Кутья стряпалась несложно. Вдобавок к скучноватому рису надлежало запастись медом, изюмом и орехами. Кушанье это нынче превратилось в поминальное, но раньше его обязательно подавали к столу и на Рождество, и на Пасху, по крайней мере так делали в ее детстве, на палубе беззаботного парусника, и теперь Лида не жалела кунжута и сушеного инжира из заветных ташкентских запасов. Чтобы получилось по-настоящему вкусно, рис нужен рассыпчатый, как для узбекского плова, а не для густого киселя или больничной кашицы. Можно порыться в кладовке и найти остатки длиннозерного, а можно взять и круглый, подаренный каким-то екатеринодарским сослуживцем Степана Гавриловича. Он еще говорил, что такого на Черниговщине не добыть днем с пистолетом. Много он понимает! Здесь, если постараться, можно купить слона с жирафом и олеандры с бугенвиллеями. Варить рис можно по-всякому. Самое простое – не жалеть воды. Когда забулькает в кастрюльке кипяток, туда отправляется крупа. Без промедления, сразу же начать помешивать, чтобы зернышки не приклеились друг к другу или к оловянным стенкам. Холодной воды не нужно: в ней рис выпускает крахмал, это хорошо для размазяши, но не для колева. Можно сыпануть чуток соли, но по большому счету она не нужна. Самое важное – не пропустить момент, когда крупинки уже мягкие, но до окончательной готовности им еще потомиться минутку-другую. Теперь рис отправляется в дуршлаг, промывать его необязательно, но если вдруг стряпуха зазевалась, слегка переварила, то сразу же надо сунуть под холодную воду. Однако Лидии этого не потребуется, она как будильник. Пока каша остывает, есть время для остального: грецкие орехи завернуть в чистую кухонную тряпицу и поелозить поверх нее толстой скалкой, запарить кипятком изюм и прочие вкусности. Долго вымачивать нужды нет – цукаты не каменные. Мак лучше залить горячим молоком. Когда он разбухнет, следует процедить и растереть в деревянной ступке. Возиться с одной ложкой – знатная докука, но деваться некуда: без него кутья не выйдет ароматной. В конце остается только все смешать – вот и готово, можно отставить в сторону, чтобы настоялась и вышла к столу отдохнувшей, смачной, с блестящими, будто политыми сиропом кусочками сладостей.

Лидочка отставила кастрюлю, насыпала в кружку горсть сушеной ромашки, залила кипятком, села на новенький некрашеный табурет, пахнущий сосной и совсем чуточку костром, только-только из столярки. Кутью она готовила для сослуживца Степана Гавриловича, холостяка. У того скончалась мать, и все офицеры части получили негласное задание принести что-нибудь к поминальному столу.

Двенадцать лет Лида прожила с Чумковыми, как осиротевшая кузина у добреньких помещиков. Степан Гаврилович с Тамилой Ипполитовной терзались виной и заботились о ней и ее Игнатушке, Турсын Сенбигалиевич справил новые документы, вроде она не сама по себе, а пришла вместе с несознательными беженцами от советской власти. Теперь у нее новая фамилия – Бахытжанова. «Бахыт» на их языке – «счастье». Получается, стала она счастливой.

В Саракташе, в серевшей непереваренными сумерками спальне, Лидия совсем не думала ни о счастье, ни о будущем: ей мучительно хотелось пить, и больше ничего. Страха никакого тоже не было, потому что самое жуткое уже случилось: гадина Колгот забрал ее Елисея и кинул в топку прожорливой смерти, а сама Лидочка отняла колготскую игрушку – красавицу Лариску и запихнула в ту же горловину, вдогонку своему незабвенному, ненаглядному, непрощенному.

Вкус жизни пришел вместе с куриным бульоном из рук Милы Чумковой, вслед за ним в окошко заглянула надежда. Прежняя Лидия Бахмутова провалилась в преисподнюю, новую Лидию Бахытжанову никто не искал. Через несколько недель она поправилась, начала ходить, но из-за ранения так и прихрамывала на правую ногу. Ее не гнали, появилась крыша, еда, никто не спрашивал, что натворила на прошлых страницах своего трагического романа.

Вначале хозяева полагали, что несимпатичная история все-таки вылезет наружу, и всяко-разно к этому готовились, репетировали. Тревоги порождала не Лидочка, а гарнизонные сплетники. Такова природа человеков – любителей напакостить. Но все как-то шло своим ходом, без проколов. Наверное, благодаря Турсыну. Мать с сыном прижились в детской. Степан Гаврилович успокоился, он вообще отличался средневоенной стоеросовостью: если противник вне зоны видимости, можно устраивать привал и травить самогонку.

