я не планировал в самом деле… Я не могу, у меня есть обязательства. Ты вовсе не так меня поняла. И я тебя, выходит, тоже.

– Нет, милок, я тебя зараз зразумела. Женюсь, от слова не отступлю. Я солдат, казау, и сын солдата.

Вот сейчас придется сказать все без реверансов, пусть некрасиво, грязно, но дальше тянуть уже никак.

– Олеся, прости меня. Я думал, это просто так, скажем для взаимного удовольствия. Я не планировал соединять с тобой свою жизнь. Прости еще раз. У меня… у меня есть невеста.

Он думал, что она даст пощечину, заплачет, отвернется или обматерит. Это все он принял бы с покорностью или даже с благодарностью. Но Олеся посмотрела прямо в глаза, и он увидел в них не стрекозьи крылышки, а мертвенную болотную муть, завораживающую, непроходимую. Ее коса растрепалась на ветру, белые руки-лебеди расплели ее, распустили по колыхавшейся груди льняной сноп, пальцы перебирали локоны, тонули в них и выныривали наружу, потом снова погружались внутрь и снова выплывали.

– Разве не радовала я тебя жаркими ночами? Разве плохо тебе со мной?

Она говорила нараспев, как всегда. Его тело резонировало от ее голоса, впадало в забытье, не слушалось. Морок поднимался от колен, забирал в плен бедра и бессовестно потешался в паху, переворачивал все вверх дном, делая важное неважным. Она гипнотизировала его своими волосами, покачиванием, болотными глазами. Ким мельком подумал, что воспоминания об их близости останутся навсегда, слишком уж волшебными выходили свидания.

– Что ты, я тебе благодарен, но прости… Ты… с тобой… яркие, незабываемые мгновения. Но… но я предназначен для другого.

– Никто не ведае, для чего нарадиусе. Разве ты не хочешь оставить мене для себе насовсем, чтобы кажна ночь была для нас двоих, год за годом? Разве это плохо?

– Нет, это неплохо… конечно… даже… почти… Но я не могу.

– Почему не можешь? Что мешаэ?

Он задумался: что мешало? Ярослава, мать с отцом, приятели, цирк? Нет, не они. Он просто не любил Олесю, его тянуло к беломраморному телу, к ее постели, но не более. Это хорошо не для жены, а для любовницы.

– Но… но я не люблю тебя, прости.

– Да глупости. – Олеся снова не обиделась. – Мужья да жены редко друг друга любяць. Это на полгодика, много – на год. Потом просто живуц разам, тому што так атрымалося[29]. И спят разам.

Может быть, она права. Ким догадывался, что для многих брак не больше чем обязанность, не как у его родителей. Но он хотел именно как у отца с матерью, раз и навсегда. И чтобы огонь не потухал, и чтобы оставлять самый сладкий кусок, и чтобы подушку взбивать перед сном, и чтобы муж жаловался жене на службу, а она слушала про невзгоды и гладила по плечу, утешала, и чтобы жена складывала мужу на колени усталые ноги, а он нежно и с намеком их массировал. Но выгорит ли у него с Ярославой именно так? А с Брунгильдой?

– Я не берусь судить за всех, могу говорить только за себя. Я не стану к тебе свататься, Олеся, прости. Это вопрос решенный. – Он повернулся, чтобы вернуться к себе.

– Нет, милок, это ты прости. Ты меня бесчестил перед городом, Брест не Москва, у нас усе на виду. Коли не женишься, мене осмеют и батьке от того позору некуда будэ деваться. Ты ж у комсомоле? А батька твой, поди, партейный? Так вот: я жалобу напишу, а еще на собрание приду и всем пожалюсь, как ты девку споганил и жениться отказываешься. Поглядим, какой он будэ тады генерал. – Она рассмеялась, блеснув жемчугами зубов, и добавила: – Я не завалящая, не подзаборная, мой батька тоже пограничник, майор, медаль у его. Меня забижать не след.

– Подожди-подожди… Это шантаж?

– А называй как знашь. Ты мяне падманул, тебе и ответ держать.

