Егерскому сыну Турсыну Бахадурову повезло проучиться четыре года в русской школе многолюдной оренбургской станицы Спасской. Там русский язык стал для него наравне с родным, благодаря чему карьера нынче обещала вырасти знойной красавицей, а не рядовой замарашкой. Турсын сызмальства ненавидел все скучное и трусливое, оттого и сбежал из отцовского дома. Он промышлял извозом, но кормился древним, как сама степь, барымтачеством[23]. По этой причине и не побоялся связаться с бузотерами, как их называл тогда уездный урядник Самоедов. (Кстати, откуда взялась его смешная фамилия? Мало верилось, что предки усатого крикуна урядника в старину пожирали трупы врагов или, того хуже, своих погибших вождей.)

В степи, с конями, с джигитским братством жилось намного веселее. Со временем любопытство и лихая голова завели Турсына в повстанческий отряд под предводительством бесстрашного, но отнюдь не сорвиголового Амангельды Иманова, Им пришелся не по душе царский указ о мобилизации инородцев, потом вспомнились прочие обиды от властей, и в итоге повстанцы изрядно пошумели в азиатских владениях российского самодержца. В шестнадцатом у них получилось сковырнуть старый порядок в Тургайской области и раскочегарить соседние: Семиреченскую, Туркестанскую, Закаспийскую – в общем, всю имперскую азиатчину.

Казачье ополчение и армейские полки с пулеметами легко справились с мятежниками, пару сотен казнили, тысячи обездолили, но всех под корень так и не извели. Например, Турсын со своей ватагой до самой Октябрьской революции летал по степи, кусал за бока неповоротливых генералов, захватывал аулы и станицы, потом отступал, но в плен и на виселицу так и не попал. Они кочевали своим собственным маленьким государством, избирали угодных вождей, взимали подати, платили жалованье. Он полюбил воевать, выстраивать стратегии, искать ходы-выходы и между делом обнаружил в себе талант ладить с людьми. Степняки попадались всякие, одного требовалось припугнуть, другому – залезть в душу и в пустой казан. У Бахадурова здорово получалось шевелить чужие, закосневшие от безделья и беспросветности мозги, встряхивать всю черепушку целиком, выкидывать из нее лежалый мусор, наводить порядок. Этот навык оказался самым ценным для карьеры в Красной армии.

Революция в тот момент принимала всех без оглядки, на грани бытия с небытием молодая советская власть не строила из себя разборчивую невесту. Турсыну она тоже обрадовалась, даже выдала винтовку в знак особого доверия. Оружия хватало не всем – он выделился или просто повезло, и это стало хорошей прелюдией к судьбе. Если молодой барымтач Бахадуров, вступая под красные знамена, и не все понимал из большевистских словопрений, то его отменно просветили погони за беляками по бесконечной Сары-Арке, сражения в Сергиополе, Лепсах, Казалинске, потом под Кокандом, Бухарой, снова в Семиречье и еще одному Аллаху ведомо где.

Поначалу думалось, что с его хваткой, удалью и везением получится сделать военную карьеру, но большая часть командного табуна – три четверти офицеров – пришли в РККА из царской армии, они учились батальному искусству в академиях, потом набивали руку на фронтах японской и германской. Турсын сразу понял, что с такими не стоило байговать[24]. Но имелись в этом неудобном для большевиков моменте и маленькие плюсы: красное руководство не больно доверяло бывшим золотопогонникам, поэтому к каждому офицеру приставляло соглядатая из своих, проверенных, при этом наделяло неограниченными полномочиями. У соправителей спрашивали совета в построении хитроумных тактик, к ним прибегали для судейства в кадровых неурядицах, они присутствовали на всех совещаниях, даже непозволительно секретных, и знали, какого цвета нижнее белье у самого верхнего чина. На это место вполне мог сгодиться и красноармеец Бахадуров, хоть его мало интересовали подштанники, а больше – служилое ремесло. Он решил пробиваться в ряды комиссаров. Справиться оказалось довольно просто: выходец из низов, притом инородец, закаленный мятежами и затяжными битвами с басмачеством. Комиссарствовать понравилось меньше, чем командовать, но больше, нежели конокрадствовать, руководство РККА его ценило, солдаты слушались, а самое главное – красные уверенно побеждали беляков.