Обвыкнувшись, Лида стала помогать по хозяйству. Троица умилительных глупышей послужила отличным лекарством от горя, и скоро ей снова захотелось жить, а потом появилось ощущение, что она на своем месте и даже немножко счастлива. Не зря же хитрый Турсын своей партийной властью выдал ей такую фамилию! Большого достатка в те годы не наблюдалось ни у кого, но интеллигентная Тамила Ипполитовна делила честно, даже старалась подложить в Лидину тарелку побольше на правах болезной. В тридцатом Степан Гаврилович, а с ним и они все послужили с полгода в Семипалатинске, потом переехали в Ташкент, и как раз в степях разразился страшный голод. Повезло. Во-первых, убрались, во-вторых, Чумковы не бросили ее с Игнатом. Иначе не печь бы пирогов и не варить компотов. В Ташкенте сын пошел в школу, в тридцать четвертом они все вместе отправились в Ашхабад, там прожили еще четыре года, теперь подались сюда, на Черниговщину. Хлопоты с новосельем уже закончились, узлы разбежались по шифоньерам и комодам, книжки встали рядами на полки, посуда заняла свое место в буфете, а постельное белье – на антресолях. Они привыкли кочевать, не пугаться чужих запятнанных стен и выводить плесневелый запах.

Лето за летом перелистывали травы, Лидия окончательно привыкла к месту в обозе, дети подрастали, все неудобное отодвинулось, маленький кораблик снова расправил свой упрямый парус. Благосостояние Чумковых крепло вместе с новой властью. Тамила с годами полнела, и от этого лицо отказывалось стареть: наметившиеся морщинки разглаживались, щеки наливались здоровой белизной, какую в народе издавна называли «кровь с молоком». Хозяйке полнота шла, как кустодиевской купчихе или рубенсовским развратницам, а сама Лидочка оставалась такой же неприметной серой уточкой, худенькой и нефигуристой, что ли: сзади девчонка, а лицо в потеках обвисшей кожи.

Несколько лет назад они поговорили без обиняков, и теперь Лидия вдобавок к крову и столу получала небольшое жалованье. Тратилось оно только на нужды подраставшего сына, и то не целиком, большая часть откладывалась на его будущее. О себе тревожиться не приходилось: привыкла, что все решено. Главное, вкусные котлеты, наваристые супы и тоненькие блинчики.

Ромашковый чай остыл, Лидочка посмотрела на часы, проверяя, скоро ли заявится школьная ватага, не пора ли ставить на плиту чугунок. Раз Степан с Тамилой обедали вне дома, молодняку достанутся их любимые чебуреки. Правда, джусая в этих краях нет, но есть капуста и чеснок и даже немного мясного фарша. По улице гуляло апрельское солнце, совсем чуть-чуть – все зацветет, принарядится. Чернигов – старый православный город, здесь все походило на родную Тверь: церкви, собрания, театры, старинные улочки с купеческими хоромами, красавица Десна. Очутившись в знакомых декорациях, Лида будто встала у руля маленького парусника, а в азиатских столицах болталась где-то на корме.

Их поселили в наскоро выстроенном доме без украшений, зато с просторным балконом. Даст Бог, зацветут на нем гортензии и флоксы, будут они с Тамилой Ипполитовной распивать там чаи и обсуждать новых знакомых. Правда, хозяйка в последнее время повадилась грустить. Ей мерещились опала, разлука, мытарства, особенно после известия об очередном аресте. Тогда она приглашала верную Лидочку в гости к своей меланхолии, и им обеим казалось, что на море пахнет скорым штормом.

Вдоль по улице ничего любопытного не виднелось: рядовая советская серость без затей. Зато школа неподалеку. В самой квартире успели перед их приездом побелить стены, но штукатурка так бугрилась, что хозяйка поторопилась развесить ковры, благо ими удалось обзавестись с избытком. Мебель они привезли свою, разномастную, купленную или сколоченную под унифицированную солдатскую жизнь, а не для этой конкретной квартиры. Поэтому в изножье кровати оставалось слишком много места, а стол не влезал, трапезничать приходилось впритирку. Притом в прихожей мог разместиться танцевальный класс. Мда, чужое жилье – это не свое, не облюбованное. Это всего лишь хлипкий парусник, а не корабль.