Ким смотрел на нее ошарашенно, без злобы, просто как на нечто досель невиданное. Олеся победно покачивала бедрами. «Хотела заарканить командирского сынка! – осенила догадка. – И ей это удалось!» Снова закаркал ворон и сразу же сорвался с забора, косо обрезал край неба черным крылом и исчез за лесополосой. Из ворот выехала полуторка, кто-то окликнул Кима, спросил неважное. Он механически ответил и дежурно взял под козырек. Надо сдаваться: его переиграли, поймали на живца. Он не представлял себя на партсобрании отвечающим товарищам, зачем, сколько раз и как именно сношал наивную белобрысую девчонку, почему так себя повел, о чем думал. Если доложат отцу – а ему непременно доложат! – то дома у него нет. А как же мама, Владка, Яська, в конце концов? Кому он нужен опозоренный, с клеймом блудника и обманщика? Отцу наверняка придется уйти в обоз, мать не посмеет выйти в люди, квартиру заберут, всех отправят на выселки пасти свиней или крутить коровам хвосты. Нет, сын полковника Красной армии не имел права бесчестить семью, отец за эту честь не единожды жизнью рисковал. Если бы речь шла только о самом Киме, другое дело, а так…

Он люто возненавидел Олесю и тут же представил, как гребет ее сзади, грубо, с понуканиями и шлепками, как она стонет, мешая вместе боль и сладострастие, а он заражается и тоже стонет, охаживает ее по толстым ягодицам и вместе с ней кричит. Стоп! Это наваждение! Или нет? Может, не так уж плохо будет жениться на ней, накувыркаться вдосталь, а потом развестись?

– Хочешь денег? Дом хочешь? В Москве хочешь жить? – Ким блефовал: он знал, что ни дома, ни квартиры ему никто не предоставит. Но в такой ситуации любой шанс лучше, чем бесславная капитуляция.

– Нет, милок, зачем мне? Где ты, там и я. Будэ квартэра – хорошо, нет – и так проживем. Лишь бы ты рядом, чтобы кожны ночь… – Она заиграла глазами, июньские стрекозы замерцали волшебными обещаниями.

В ту ночь Ким совсем не спал. Он придумывал разные сценарии. Например, можно попроситься в разведшколу, там не женятся, а готовятся к длительной резидентуре за границей. Нет, такого говорить никому нельзя, а по-другому она не поверит. Да и не возьмут его с подмоченной репутацией, а Брунгильда непременно устроит вселенский скандал, так что и родителей защитить не удастся. Еще рисовался вариант исчезнуть, испариться. Никто его не найдет, он начнет жизнь сначала где-нибудь в Ташкенте или Алма-Ате. Там были крепкие отцовские товарищи, его не выдадут, помогут. Конечно, он больше никогда не увидит ни семьи, ни Ярославы, зато будет свободным. Стоп. Мать с отцом сойдут с ума от горя, это не вариант. Можно обрекать себя на девять кругов ада, на какие угодно страдания и лишения, но родные ни при чем, им и так перепадает. Еще можно убить Олесю, подстроить несчастный случай. С этим циркач должен справиться, но он знал, что на невинную душу, еще и женщину, с которой имел близость, рука не поднимется. О таком мечтать – только попусту время тратить. Взвешивая поочередно все перспективы, Ким понял, что белокурая ведьма осадила его и в скором времени возьмет штурмом. Если бы он мог безопасно умереть, то есть безболезненно для близких, чтобы они не горевали, то, несомненно, предпочел бы смерть.

Утро он встретил таким бледным и похудевшим, что взводный поинтересовался здоровьем и предложил взять больничный. Ким отказался: ему негде проводить свободный день. Ехать к Брунгильде, чтобы уговаривать ее, – играть в погремушки. У нее не наитие, а военный план, тщательно разработанный и не единожды прокрученный. Не исключено, что и сестра Улита скажет, дескать, слышала, как он намеревался жениться на ее Олесеньке. И мать может показать, что приходил к ней как кавалер, с цветами и конфетами. Им всем застили глаза отцовские доспехи, московская квартира, спецпаек. Думали пристроить дочку в теплое гнездышко, черпать потихоньку блага и жиреть. Что ж, как учит военная тактика, надо уметь проигрывать сражение, чтобы выиграть войну. Конечно, смерть – это не выход. И позор тоже. Он исполнит ее требование, только будет ли шантажистка радоваться своей победе?

– Ты че как лопатой пришибленный? – спросил Костян после обеда.

– И не жрешь ниче… – добавил Серега.

– Мне не до жрачки… – Ким протянул руку за папиросой, хоть раньше не курил, даже не баловался. – Я женюсь.

– Что-о-о? Потяжелела твоя, что ль?

– Кто?

– Ну, невеста… Забеременела?

– Да нет. – Горький дым выскочил наружу вместе с кашлем и признанием: – Я на другой женюсь, на местной. Она… она меня шантажирует.