Наконец все затихло: казачьи полки ушли в Китай, прихватив с собой господ, купцов и баев. Степной пожар потушен, пора сеять семена для нового урожая. Однако Турсын ничего не умел, только красть коней и воевать, поэтому он остался на службе все в той же комиссарской должности. Со временем стало казаться, что фуражка прочно приросла к невысокому смуглому лбу, а глаза – раскосые, лихо нацелившиеся к вискам – будто плохо видели без ее привычного козырька.

В двадцать шестом ему исполнилось уже тридцать пять, но завести семью как-то не хватило времени. Причиной тому вряд ли служил тонкий шрам через левую щеку и покосившийся оттого рот. Скорее иное: молодые девчонки смотрели на него как на старика, а те, что постарше, уже давно нянчили детишек от других. Эх, женское сердце – это не белогвардейский разъезд и не казачья станица, его винтовкой или саблей не завоевать! Об этом он печалился, распивая вторую бутыль с новым командиром – Степаном Чумковым. Они присели на обеденный перерыв, но все никак не могли встать.

– Мне чудится, Тор… Тыр… Турсын Семига… Сенбигалиич, что вы изволите кокетничать. Бравый офицер, не инвалид, коммунист – не думаю, чтобы вы не имели успеха у товарищей противоположного пола.

– А у вас как сложилась личная жизнь, Степан Гаврилыч?

Чумков смекнул, что весь этот разговор не для жалоб на сердечную неустроенность, а чтобы вызнать про тыловые укрепления нового комполка. От этого открытия внутри не зародилось никакой неприятности. Досаждало совсем иное: сотрапезник по-русски изъяснялся совершенно свободно, имя-отчество командира скатывалось с его губ, как саночки со снежной горки. Сам же Степан не мог даже обратиться к тому без запинания. Это стыдно. Надо зубрить и вообще неплохо бы выучить язык, раз пришлось служить в здешних местах.

– У меня нет личной жизни, у меня только семейная. Я… – Он хотел снова назвать комиссара по имени, но передумал, ограничился безличной формой: – Я уже восемь лет как счастливый женатик. Учудился с первого взгляда. Моя Тамила – бриллиант, дай бог и вам такую расчудесицу.

– Иншалла! – Бахадуров разлил, поднял свой стаканчик, они выпили. – Знаете что, Степан Гаврилыч, не надо называть меня по отчеству, да? Вижу, трудно вам. Запомните одно имя – Турсын.

– Тогда и вы меня – просто Степаном. При рядовых, конечно, по званию, а так можно и Степкой. – Он протянул руку и рассмеялся.

– Лады. – Рукопожатие показалось излишне крепким, как будто комиссар, по-новому политрук, предупреждал, что он не рохля. – И давай сразу на «ты», как бы без этих белогвардейских заморочек.

– Балалаечно! На ты… Мда, потихоньку убираются из армии их благородия, наши сосиски приходят. Вот меня выдвинули.

– Так познакомишь со своей… Тамарой? Из каких она? Тоже как бы пролетарская кровь, как и ты?

Чумков не следил за лицом собеседника – там все маски выдавались заранее, как в костюмерной перед спектаклем, – он следил за своим собственным, чтобы не потемнело, не заболотилось разочарованием. Впрочем, тут и огорчаться нечему, такая у комиссаров работа, для этого они и нужны в армии.

– Мой отец служил учителем в московской гимназии, и эта колбасятина изложена в личном деле. Я не из заводских. А супруга моя – потомственная дворянка, если хочешь, дочь барона Осинского. И этого прелюда мы не скрываем. – Он подчеркнул голосом важный глагол, чтобы сразу затвердить, что Турсын не вытащил из него клещами признания – наоборот, он сам обо всем открыто рассказывает и ни капельки не смущен. – Раз советская власть удушила сословия, то и бывшие наши дворяне все равно что крестьяне. Равенство – оно для всех, не только низшие стали равны высшим, эта машинка умеет крутиться и наоборот. Кстати, товарищи Ленин, Дзержинский, Зиновьев, Луначарский и многие другие тоже из дворян, если вдруг не знал.

– Да ладно тебе, Степан Гаврилыч!

– Степан.

– Да, Степан. Я ж как бы не про то. Ну выпил, бывает. Я и сам, если хошь, после шестнадцатого с алашординцами… ну и так далее. Однако вовремя понял, что их табун не в ту сторону скачет, да?