Но то все чепуха, пустые мысли между кутьей навынос и чебуреками на обед. Через две недели у Тамилы Ипполитовны именины, Степан Гаврилович намеревался собрать гостей, чтобы отпраздновать, а заодно и хорошенько – не по-должностному, а по-человечески – перезнакомиться с новыми сослуживцами. К этому мероприятию надлежало подготовиться не хуже шефа какой-нибудь «Лоскутной» или «Англетера», причем не нынешних, постных, а прежних, где купцы и знать сорили ассигнациями прямо на пол, под ноги цыганам. Да, Лидия научилась отменно кухарничать на переездных конфорках, полевых кострах, дровяных печах и даже тандырах – всюду, куда военная судьба закидывала ее хозяина. Только блюда приходилось частенько сочинять из подножного материала: из травы и, если повезет, дичи, из тарбаганьего жира и рыбной мелюзги, из бараньих кишок и кормового овса. Ничего, с голоду не пухли, зато имелось с чем сравнить теперешний достаток.

У нее так и не срослось ни с одним холостяком из всех, кого усердно приглашали на новогодние посиделки или именины или просто попить чаю с волшебным пирогом. В окружении Степана Гавриловича водилось много завидных женихов, но все они казались кислыми уродцами по сравнению с незабвенным Елисеем. А его грубо выдернули из жизни, как здоровый и нужный коренной зуб, без которого горбушка не прожевывалась и каша застревала в дупле. Теперь все помыслы и молитвы о сыне. Игнату четырнадцать – самый возраст влюбляться. И уже видно отцовскую породу: высокий, тонкокостный, синеглазый. Одна промашка в лице: нос уточкой. Это от нее. И смотрел не ястребом, а тетеревом и чаще себе под ноги, чем в необъятный горизонт.

Стоило мыслям перескочить с Милы на Игната, так хозяйка, будто взревновав, зашла на кухню и уселась на вторую свежевыстроганную табуреточку. Ее картинно красивое лицо прикрывала тонкая вуалетка грусти, впрочем, она шла полковнице, как и все остальные оттенки настроения.

– Вы чем-то опечалены, Тамила Ипполитовна? – Лидочка поставила на плиту чайник, жестом предложила выбрать: ромашка или цикорий. Мила выбрала ромашку, даже в этом их вкусы сходились.

– Лидия Павловна, у меня тяжело на душе и решительно не с кем поговорить, – воинственно начала она. – Кимуля совсем от рук отбился, хочет по окончании в Москву. Как же нам его удержать?!

– Вы же знаете, Тамила Ипполитовна, что еще со времен чеховских сестер русское дворянство мечтает о Москве. Что же тут удивительного?

Хозяйка оставила нетронутый чай и подошла к окну. В небе шло противостояние ястреба с ветром. Птица расправила могучие крылья, но с места не двигалась. Стихия выставила невидимый заслон и держала его железным щитом. Ястреб же мог сменить тактику и нырнуть под поток, но не желал идти на уступки. Он махал и махал сильнее и чаще, ветер не усиливался и не успокаивался, притворялся, что ему вообще нет дела до живых существ… А почему, собственно, притворялся? Он и в самом деле не замечал их.

Тамила тяжело вздохнула и отвернулась от окна:

– Да не умеет он держать язык за зубами, говорун несмышленый, петушок… Нельзя ему туда, сразу и решительно попадет на прицел. А Степану этот цирк – ну сущий цирк! – Она всплеснула руками, уронила со стола ложечку, наклонилась, чтобы поднять, но Лидочка ее опередила: достала из-под стола, убрала в мойку, подала чистую и принялась перекладывать высушенные приборы в ящик буфета.

Киму исполнилось шестнадцать, он собирался стать цирковым артистом, пропадал дотемна на репетициях, жонглировал чем придется, стоял на голове, крутился, как заводной патефон, – готовился исполнить мечту. Обязательная семилетка уже за плечами плюс еще два верхних класса, осталось отучиться последний год, и карман отяжелеет аттестатом зрелости. Конечно, Степан Гаврилович видел сына не иначе как офицером. На худой конец, можно ученым, или инженером, или дипломатом, но никак не циркачом. О таком даже помыслить нельзя! Над губой уже солидные усики, а на устах только детские разговоры о цирке. Но кто же мог подсказать, как отбить одну охоту и поселить на ее место другую?

Лидия ответила хозяйке, не отвлекаясь от своего ложечного королевства:

– Запереть его нельзя, только уговорами.

– Нет, не слушает. Надо решительно ехать с ним. Следить за каждым шагом.

– Ого-го! Опять переезд?

– Самой тошно. Однако я смогу наконец свидеться с матушкой, познакомить с детьми, помириться, быть может.

– Но вы можете и просто так съездить… – Лидию удивляло, почему Тамила Ипполитовна не проведает мать. Вдруг той уже недолго осталось, а единственная дочь не выкроила и недельки.