Он путано пересказал скандальную историю Олеси, не скрыл про ее отца-майора и грядущие козни. Парни озадаченно молчали, только Серега раскочегарил новую папиросу. Ким вернулся назад: к их общей пьянке, к собственному беспамятству, к пробуждению в чужих бессовестных волосах. В конце он несколько раз, как будто испрашивал у слушателей отпущения грехов, повторил, что ничего не помнил, не ведал, какие слова и кому говорил.

– Так мелешь, что ни хрена не помнишь? – Серега задумчиво посмотрел поверх забора на позолоченные верхушки. – А допрежь с тобой такое бывало?

– Н-нет.

– Никогда?

– Нет. Говорю же, никогда.

– Так она тебя сколдовала! – Серега перевел взгляд на свои пыльные сапоги, недовольно покачал головой, и было непонятно, чем он раздосадован: колдовством или нуждой чистить кирзуху.

– Точняк! – Костян аж подпрыгнул на месте и азартно хлопнул себя по бедрам.

– Что?.. Как?.. – Ким сразу понял, но боялся поверить.

– Просто! У баб есть такие штучки. Дала что-нибудь съесть, выпить. Это приворот.

– Ну вы загнули…

– Не загнули. Тебе надо топать к ведунье, снять приворот.

– Приворот?

– Да, нужен отворот.

– Не, братва. Я в такие штуки не верю… – Но он уже поверил и лихорадочно соображал, где бы отыскать ведунью, пока заполошные мысли не остановились перед крепостной стеной реальности. – А какая разница? Жениться-то все равно придется. Иначе батюшке… и из партии… и из армии… и вообще…

Их расписали в начале декабря без пышной церемонии и обручальных колец. Ким зло и беспрекословно отказался идти свататься к товарищу майору, тем более заказывать из Москвы подвенечное платье, на чем и строился коварный Олесин расчет. Они посидели за столом в обществе ее родни, причем жених не удосужился сменить солдатскую гимнастерку, не употреблял горячительного и не улыбался гостям. Положенную первую брачную ночь он проспал поочередно на коротковатом для него сундуке и просто на домотканом половичке, подложив вниз шинель, а сверху укрывшись плащ-палаткой. Новобрачная зазывала на супружеское ложе, трясла молочными сиськами, ложилась рядом, прижималась горячим животом, но он не поддался: только дважды выходил во двор, чтобы подарить семя хилому можжевельнику за сарайкой. (А вдруг тот от подобной щедрости раскинется по весне богатым кустищем?)

Ким твердо постановил с женой не спать, родителям о позоре не сообщать, развестись при первой же возможности. Он больше не ощущал на себе никаких ведовских чар, поэтому вопреки Серегиной настойчивости не стал искать ни травницу, ни бабу-ягу. Ему предстояло продержаться полтора года – до конца службы, – за это время придумать причину для развода и слова, которые он скажет Ярославе. Пока же он попросил Костяна накорабять письмецо, мол, Ким повредил руку и не может держать перо, поэтому просит прощения, но эпистоляриев больше не предвидится. Нехитрый обман сочинился, чтобы оттянуть объяснение. За это время что-нибудь да как-нибудь… Главное, чтобы никто не узнал. Детский план провалился уже после Нового года: сначала пришло гневное письмо от матери, потом нагрянул отец. Ким все рассказал без утайки, как мужик мужику.

Старший Чумков плохо умел скрывать досаду. Его глазами картина выглядела так: Ким вырос бесстрашным избалованным дураком, позволил околдовать себя чьим-то дебелым ляжкам, так ему и надо. Разве самого Степана не тянули в постель всякие прошмандовки от НКВД? Еще как прыгали на него – пантерами, страстными и хищными гепардицами. А ему все равно, у него своя Персефона. Значит, пацан не в него пошел.

Степан Гаврилович внимательно смотрел на сына: подрос, заматерел, а мыслишки все такие же наивные – скрыть, сбежать… Такие бывают у тех, кто родом из счастливого детства, кого не мутузили по заднице ни родители, ни жизнь. Теперь он сидел с низко опущенными плечами, худой и бледный, на лице штемпель несчастья. Эдакого от любви не случалось. Сам полковник только толстел и наливался румянцем, как яблочко на ветке. От счастья не дурнеют, это точно.

– А Яся… уже знает? – Ким робко поднял глаза и встретился с такими же – зелеными, мшистыми, любящими.