Здесь Бахадуров слукавил, в его биографии не наличествовало такого эпизода. Однако сейчас показалось уместным приврать, хотя, может, и не стоило. Комполка ему однозначно нравился: умный, не позер и не хвастун. Лучше с ним дружить.

– Так что насчет знакомства? А? С Тамарой-то? Хоть посмотрю, какие бывают столбовые дворянки. Правильно? Так у вас говорят?

– Не Тамарой, а Тамилой, Милой. Приходи хоть сегодня… А насчет столбовой не знаю. Столбовые с допетровских времен, то бишь упоминаются в Столбцах. По-моему, ее пращур прибился уже при Екатерине, край – при Елизавете. Да ты приходи в гости, она сама тебе расскажет. На сына моего посмотришь – будущий солдат.

– Солдат? А я так помышляю, что к его взрослости мы с тобой как бы уже всех победим. Эхма!

– Не думаю… Тут такой свистоморок: империи развалились, сейчас новые хозяева пойдут отбирать все, за чем старые недоглядели. Надо держать палец на курке.

– Тогда мне тем более поскорее надо жениться, да? – заторопился Бахадуров, но схватился не за фуражку, чтобы бежать за невестой, а за бутылку, чтобы разлить по очередному стаканчику.

Чумковы переехали в Оренбуржье с тремя чемоданами, шинелью, зипуном, смешным медвежонком Кимом и полугодовалой гусеницей Владкой, Тамила тряслась над дочуркой, данной, как ей казалось, взамен безвременно усопшей Есении.

Степану Гавриловичу нравилось подсчитывать лета и зимы. Его семья – ровесница революции – болела и выздоравливала вместе со страной. Первые годы новой власти выдались совсем страшными, и Чумковы прожили их в тревогах, разлуках, потеряли золотую малышку Есению. Потом стало поспокойнее, недовольные усмирились, началось строительство. Тогда он отучился на командирских курсах, обзавелся рекомендациями, закучерявилась карьера, родились Ким и Влада. Нынче все совсем замечательно: никто больше не думает, что коммунистам судьба пообвыкнуться, присмиреть и отправиться в небытие лихим пинком какого-нибудь нового сапога. Это хорошо. Значит, можно заняться чем-нибудь домашним, мирным – например, приладить качели на старую грушу или соорудить скамейку у крыльца, чтобы Мила сидела с книжкой, Владка спала рядом, а Ким играл в войнушки с мурашами. Еще хорошо бы купить свою собственную кровать, чтобы не бояться постельных клопов и не поливать все подряд карболкой. И посуду: жена так придирчиво и брезгливо перебирала на новом месте побитые чашки, что ему приходилось стыдливо прятать глаза. Ничего, всего у них будет в изобилии, он расстарается. Мила ведь пожертвовала ради него и Москвой, и титулом, и богатством.

Размышляя таким образом, Чумков забывал, что титулы давно отменены, а богатства Осинских – явное преувеличение. Он безоглядно любил Тамилу, даже сильнее, чем до свадьбы. Наверное, он любил ее больше, чем обоих детей и революцию. Поэтому кидался на самые опасные задания, придумывал хитрые ходы, боялся не умереть, а только опозориться и оказаться недостойным ее – чудом выигранную в лотерею, почти украденную у злой матушки, а заодно и у коварной судьбы. Он вынес из детских сказок, что проигравшим не доставалось принцесс, такие, как его Мила, только для победителей.

Построенный крепостью на границе русских владений и киргизских степей Оренбург во все времена нуждался в силушке. Императрица Елизавета Петровна высочайшим указом учредила оренбургское казачество, и оно исправно служило престолу более двух веков. По этим местам полторы сотни лет назад гулял с ухарской усмешкой Емельян Пугачев, тоже бунтарь и вояка хоть куда. Последний лихой атаман – Александр Дутов – наделал много кровавого шума вместе со своим начальством из Сибирского войска. Вообще-то атаманы и нынче не перевелись, просто попрятались, никто их так не величал. Однако, если ветер нечаянно подует в другую сторону, все могло враз перемениться.

В двадцатом Оренбург, или, как произносил это название Турсын, Орынбор, стал столицей Киргизской автономии, обскакав Омск. Причиной тому явилось отменное большевистское подполье. Омск же нес высокородную печать бывшей столицы Колчака, поэтому его не возвеличили. Что же до инородцев, то их полно и здесь и там, равно как и переселенцев, и казаков. Разноплеменной, многоязыкий край требовалось укреплять вдвойне и втройне, так что партия небескорыстно возлюбила таких, как Турсын, близких к народу и притом идейно заряженных.