– Нет-нет. Специально – это совсем не то. Меня ведь не приглашали. Нагрянуть без зова – моветон.

Лида помялась и дежурно предложила самой побеседовать с Кимом, ведь бывало, что из чужих уст неприятная правда звучала голосистей.

– Но я не об этом хотела с вами… – Мила запнулась, схватилась за уголки шейного платка – верный признак тяжелого разговора. – Видите ли, Лидия Павловна, Гнатушка наш решительно вырос, да и Владе уже тринадцать.

– Я знаю. – Упоминание Игната в любом контексте отзывалось тревожным сердцебиением, вроде по-научному это называлось аритмией, но сама Лидочка считала просто материнством.

– Вы же понимаете меня? Я боюсь, как бы между ними не зародилось… ненужного. С самых пеленок вместе, друзья детских игр. Это часто становится решительно другим, болезненным. Я замечаю: что-то проскальзывает, какое-то кокетство или интрига. Наверное, они от нас скрывают… Вы ведь знаете нашу Владку: она девочка своенравная, избалованная. Ей запросто поиграть во взрослую, устроить драму. Тринадцать лет – решительно несносный возраст, вроде еще дурочка, а страсти кипят совсем недетские. Ну вы меня понимаете?

– Нет. – Лида от возмущения покраснела. – Да вы что такое говорите, Тамила Ипполитовна! Мой сын вовсе не такой.

– Прошу вас, не горячитесь, ради бога. Я и не говорю про него, только про свою егозу. Я… я ведь сама такой была. Аполлинария Модестовна про Степана Гавриловича решительно не желала знать, имени его слышать не могла. Я же убежала с ним, не предупредила, записки не оставила. Теперь представляю, что maman пережила в ту ночь. И… все остальное мы сделали не спросясь, без благословения.

– Так у вас-то все замечательно сложилось.

– Исключения подтверждают правила. Мне тогда едва семнадцать исполнилось, могла наломать дров на всю жизнь. Это со Степаном Гавриловичем повезло.

Лида отвернулась, вытащила из плетеного короба луковицу, принялась чистить. Всякая порядочная мать, в одиночку воспитывавшая отпрыска мужеского пола, сталкивалась со злобой интимного просветительства. Одно дело девчонки, с ними все просто: не шали – порченую никто замуж не возьмет, ай, в подоле принесешь. С парнями-то как? В словах Тамилы Ипполитовны – не на самом верху, а поглубже – крылась непростая правда. Воспитание и долг – это, конечно, не пустые слова, но молодой здоровый организм будет брать и есть без спроса, тем более если ему сами предложат. Четырнадцать – самый пик, первый неуемный зуд и первый могучий зов крови, который мог укротить только опыт, не юношество. Меняя простыни сына, она уже находила засохшие перламутровые пятна, просто не желала о них думать. Это ведь у всех, банальная физиология, каждый мужчина сталкивался с ней на этапе пробуждения, после преодолевал и забывал насовсем. Вот и у ее Гнатушки пройдет… если только прежде не случится чего-нибудь непоправимого.

– По-вашему, Игнат не достоин доверия? – Все-таки обида не усидела внутри, вылезла неправильным вопросом. А луковица предательски быстро закончилась, почистилась, пришлось хватать со стола салфетку и бесцельно мять в руках.

– Да нет… я решительно не о том. Просто рано еще им, в смысле Владе рано совсем. Они могут ошибиться, а между нами – мной и вами, Лидия Павловна, – все поломается. И их жизни тогда поломаются, вы ведь понимаете?.. Я вижу, что они косятся друг на друга, и знаю, чтó за этим кроется. Нам ведь не приходится думать, что эта детская симпатия, привычка, страсть, если угодно, что это навсегда. Или он встретит новую и… неотразимую, или она найдет другого принца. В их возрасте такое решительно станет трагедией, и тогда уже неизвестно… – Она не придумала концовки и просто развела руками.

Лидочка тяжело вздохнула, отложила измятую салфетку, вытащила новую. Слова полковницы совсем не придурь и не погремушка. У Игната с Владленой крепкая, настоящая… Что? Что именно?

На прежнем месте, в Ашхабаде, семью полковника Чумкова разместили в большом доме, там всем доставало отдельных, пусть и крохотных кельюшек, а в Чернигове их запихнули в четырехкомнатную квартиру. Игнат жил с Кимом, а Лидочка – с Владой, так что имелась возможность наблюдать ее взросление в самой тесной обстановке. Девочка изменилась в последнее время, ее потянуло к взрослым книгам, к слезливым разговорам. Она стала выспрашивать о Елисее, и личико выдавало не рядовое любопытство, а что-то совсем из другого кино. Конечно, правды ей никто не говорил, даже Игнат (он и сам не все знал), но карие глаза – ни в отца, ни в мать – смотрели с болью, не верили и все равно жалели.