– Нет, – выдохнул Степан Гаврилович. – Пока не знает. Мы сами не понимали, что за свистоморок. Что же ей-то скажем? – Он снял фуражку и почесал начавшую лысеть макушку. – Ну, дурак, и наделал ты делов. Почему не посоветовался?

– А… я хотел…

– Ясно. Думал, что не узнаем. Дурак ты: пиписка отросла, а мозги – нет. Пусть бы писала. Мало ли их, писателей. Думаешь, никто больше на меня не пишет? Одним больше, одним меньше… Я ради вас, ради семьи говно жрал и без трусов бегал, и это не для того, чтобы вы… неудачниками жили. Мне насрать, матери тоже. Пусть идет куда хочет.

– Нет, папа, я так не могу. Обосрался – да, но подводить вас с мамой под старость лет я не стану. Мне хватит времени все исправить.

– Я тебя понял. Ты Чумков, нас, дураков, переломить трудно… – Он пренебрежительно махнул рукой, прежде водворив фуражку на место. – Ладно, долго ругать тебя слов не хватит… Матери расскажу, а Ярославе ты сам. Уж будь добр придумать какой-нибудь словоблуд… И еще: у меня браток в Гродно, постараюсь перевести тебя отсюда. Эх ты… А с мандавошкой этой сам решай.

Отец уехал, тесть обиделся, что московский полковник не стал знакомиться с новой родней, но Ким выслушал его жалобы с замороженным выражением скуки. Ему было не до того: он придумывал «словоблуд».

В марте сержанта Чумкова перевели в Гродно. Молодая жена рвалась поехать с ним, но обстоятельства солдатской службы не предусматривали супружеских нежностей. Она поклялась приехать к лету, найти жилье и службу, обустроить гнездышко и ждать в увольнительные своего равнодушного супруга, чая растопить его хлад собственным пылом. Ким внимал ей безответно и продолжал сочинять слова для Яси, а они все убегали, растворялись, таяли, не желали даваться в руки. Так и уехал в Гродно, начал обзаводиться новыми товарищами и хлопотами.

В конце мая его вызвал к себе большой командир в звании генерала – тот самый отцовский друг. Он оказался совершенно седым, но без морщин, в лице угадывалась азиатчина, что сразу роднило с любимым дядей Турсыном из веселого оренбургского детства.

– Вот послушай, солдат. Мы с твоим отцом старые волки из одной стаи, между нами секретов нет. Я тебе сейчас оформлю командировку в Москву, но для всех… – Он обвел рукой свой строгий кабинет с длинным столом под кумачовой скатертью и большим портретом вождя. – Для всех это будет отпуск. Ты мчи в Москву и отдай пакет бате. Если в дороге случится… случится конфуз… ну передряга какая, съешь его или сожги.

– Слушаюсь! – выпалил Ким. Он представил не пожирание пухлого пакета, а лицо Ярославы, когда он расскажет ей об Олесе. Если предстояло ехать в Москву, то объяснения не избежать ни под каким крем-брюле, а он так и не подготовился. Видимо, сомнения вылезли из головы наружу, на лицо, потому что генерал поморщился и спросил:

– Побздехиваешь?

– Никак нет! – Он постарался сделать максимально приближенный к наставлениям императора Петра «вид лихой и придурковатый».

– Знаю… Но ты не думай: внутри… – Командир потряс пухлым пакетом. – Внутри не про смуту, а про скорую войну. Так что в случае передряги опасность грозит не мне и не твоему бате, а всей нашей Родине. Усек?

– Так точно!

– Ну иди оформляйся, бери билеты. За пакетом зайдешь перед отправкой.

Ким выполнил поручение. Правда, до Москвы добираться пришлось дольше положенного: один раз ему показались подозрительными соседи по вагону, лучшим решением стало выйти и просидеть два дня на Могилевском вокзале. Потом не нашлось билетов, и он напросился в товарняк, памятуя о рассказах доброй Лидии Павловны про ее давнишние путешествия. Кстати, зачем она ездила по стране? И куда? Или от кого? Надо непременно допросить. Все время он сочинял рассказы и повести для Ярославы, но совершенно не обнаружил в себе таланта к литературе. Пришлось все забраковать. Наверное, лучше посоветоваться с матерью, женщина сможет выкружевить что-нибудь съедобное… если, конечно, захочет.

Он приехал в Москву двенадцатого числа и сразу отдал пакет отцу. Тот заперся в спальне, а через час собрался и уехал. Больше его не видели до самого начала войны.