Военная часть, где комиссар и комполка распивали вторую бутыль, квартировала не в городе, а на расстоянии восьми десятков верст, неподалеку от молодого сельца Саракташ с железнодорожной станцией. Наименование переводилось то ли как «овечий камень», то ли как «желтая гора». Невеликая горка и в самом деле имелась и носила то же название. Степан Гаврилович пометил для себя, что надо бы порасспросить Турсына, какой перевод точнее. Земли для строительства железной дороги царские чиновники силой истребовали у казаков Черкасской и Воздвиженской станиц, поэтому местные попы отказались ее освящать. Тогда на выручку пришел покладистый татарский мулла. Надо бы заодно и про него побольше вызнать – видать, занятный попался священнослужитель.

Село мирно почивало в лесном логове аккурат в том месте, где небольшая речка Сакмара принимала в себя правый приток – Большой Ик. Здесь вязались – нет, создавались, творились – прославленные оренбургские платки, и Мила поклялась научиться этому ремеслу, хоть бабка Авдеевна прямо заявила, дескать, не бывать тому никогда.

Во время Гражданской здесь случился конфуз: красноармейцы полностью сожгли станицу Воздвиженскую вместе с поселками, в число коих попал и Сарыкташ, но обилие лесов помогло его отстроить заново, и с тех пор множились срубы, где сушились грибы и настаивался квас.

Советская власть действовала как в свое время мудрый Чингисхан – сливала в одну посудину все нации и верования, настаивала опару на большевистских дрожжах и месила крутое тесто. Поэтому Чумкова перевели с Дальнего Востока, а Бахадурова из Семиречья, один – пепельный волчище, второй – смуглый и узкоглазый беркут. Хорошо бы им подружиться: не просто хлестать вместе водку, а создать по-настоящему доверительный союз.

Они допили вторую и начали прощаться. Уже поднявшись, Турсын вдруг шлепнул себя раскрытой ладонью по лбу и снова уселся за стол.

– Ойбай, ты меня заболтал, а я пришел по делу, да? Ко мне утром из Спасского приезжали, тут в лесах, между нами и ими, какие-то балбесы как бы прячутся.

– Балбесы? Контра? Военные или из гражданских? – Чумков подскочил, лавка под ним подпрыгнула и глухо стукнула по земляному полу.

– Нет-нет, бандавошки.

– Кто?

– Несерьезные банды из баб. Нашенских.

– В смысле киргизы?

– Мы не киргизы, Степа, а казахи. Это ваш император нас как бы неправильно окрестил, и с тех пор повелось. Киргизы – другой род, татары, башкиры, уйгуры – мы все тут разные, да? Но, в общем, да, бабы и детишки нерусские.

– А ты, погляжу, всех славян русскими обзываешь? Мы ведь тоже разные.

– Да идут они все к Аллаху! – Турсын нетерпеливо подергал плечом, требуя внимания. – В общем, бабы есть, а мужиков нет. Как так?

– А в чем беда?

– Да бабам без мужиков не выжить, лес – это не город и не село. И еще: с полгода назад их видели в Челябе. И теперь сюда. Бродят… Напоролись на них двое – сельсовет и еще один, из урядников, постучались как бы побеседовать. Те бабы говорят: в аул возвращаемся, стоим. Урядник унюхал что-то подозрительное. Не зря хлеб свой ел, да? Сбили они мужиков понадежнее, пошли в лес, а там уже никого. Но потом их снова засекли – уже на тургаях, а теперь вот у нас донесли.

– Кто донес? – невинно поинтересовался Чумков, но Турсын оказался начеку, не подставил оголенную спину.

– Да какая разница, Степ? – Он махнул рукой, а глаза так и запрыгали по углам. И вовсе он не пьян, комиссары вообще не пьянеют. Надо иметь это в виду.

– Не хочешь говорить – ладно. Я просто чтобы знать, насколько тому словоблуду веры: на пуд или на граммульку.

– На пуд, Степ, на пуд.

– Тогда пойдем? – В голову ударила бражная удаль.

– Пошли.