Игнат тоже вел себя как непутевый шпион: ни одного предложения не скажет, чтобы не помянуть Владку. И взгляд отводит, все время отводит! Это просто привязанность или надо копать глубже? Тамила Ипполитовна – она тоже мать, не станет зря выносить на повестку такой щекотливый пассаж… Ну ладно… что кривить-то перед собой? Да, у сына сбивалось дыхание на полковничью дочку. Ну и что? Это ж гормоны, это всем ясно. Хватит же у него ума не давать им воли?.. Или нет, не осилит? Они здесь как в аквариуме: Влада – золотая рыбка, Игнат – добренький карпик, а жизнь – щука, которая их всех сожрет.

– Вы, может быть, хотите, чтобы мы съехали? Зажили наособицу? Давно пора, честно говоря. И не думайте: я несказанно вам благодарна и Степану Гавриловичу тоже, ему особенно.

– Оставьте, Лидия Павловна, куда вы пойдете? И главное, что это изменит? Разве не могут они видеться тайком? Так еще хуже. Решительно лучше, чтобы на глазах, здесь мы хоть как-то можем повлиять. Да и нам будет тяжело без вас, а вам без нас. Между нами так прочно все, по-родственному, что безболезненно не порвать. Ну… вы же понимаете меня?

Да, Лидия все поняла: она слишком много знала из чумковских приключений. Если капризной Владке вздумается улечься под ее единственного сына, то разобьется чье-то сердце. Скорее всего, ее собственное. Вспоминалось, как она делила натрое скудный брусочек масла: Владе, Киму и Игнату, – взрослые обходились пустой кашей.

Во дворе одна за другой лопались почки, выпускали наружу пробные нежно-салатовые мизинчики, проверяли, как там, стоило ли лезть из берлоги всей пятерне. Лиде казалось, что она слышит звук разрывавшихся оболочек, тонкий непрерывный шелест, вплетенный в цвирканье синиц. Важные коты, отдав свой долг похотливым кошкам, гордо прогуливались по отмосткам, готовые при первой же опасности шмыгнуть в подвальные лазы. На соседней улице обитала домашняя птица, и петухи не смолкали ни днем ни ночью. Природа радовалась теплу и скорому лету, а люди разучились – глупые и бесполезные создания.

– Вы не должны так думать, Тамила Ипполитовна. Я серьезно поговорю с сыном. А ваша задача – поддерживать Степана Гавриловича. Сейчас все и так непросто.

– Спасибо, я тоже поговорю с дочерью.

Лидия не стала тянуть: в тот же вечер позвала Игната якобы на прогулку, набралась мужества и вывалила, мол, мы с тобой, сыночка, живы и сыты только стараниями семейства Чумковых. Если обидим их, прощения не будет ни на земле, ни на небесах. Он не понял. Ей пришлось употребить слова про девичью честь и мужской долг. Сын вспыхнул, открыл рот и тут же захлопнул его, вообще ничего не сказал. Тогда она добавила, что он Владе не пара и любые его шаги можно оценить как меркантильные покушения, что само по себе низко, а со стороны облагодетельствованного сироты вообще преступно. Они молча дошли до восстановленного Троицкого собора, полюбовались его многоярусной хитростью, Лидия попробовала посчитать купола, но Игнат отказался участвовать, а тут и темнота стала путать, показывать несуществующее и прятать настоящее. Они повернули назад, не наступая больше на больное. Мать немного успокоилась, хоть и не до самого конца. Хорошо, что сын не взбунтовался, плохо, что он промолчал. Теперь важно, чтобы Влада не вспылила, не заартачилась и притом еще не разобиделась.

Дневное тепло оказалось напускным, вечер нагнал прохлады и поднял с реки сырость. Лидочка продрогла в легком пальтишке и все время порывалась снять с себя шарф и укутать Игната поверх куртки. Эта вещь в прошлом принадлежала Киму, добротное сукно на сатиновом подкладе, но ворот нараспашку, как у взрослых. Операция с шарфом провалилась, вредный подросток уворачивался от него, как от змеи, что намеревалась укусить или задушить. Тогда мать ускорила шаг, но никто не поспешил ей вдогонку. Пришлось снова притормозить, хромать, как ворона с подбитым крылом. Они шли молча, случайными тенями скользили мимо фонарей, и почему-то ей казалось неправильным взять сына под руку.

