Хорошо, что Лидия заготовила студень еще третьего дня. Лешеньке, дорогому муженьку, повезло: отправили в деревню за ржавыми плугами, и там удалось разжиться несказанным богатством – свиными ножками. Уже запоздно вернувшись домой, он рубил их на колоде старым дровяным топором и приговаривал:

– Ну все, Лидочка, теперь и зима не страшна.

Это, конечно, было баснословным преувеличением: на двух худых лодыжках не то что до весны – до Рождества не протянуть, но грели не мысли о сытном студне, а уверенные нотки в голосе мужа.

Пока лытки варились на медленном огне, вся их крохотная комнатушка пропотела жирным мясным паром. Тут главное – дотошно снимать шумовкой пену, чтобы студень вышел прозрачным, как летнее окно. Вдобавок к свининке она положила брюкву. Первая – для навара, вторая – для животной сытости. Все одно лучше, нежели бесконечно подливать воду, а потом не выйдет густого настоя. Очищенные, крупно нарезанные луковицы и кружочки моркови полетели в кастрюлю за час до окончания готовки, а в самом конце – засушенные с лета укроп, чабрец и петрушка. На вечер осталось тягомотное: процедить бульон, вынуть мясо, очистить кости от мякоти, разобрать по волоконцам, раскрошить в труху. Когда веки уже слипались, она разделила гущу по чашкам и противням, выложила красивым орнаментом морковку и зубчики чеснока, аккуратно залила жижей. Чем распрекрасен студень, так это долготерпением: будет стоять на морозе неделями и только набираться вкусноты. Потом хозяйка разрежет его смоченным в кипятке ножом на ровные золотистые кубики. В запасниках имелся и домашний, загодя заготовленный хрен, главное, чтобы не случилось перебоев с хлебом.

Собственная Лидочкина мама никогда не заходила на кухню в их добротной усадьбе под Тверью. Maman причисляла себя к эмансипе, курила папироски с длинным мундштуком, читала просвещенные журналы, разговаривала в нос, гнусаво, как будто у нее вечный насморк. Отец любил сборища и пьянки, часто устраивал дома вечеринки-капустники, вокруг него всегда кружился веселый флер непосредственности. Их старинный белый дом на холме остался в памяти одиноким парусником среди бушующего зеленого моря. Все вокруг кипело и звенело, а он все веселился, прыгал по волнам и устраивал детские праздники.

Революцию двенадцатилетняя Лидия запомнила одним непрекращающимся выстрелом. Это убивали старшего брата, посмевшего выхватить из поганых рук беззубого комиссара шкатулку с дедовскими орденами и наградную шашку. Сначала его рубанули этой же шашкой, но та от времени затупилась и проржавела, смогла только поцарапать. Тогда они начали стрелять. Геннадий – ее смешливый балагур Геночка, что брал кататься верхом и учил играть в карты, пока родители ссорились в гостиной, – согнулся пополам и начал медленно падать. Комнату затопило кровью, так что ковер, казалось, не лежал на полу, а плавал в алом. Лидочка рванулась к нему, толком не понимая, что намерена делать: прикрыть собой, вместе погибнуть, страшным юродивым криком заткнуть дуло пистолета. Ее крепко ухватили чьи-то жилистые руки, передали няньке Матвеевне. Больше она ничего не помнила. Все поменялось, обреченный парусник поскрипел выломанными дверями и пошел ко дну. Мать перестала гнусавить, отец сгинул в пучине вместе со своим беспутным корабликом.

Нищета и голод тянулись непозволительно долго, но казались ненастоящими: вроде бы она и не жила, не ходила в школу, не корябала заледеневшими пальцами в уже измаранной тетрадке. Лидии почему-то представлялось, что она только смотрела на худую сероглазую девочку, свернувшуюся в чужом чулане на мешках с отрубями, или на сеновале у добрых людей, или в ночлежке у недобрых. Все мысли вальсировали вокруг еды и пристанища. Больше ничего не существовало: даже злоба на убийц брата куда-то подевалась. Мать как-то приспособилась. Она не смогла уехать за границу, поэтому обучилась новой жизни, которая надела маску подпольного варьете с жантильными услугами. Тогда Лидочка этого не знала, потом уже догадалась.