На крыльце их встретил дневальный с никчемным вопросом, ему долго растолковывали про вахту и про наряд, за это время свежий ветерок высушил хмельной пот и слегка прочистил головы. Над лесом готовился к выступлению закат, собирал краски со всего неба, начищал солнечный диск, убирая белизну и добавляя меди. Недисциплинированная воробьиная эскадрилья осадила торец столовой, куда повара выливали помои, и никак не желала подниматься в воздух. Разлапистая ель уронила прошлогоднюю шишку, вторая побежала ее догонять, но Турсын успел первым – наступил, запнулся и беззлобно выматерился. На треск обернулись и дневальный, и воробьи, но тут же забыли.

Бахадуров смело и пьяно утверждал, что знает, куда идти. Они взяли лошадей, приторочили к седлам винтовки, выдворились за ворота нарочито трезвым шагом, как все кирные. Пока топали по части, под ногами пылило, а снаружи ковром раскинулась сочная, не успевшая пожухнуть трава.

Они проскакали несколько верст по дороге, потом спешились, нырнули в лесную тень, держа коней в поводу. Пробираться по тропам верхом – сущая каторга, лучше натереть мозоли. Комиссар журчал анекдотами про лихие походы времен Гражданской. Сумерки в этих широтах оказались ленивыми, не торопились укрывать землю перед сном. Светло и не жарко – отличное времечко для прогулки. В пути хмель почти выветрился, Чумков уже досадовал, что не организовал операцию по всем правилам военной науки, у Турсына закончились байки, и он топал посмурнев и поминутно припадая к фляжке с родниковой водой. По левую руку остался Кравцов овраг – гиблое место, дальше двигались гуськом: комиссар впереди, комполка следом. Корни сосен вылезали наружу подышать, а лиственницы скромничали, прятали все под землей, да еще и вдобавок устилали поверху густо поросшей травой.

Через полчаса их затея показалась Степану зряшной: никого не найдут, а скоро упадет глухая темень, хотя в лесу и без нее сумрачно. Выпитая водка постепенно выходила, ее сменяла жажда. Возле голосистого ручейка они остановились, Турсын скинул гимнастерку и рубаху, присел на колени и стал кидать горстями воду на грудь, плечи, спину. Чумков подумал и повторил за ним. После водных процедур идти стало легче, но голова окончательно протрезвела и место хмельной беззаботности заняли осторожные мыслишки. А что, если комиссар ведет его на экзекуцию? Сейчас заманит в чащу и убьет? Или отдаст контре, чтобы пытали, выведывали военные тайны? Непонятно, зачем бы ему это, но кто знает…

– Вот он, смотри! – Бахадуров схватился за кобуру, другой рукой удержал чумковский рукав. – Мы как бы охотимся, помнишь? – Он кинул косой взгляд на привязанные к седлам винтовки. Пусть не охотничьи ружья, но все равно сойдут.

В кустах на самом деле что-то мелькнуло – светлая одежда, какую зверье не носило. Оба разом присели, сняли фуражки. Тихо. Турсын тронулся с места, не таясь:

– Все равно уже приметили, надо дотемна пощупать.

Степану Гавриловичу все это начало надоедать. Их пьяная разведка – глупость, следовало заявиться с полуротой и разобраться в этом колобродье. На следующей полянке, буквально в тридцати шагах, им попался убитый и недовыпотрошенный заяц: кого-то спугнули, навели страху до дрожи, так что даже добычу не удержал. Так вел себя неприятель, значит, взяли след. Больше никаких знаков им не попалось, пока в чаще не выросла кособокая юрта с прилепившимися к ней подводами. Перед входом копошились две старухи с загорелыми до черноты лицами. Турсын покашлял, привлекая внимание, приложил руку к груди, склонился в легком поклоне и начал беседу на своем языке. Женщины переглянулись, посовещались вполголоса и снова вернулись к хлопотам, будто подле них никто не стоял и не задавал вопросов.

– Притворяются как бы не понимают, – пожаловался Бахадуров. – Но я вижу, что понимают.

Чумков демонстративно прошел к юрте, протянул руку, чтобы откинуть полог, и тут одна из старух резво вскочила, преградила ему дорогу, что-то гневно затараторила. Комиссар удовлетворенно кхекнул и принялся допрашивать. Степан стоял безъязыким истуканом и хищно поводил глазами из стороны в сторону. За первой юртой обнаружилась еще одна, плохонькая. Под легким навесом из веток стояли две коровы, за кустами мелькали несколько овечьих шубок.

– Говорят, идут на Тобол, на джайляу, да? Как бы мужиков среди них нет, только семеро женщин. Брешут.