Когда щелкнул входной замок, впуская их домой, в квартире наевшимся до отвала котом разлеглась тишина. Ясно: поминки плавно перетекли в вечеринку, Ким отправился смущать девчат своими цирковыми трюками, а Влада небось читала. Девочка редко куда-то ходила одна, все больше с Игнатом. Так и оказалось.

– Привет! – Миленькое кареглазое личико высунулось из спальни. Ясная улыбка, приветливый взгляд, руки расставила в стороны, уперла в дверной косяк, как будто собиралась накинуться на прибывших, обнять со всей мочи, а пока просто набиралась сил.

– Привет, – буркнул Игнат и ушел к себе, зло хлопнув дверью.

Лида осталась в прихожей и ответила скупым пожатием плеч на немой вопрос. Нет уж, с нее хватит, пусть с царевной Тамила Ипполитовна разговаривает сама.

То ли от переживаний, то ли все-таки от пробившей насквозь прохлады начался озноб, разболелась голова. Она заварила чай с малиной, выпила огромную кружку, накрыла ужин, а сама легла спать не поев. Назавтра встала поздно, проспала сборы в школу и проводы Чумкова в гарнизон. Когда Лидочка вышла в кухню, Тамила Ипполитовна жизнерадостно собиралась к портнихе заказывать новое платье для именин, из этого следовало, что за ночь не произошло никаких катастроф семейного масштаба. Это хорошо. Лидия выдохнула остатки сна и принялась планировать обычный день с обедом, уборкой и штопкой.

* * *

Изнеженная несерьезными азиатскими зимами Тамила плохо приноравливалась к климату среднеевропейской полосы. По приезде она сразу заболела и теперь укуталась в свой непревзойденный оренбургский платок, а на ноги некстати надела легкие туфли вместо плотных сапожек и увязала в грязной каше-размазяше. Баронская дочь и офицерская жена только выглядела жизнерадостной, чтобы не давать Лидии Павловне повода для переживаний. На душе скребли кошки, сразу три: Степан и его служба, Ким и его цирк, Влада и ее влюбленность. Мужу помочь не в ее силах, а дети – да, защищать и оберегать их – это больше, чем просто желание, это прямой долг.

Все население квартиры – Лидия Павловна, Игнат, Ким, Влада, сам Степан Гаврилович – думало, что мать больше любила мальчика, а отец – девочку, но ошибались. Когда Мила думала про сына, внутри начинался радостный летний ливень, пусть не без грозы, но очищающий, бодрящий. Когда она думала про дочь, в груди поднималось и ширилось облако – нежное и в то же время пасмурное. Такое опасно трогать, чтобы не улетело. Да, Ким дурачился со своей цирковой идеей, она злилась на него, отчитывала, но материнское сердце безошибочно определяло, что ее слова не били по больному, не ранили, да и вообще не задевали. Он пропускал их мимо. Хорошо или дурно, но сыну словами не навредить, он цельный, как зернышко, и устойчивый, как неваляшка.

Владлена – совсем другое. Она девочка, данная Богом взамен Есении. Девочки – существа хрупкие, их легко сломать небрежным обращением, поэтому матери надлежит поучать и делиться опытом, а главное – отдать в заботливые и умные руки. Сама Тамила знала про любовь все-превсе, от обожженного утюгом запястья до затмевающего рассудок страха, от ночных полетов в райские кущи до слепой готовности бесконечно прощать все на свете. Но ее дочери, ее легкокрылой ласточке, этому предстояло только научиться, и лучше, чтобы до поры до времени она не отпускала теплой маминой ладошки.

Визит к портнихе получился удачным, ткани хватило на платье целиком, с рукавами, а поначалу она с опаской представляла приталенный сарафан с приемной блузой. По пути домой Тамила начала готовиться к разговору. Время сбилось, растянулось. В четверг у Владки танцевалка, в пятницу – дополнительные по математике, а в субботу повезло: удалось спровадить Степана в баню, Кима на треклятую цирковую гимнастику, Лидию Павловну на рынок, Игната к ней в носильщики. Мать с дочерью остались вдвоем. Ну все, пора.

Владлена вплыла на кухню с книжкой «Notre-Dame» Виктора Гюго – не самым подходящим чтивом для голодной до любви молоденькой души. Она с детсада не отличалась худобой, сдобная прелесть наталкивала на сравнение с куклой. В лице виртуозно смешались все Чумковы и Осинские. Широковатое лицо матери сужал длинноватый нос отца. Высокий лоб Ипполита Романовича украшали густые и удлиненные к вискам брови тетушки по отцу Анастасии. Она разговаривала ротиком Степана, его нижней губкой – пухлой барынькой – целовала мать перед отбытием в школу. А смотрела глазами Аполлинарии Модестовны, но не свысока, а по-теплому. Притом лица Влады и Кима удивительным образом рифмовались.