– Брешут, – подтвердил Чумков. – Побоялись бы одни по лесу шарохаться.

– Не в боязни дело. Где их кони? На чем они юрты возят? Кого в подводы запрягают?

– Мда. И зачем по лесу шарят? Шли бы по дороге.

Турсын присел на корточки и снова завел обстоятельную беседу. Женщины отвечали неохотно, но многословно. Степан обошел юрту кругом, из второй выкатились и направились в его сторону девчонка лет шести и голозадый пацаненок. Ясно, разведчики. Его окликнул комиссар:

– Степа, с этих толку нет, уперлись.

– И что? С собой забирать?

– Да как мы их заберем?

Об этом следовало подумать раньше. Женщины могли оказаться рядовыми клушами или злостной контрой, но между делом, на пороге ночи этого не разглядеть. Степан вопросительно кивнул на дальнюю юрту, но Турсын отрицательно помотал головой, мол, нет резону спугивать. Он почесал макушку, перебросился еще парой слов с озабоченными, словно почерневшими пуще прежнего старухами, потом обратился к спутнику:

– Скоро темнота, надо идти к себе. Завтра с утра подвалим.

Они изобразили на лицах удовлетворение, попрощались больше жестами, чем словами, и снова нырнули в лес, из которого пришли. Чумков сорвал травинку, пожевал, чтобы перебить поселившийся во рту вкус перегара. Обратно лучше скакать торной просекой, для этого повернули на север. Пробираться здесь оказалось труднее, и темнота наступала резво и грозно. Сходили на разведку – мда… Разузнали, подтвердили, а толку на грош. Стоеросы они и квакуны! Это не иначе как водка подсказала. Травинка во рту оказалась душистой, он захотел найти еще одну такую же, наклонился, и тут что-то треснуло, тонко зазвенел ствол, возле которого только что находилась его голова. Вот оно! За первым выстрелом раздался второй. Он поискал глазами Турсына: тот залег в неприметном углублении за мшистым холмиком, приготовил наган. Степан Гаврилович вытащил свой, удивился, отчего в лесу внезапно посветлело. Потом понял, что тому причиной не погодные прихоти, а обострившееся в опасности зрение. Больше не стреляли, но за оврагом кто-то, ломая кусты, продирался к противоположную сторону. Бахадуров вскочил первым, проверил, целы ли кони, сдернул винтовку. Его глаза горели погоней и скорой кровью.

– Быстрей! – гаркнул он, как будто вовсе не Степан числился в командирах полка.

– Не догоним, надо отрезать от дороги.

Чтобы не мешкать, перебираясь через овраг, они бросили лошадей на этой стороне, сами вскарабкались на противную. Но лес снова затих. Теперь из-за любого куста ожидался выстрел. Чумков перебегал от ствола к стволу, пригибаясь и глядя вправо, Бахадуров – влево. За пышным сарафаном лиственницы что-то мелькнуло, комиссар хотел выстрелить, но не успел. Светлая ткань показалась на миг за другим деревом, а потом утонула в траве. Кто-то быстро выпрямился за деревом, вскинул руку. Степан выстрелил, промахнулся! Его невидимая мишень крякнула сломанной веткой и пропала с глаз. Оба бросились в ту сторону, но никого не нашли.

– Может, то птица была?

– Ага, с ружьем…

Поиски, да и вся дурацкая операция провалились. Теперь бы уцелеть. Они повернули к оставленным коням. Когда выехали на проселочную дорогу, стало совсем пасмурно. С версту проехали молча, и тут в дальних зарослях мелькнуло светлое. Они разом спрыгнули с седел, взвели курки, неслышно пошли к цели. Остались позади кусты, сумрак дышал хвоей и опасностью. Обходя по краешку большую лужайку, Турсын спугнул филина, тот заухал панихидой, захлопал крыльями, нагнетая и без того лютую тоску. Чумков поминутно клонился к земле, желая дальше ползти, а не идти вприсядку, но при взгляде на смелого Бахадурова выпрямлялся. Еще одна прогалина и куст… Кто-то вскочил на ноги, Степан выстрелил, и тут же заплакал ребенок. Командир и политрук в три прыжка одолели расстояние и увидели распластанную на земле худенькую женщину, судя по внешности и одежде неместную, рядом рыдал малыш, протягивая ручонку то ли к ней, то ли к висевшему на самодельной треноге ковшу и рассыпанным на траве грибам.