Тамила взяла дочь за руку, легонько сжала и усадила на табурет, неспешно налила чаю, нарезала капустный пирог, вытащила припрятанный для именин шоколад. В окно влетал теплый ветерок, приносил запахи разбуженной земли и звуки разгульных кошачьих свадеб. Под балконом образовалась лужица дворовых ребятишек, они жаждали поиграть в мяч, но этого не дозволяли непросохшая мостовая и грозный дворник. Хорошо, когда все детские заботы кружили вокруг игр. Когда переступали взрослую черту – плохо.

– Владуня, дочуля моя, – начала Мила приторным, совершенно ненатуральным голоском. – Ты уже большая, вот и месячные начались, и грудь растет.

– Мам! – Влада ощетинилась: совсем молоденькие девушки отчего-то не любили обсуждать вслух физиологию, хотя что в этом зазорного? Они же хвалят волосы, ногти, носы, жалуются на головную боль. А чем та же грудь отличается от колена, а зубное нытье – от менструации?

– Я бы хотела поговорить про важное, не перебивай, пожалуйста.

Влада сделала кислое лицо, демонстративно уставилась в потолок, но мать не сделала замечания и не сменила убаюкивающего тона:

– В твоем возрасте девочки уже решительно влюбляются. Я думаю, что и ты скоро… а может быть, уже? – Вопросительная интонация повисела в воздухе и улетела в открытое окно. – Мне бы хотелось первой об этом узнать.

– Зачем?

– Чтобы дать полезный совет.

– Мам, я уже знаю, откуда берутся дети. Можешь не плести кружева, говори прямо.

– Что знаешь – это решительно хорошо. Значит, ты должна знать, что взрослые отношения до брака могут привести к нежелательным последствиям.

– Мам!

– Но ты и так об этом знаешь, – поспешила закруглиться Тамила. – Тогда вот что я хотела сказать: ранняя влюбленность – это не совсем то, чем кажется. Чтобы отличить настоящее чувство от простого влечения, нужен опыт. В твоем возрасте кровь сама играет, даже помимо воли. И да, это может решительно плохо закончиться.

– Что за иносказания? – Влада перестала злиться, смотрела заинтересованно и очень серьезно. В ней не осталось ничего кукольного – настоящая маленькая женщина на пороге своей судьбы сидела и спрашивала путеводитель.

– Ладно. – Тамила тяжело вздохнула, залпом допила чай. – Напрямую так напрямую. Мне кажется, что Игнат в тебя немножко влюблен… И ты отвечаешь ему взаимностью. Вы, разумеется, еще дети, решительно никто и ни в чем вас не винит. Но надо быть поосторожнее. Завтра он может встретить настоящую любовь, и твое сердечко разобьется у меня на глазах. А мы с папой этого не перенесем.

– По-твоему, я не могу быть настоящей любовью? Только временной игрушкой?

– Да отчего же? Просто ты для него самый близкий и доступный объект внимания, понимаешь? За тобой не надо бегать, тебя не надо заслуживать. Руку протяни и возьми. А ты как дурочка и рада.

– Ну, знаешь, мамуль, это уже перебор. Значит, в меня можно влюбиться только от лени?

– Да вовсе не так. Ты глупенькая совсем, все переворачиваешь… Вот смотри… Говорю совсем по-простому. Если между молодыми людьми возникают взрослые… хорошо, постельные отношения, парень быстро охладевает к этой девушке. Она для него сорванное яблочко, надкусанное. Надо быть похитрее. Сначала убедиться, что все серьезно, что он готов ради тебя на жертвы, а потом уже…

– Какие жертвы, мам? Зачем обязательно жертвы?

Тамила растерялась. Она сама не знала, какие именно и зачем нужны жертвы.

– В общем, лучше тебе смотреть на Игната как на еще одного братика. Вдобавок, если между вами будет… будет запрещенное, мы вынуждены будем указать Лидии Павловне на дверь. А ей нечем жить и не на что растить сына.

– Я думала, мы чем-то обязаны ей, не так ли?

– Это все решительно в прошлом. – Мать привычно увела разговор в туманные дали. Когда-нибудь она обо все расскажет детям, скорее всего в старости, перед смертью, чтобы потом не гадали. Сейчас они еще не доросли. – Свой долг мы выплатили сполна, а теперь по твоей прихоти она может оказаться на улице и без гроша.