* * *

Бахадуров планировал познакомиться с командирской супругой в других, авантажных декорациях. Например, прийти званым гостем с бутылкой заморского вина или кренделем копченой конины, усесться на почетное место за столом, выговаривать без запинки умные слова и вытирать салфеткой рот. Его в самом деле интересовала эта командирша – московская, да еще и самой тонкорунной пряжи, титулованная. Однако рандеву вышло не ахти каким: они с Чумковым притащили на лошади раненую бабенку – слава Аллаху, что раненую, а не убитую! – и ее сопляка, занесли в дом, уложили на супружескую кровать, погубив простыни. Ранение показалось несмертельным, но нуждалось в подходящей предыстории. Мила не охала, не причитала, схватила малыша и утащила в комнатку к своим детям, вернулась с кастрюлей горячей воды и чистыми полотенцами. С Турсыном она разговаривала так, будто они вместе учились в гимназии или выросли на одной улице. Степан уже умчался за лекарем, которого знал по прошлой службе, то есть хоть самую малость, но доверял.

Сидя в изножье кровати, комиссар заплетал в веночек мысли, как девицы полевые цветы. Если эта невезучка не из тех, кто суетился около юрт, и не из тех, кто за ними охотился, то кто же она? Документов при ней не оказалось, а мальчик со стопроцентной вероятностью приходился сыном. Наверняка местные. Их скоро хватятся.

Мила закончила обмывать грязь с бездвижных, мертвенно-бледных ног и спины раненой женщины, промокнула выступившую кровь и присела рядом с Бахадуровым.

– Мальчик уснул, – прошептала она. – Вы верно поступили, доставив их сюда. Я сумею его приголубить, пока поправится мать.

Хм… Она так уверенно говорила о благополучном исходе, что его собственные, не такие удобные слова застряли в горле. Вернулся Степан с доктором, тот осмотрел пациентку и вроде бы остался довольным, только попенял, что она потеряла много крови.

– Надо ее хорошенько кормить, верно? – вскинулась Мила.

– Да-да, но это не все.

Турсын удивлялся готовности этой Чумковой во всем подставлять мужу плечо: не спросила, не упрекнула, даже не всплакнула. Правильно он назвал ее бриллиантом.

В эту ночь им не довелось спать. Оставив раненую под опекой жены, командир поскакал в часть, велел будить офицеров и вести на совет. Обсуждение продлилось до рассвета, а под пение оранжевых струн восходящего солнца из ворот уже выдвигалась полурота. Те, что в юртах, тоже не ложились этой ночью, так что на подходе солдаты встретили груженые подводы и разбегавшийся в стороны топот. На телегах сидели одни дети, бабы шли рядом, мужики, как водилось, провалились в подножную траву, но теперь это никого не могло обмануть. К полудню их привели со связанными руками. Документов не обнаружилось ни у одного. Это означало, что политруку навалило непрошеной работы дня на три, а то и на пять и, скорее всего, не одна поездка в столичный Оренбург. Бахадурова нисколько не волновала эта рутина, его беспокоила раненая. Кто она? Когда за ней придут родичи? Из каких они? Весовые или голытьба? В губЧК, то есть по-новому в НКВД, начнут докапываться, и тогда каждая мелочь станет судьбоносной. Подобный эпизод в любом случае не красил характеристику, но лучше бы все-таки бедовой оказаться из простаков. Грешным делом, подумалось, что самый распрекрасный расклад – вообще не выжить бы ей, да и с концами, но такие мысли он сразу отогнал, даже помахал перед лицом рукой, будто воевал с комарьем.

Степан Гаврилович терзался пуще своего комиссара, ведь это именно он выстрелил в случайную женщину, мать, худышку с грибами. Бахадуров доложит о ней наверх, и жди приглашения на трибунал. Смерть давно перестала пугать Чумкова, с ней он не раз встречался, обманывал, даже вступал в торг. Но то все попадались смерти геройские, без клейма на личном деле. Командирским вдовам, как известно, распределялись и уважение, и пенсия, и паек. В этом же душеворотном случае речь шла о тюрьме (она, кстати, тоже не пугала) и поражении в правах для Милы. Забирая ее из замоскворецкой квартиры, он пообещал заботиться и оберегать. Она доверилась, пошла с ним и за эти восемь лет много вытерпела. Его Тамила Ипполитовна не заслужила голодной и нищей доли. Значит, надо что-то придумать.