– То есть ты меня шантажируешь? – Влада понизила голос и картинно округлила глаза, сделавшись удивительно похожей на ту девочку, что Тамила видела в зеркале больше двадцати лет назад, в полузабытой Москве, в Старомонетном переулке, в прихожей с наглухо закрытой дверью отцовского кабинета, где пылилась одинокая Персефона Ликующая.

– Кажется, наш разговор не удался. Ты думаешь, твоя глупая мать опустится до шантажа? Увы, для меня это решительно не так важно, как ты думаешь. – Она неумело соврала и печально покачала головой. – Я просто растолковываю, как все случится, если вдруг… Ты меня поняла.

– Если вдруг мы с Игнатом переспим? Давай, мам, ты же сказала, что разговор взрослый, напрямик, без околичностей.

– Околичности… Откуда слово такое выудила?

– Книжки читаю.

– Да. Именно так. Ты грубо, но честно назвала вещи своими именами.

– Хорошо. А если мы уже переспали? Тогда что? Ты опоздала, Тамила Ипполитовна! – Влада хищно сверкнула глазами и театрально задрала подбородок.

– Что?.. Что ты сказала?

– Что ты слышала.

– Я… я решительно не могу продолжать этот разговор… Прости… – Тамила встала и бегом кинулась в спальню, чтобы нарыдаться, пока никто не вернулся домой.

* * *

Лидия признавала, что ее пирог вовсе не настоящая русская кулебяка. Для начинки она шинковала капусту, репчатый лук, натирала морковку. Все это тушила до мягкости на подсолнечном масле с солью и перцем. Для теста взбивала два яйца, присаливала и кидала чуть-чуть сахарку, потом растапливала кулинарный жир, все смешивала в одной чашке и просеивала туда пшеничную муку. Тесто должно получиться крутым, желтым и гладким, как утиная тушка. Пока она раскатывала овальный пласт, скалка, руки и столешница становились жирненькими. Следующий этап – художественный: надрезать по бокам косые лучи одинаковой длины и не порвать края. Осталось только добавить к капусте взбитое яйцо, и можно заворачивать. Неумехи пеленали пирог, как младенца, а сноровкие хозяйки заплетали ему косу на макушке, для того и полосовали тесто.

Кулебяку, хоть ненастоящую, надо подавать к столу горячей, поэтому Лидочка занялась ей в последнюю очередь. На подоконнике уже выстроились банки с соленьями и компотами, в нише под окном охлаждались бутылки с горячительным, окорок и домашний сыр. Тамила Ипполитовна ей сегодня не помощница, она убежала к портнихе дошивать платье, оттуда зайдет к какой-то Люсеньке делать прическу. Лида ничего не знала про эту сторону ее черниговской жизни. Да, в последнее время от хозяйки вообще немного проку по дому, все время занято детьми – уроки, пианино, французский язык, а что оставалось, тем безраздельно владел супруг. Лидия не огорчалась, кухня и полы – ее работа, тут без сантиментов. Она схватила банку с гусиным жиром, попробовала отвернуть крышку. С первого раза не удалось, тогда она призвала на помощь льняную ухватку и налегла уже с силой, даже зубами скрипнула. Банка сдалась, густая жижа плеснула на передник в веселых клубничках, сшитый из чьих-то недоношенных пеленок. Она быстро развязала тесемки, сняла старый и вынула из шкафа чистый, на этот раз с игрушечными паровозиками.

С того неприятного разговора минули положенные две недели; всю первую Игнат бычился, потом отошел, Влада по-прежнему походила на куколку – ясную и приветливую, Тамила Ипполитовна шепнула Лидочке, что поговорила с дочкой и та клятвенно пообещала глазок не строить. Вот и отличный сюжет. Пусть растут братом и сестрой.

– А… а Степан Гаврилович что сказал? – не утерпела Лидия.

– Степан Гаврилович? А зачем? Я не говорила ему.

– А Влада знает, что вы ему не говорили? Не наябедничает?

– Бросьте! – Мила расхохоталась по-девичьи звонко, как будто они просто веселые и безнадежно молоденькие подружки и сплетничали не про подросших детей, а про своих собственных женихов. – Мне показалось, что я решительно переборщила с подозрениями. Влада вообще не огорчилась, по крайней мере вида не подала. Вот и славно. Но предусмотрительность все равно не помешает.

Вечер собрал гостей за скатертью с желтой бахромой, новые сослуживцы Степана Гавриловича знатно попировали, похвалили пирог и кабачковые оладьи, копченого хека и особенно импортный деликатес – настоящий шоколад. Лидию им представляли дальней родственницей, Игната – любимым племянником, Кима – будущим офицером, а Влада к гостям не вышла.