Дневальный принес воды, Чумков разделся по пояс, поплескался в деревянном тазу и влез в свежую рубаху. Это золотые ручки жены приготовили смену. Семейная жизнь вообще превратила ее в отменную хозяйку: Мила стряпала, настаивала квас, лепила вареники, варила такие борщи, что о них слагали баллады, засаливала хрустящие огурчики на закуску, штопала, гладила сорочки одной левой, как будто родилась с утюгом, обшивала всю семью, дети вообще не знали покупного. Да, ему досталась не подделка, а подлинный бриллиант. Теперь бы добыть подходящую оправу, как сказал кто-то из умных французов. Комполка со вздохом вышел на солнцепек, со вчерашних посиделок с комиссаром прошли всего сутки, а как много поменялось! И сапоги остались нечищеными…

Турсын все сидел у себя в каморке злой и сонный. Он знал по опыту, что всех пойманных придется отпустить, потом еще раз поймать и снова отпустить. Это не бандиты или контра, иначе зачем бабы и детишки? Они просто бродяги, неучтенные советской властью дармоеды. Таких немало расплодилось по лесам и степям. История началась еще при царе: кто не желал платить подати, просто уходил и терялся. Их никто не искал, потому что незачем: сегодня изловишь, застращаешь, приведешь в околоток, а завтра снова утекут росой в канаву. Не сажать же всех в острог! С революцией их стало больше: аксакалы не желали отдавать сыновей войне, не понимали, за кого биться и умирать, зачем. Трусы! Комиссар не переваривал таковских, потому и называл их всех чохом бандавошками.

Что же до раненой, то надо хорошенько расфасовывать: свиное дерьмо в одну сторону, куриный помет – в другую. Вроде ничего совсем уж, а взгляни иначе – кряк. Про Чумкова уже отписана положительная реляция. Если сейчас телега развернется и придавит нового комполка, то, получится, Бахадуров невнимательный, легкомысленный, совсем без чуйки. В пылу повстанческих подвигов и братоубийственной резни такие мелочи еще позволялись, однако нынче громы стихли, советская власть дала обет защищать своих подданных. Из подобного махусенького приключеньица может разгореться огромная провокация, в которой сгорят и Степан со своей бриллиантовой Милой, и не успевший обзавестись семьей Турсын. Он тяжко вздохнул и выпил залпом сразу два стакана тепловатой, отдававшей закисью воды: как ни раскладывай, а лучше бы убить эту ненормальную бабу, закопать под какой-нибудь сосной и забыть, как пьяный бред.

Ему жутко хотелось спать, и совсем не было настроения никого убивать. Но откладывать – все равно что профукать. Вот-вот объявится ее родня, начнется скандал. Про такие вещи надлежало докладывать молниеносно, чтобы хабар не разбежался по закоулкам. А он все сидел, курил, гадал, мусолил одно и то же по десятому кругу. Если она из порядочных, надо заступаться и крушить Степана, если из побирушек – можно замять, припугнуть. Все зависело от того, кто за ней явится.

Так и не решив, что и как отписать наверх, Турсын завалился на стоявшую тут же кушетку и отчаянно проспал аж двенадцать часов. Его разбудили хлопоты, и до самой ночи не нашлось времени ни наябедничать на Степана Гавриловича, ни прокрасться к нему домой и придушить раненую бабенку.

Прошел второй день, никто не доносил о пропавшей в окрестностях худощавой русской женщине. Начался и закончился третий. Утром четвертого дня Чумков сообщил, что раненая пришла в себя и молчит – очевидно, напугана. На пятый день Турсын понял, что бездарно прошляпил все время, теперь с него самого придирчиво спросят, почему так долго молчал. Он отправлял посыльных в соседние села с пустяковыми порученьицами, наказывал опрашивать про все подряд, особенно про бродяг. Курьеры возвращались без улова. Минула неделя. Он очередной раз клял себя распоследними словами за промедление, когда в дверь постучал Степан Гаврилович:

– Слышь, Турсын, ты про нашу раненую что отписал?

– Как бы ничего, да.

– Это как так?

– А-а-а! – Бахадуров безнадежно махнул рукой и не ответил. Таким, как командир, все равно не понять.

– Тут такой свистоморок: родня ее не объявится. Мы можем выдать ее за одну из этих балбесок – ну, бандавошек, – и получить для нее новые документы?