В четырнадцать она переселилась в приют, потому что мать то ли арестовали, то ли она просто тихо умерла под очередным клиентом. В пятнадцать ее сделал женщиной пузатый сват приютского директора, против воли, зажимая грязной селедочной ладошкой рот. В шестнадцать она устроилась на мануфактуру. Полгода прошло относительно спокойно и почти не голодно: оказалось, что она любила читать и слушать долгие рассказы старух у печи, умела чинить одежду и вязать ажурные салфетки. Пронырливая соседка по комнате даже навострилась сбывать ее рукоделия и приносила взамен то полпуда муки, то вязанку лука, то корзину подгнившей картошки. Все свободное время Лида просиживала в большой фабричной библиотеке, придя домой, сразу укладывалась спать, потому что при вечернем свете петелек не разглядеть и никто не позволял жечь попусту керосин. Зато утром ей удавалось просыпаться с петухами и вязать пó свету. Она поправилась самую малость, но этого хватило, чтобы кожа из серой превратилась в бело-розовую, как изначально предполагала природа. К Рождеству удалось скопить на пуховую шаль, правда ношеную, но не чиненую, без заплат и, главное, необыкновенно теплую. Еще ее научили печь лепешки на простокваше и варить настоящие недельные щи.

К семнадцати все девицы хороши, и большинство из них мечтают о принцах, но Лидия совершенно не думала в ту сторону. Любовные приключения – для роковых и обольстительных красоток, а она уродилась мелкотравчатым середнячком: серенькие глаза без ресниц, тонковатые губы и носик уточкой. Нет уж, ей хватало жидкой столовской похлебки, пирожка с повидлом перед сном, толстой книжки со страдающей и погибающей героиней, льняного клубка под подушкой. Той зимой – доброй и снежной зимой двадцать второго года – у нее все это имелось, и залитый кровью ковер потихоньку уплыл поближе к кулисам, выстрелы превратились в хлопки, а воспоминания о матери снова начали гнусавить ее голосом. Тверь восстанавливалась вместе с Лидочкой, вставляла рамы, стекла, белила стены. Фабрика умножалась числом работниц и надевала красные косынки. Жизнь шла куда ей положено, не обращая внимания на потучневшие погосты.

Елисей и Никита пришли на фабрику оранжевым апрельским полднем. Местный мастер по станкам, вечно пьяный Виктор, сломал ногу, и тут же отказал станок. Их позвали с камвольной помочь. Солнце раздавало направо-налево горячие поцелуйчики, непросыхавшая лужа перед проходной стала съеживаться и вспархивала из-под башмаков мелкой пылью.

Едва новые жеребцы вошли в цех, весь табун работниц заволновался, принялся поправлять воротнички. Никита обладал былинной внешностью: медноволосый, широкоплечий, густобородый, а Елисей походил на потерявшегося принца из сказки: золотые кудри, античный профиль – настоящая синеглазая красота. Девушки дружно прожигали взглядами мужские спины, одна Лида не смотрела в ту сторону – стеснялась и вообще… Станок поломался не дежурно, а напрочь, поэтому спектакль быстро закончился, а возвращаться на камвольную уже не имело смысла.

– Мужики, не сидитя позря, – попросил начальник, седоусый Мартемьяныч. – У нас вяз усох. Айда, подмогните корчевать. Мои-то девахи не сдюжат.

На самом деле боевым работницам и такая работа пришлась бы впору, просто Мартемьяныч жалел баб, прикрывал от начальственных тычков и попусту не шпынял. Наладчики ринулись во двор, и снова весь девичий полк проводил их кокетливыми перемигиваниями. Одна Лидочка упрямо глядела на пришву, наверное, поэтому начальство отправило ее с жидкой стайкой помощниц.

– Лидку, Верку и Дюняшку берите с собой, они покажут, где что добыть… Топоры там, ведра… А сами покамест приберутся, а то пылищей зарастем.

На фабрике давно не имелось настоящего дворника, только инвалид Кешка, мало того что одноногий, так еще и припадочный. Оттого двор потихоньку превращался в помойку: с зимы не выметено, сухостой не спилен. Мартемьяныч давно ворчал, что пора бы навести порядок – чай, девки молодые тут ходят, а не солдаты кукуют на привале, но времени не находилось, уборка откладывалась. А тут вдруг весеннее солнышко усовестило – и пожалуйста.

Лидочка разогнула задеревеневшую спину, потопала за шустрой Дуняшей, задавая на ходу никчемные вопросы про метлы и тачку, каковых давно не имелось. Она привыкла блюсти чистоту, в приюте воспитательницы здорово таскали за косы, если замечали незаправленную постель или какую-нибудь чепуху на столе.

Работа началась споро: Елисей скинул пиджак и начал окапывать могучий вековой ствол. Никита пыхтел с другой стороны. Устав ворочать лопатами, они полезли наверх и стали обрубать ветки. Потом снова наступила очередь ствола, потом снова веток. Девушки волокли к каптерке сучья, брызгали под ноги водой и мели каждая со своего угла. Лидия набрала вязанку хвороста и потащила ее к общей куче. Она шла на достаточном расстоянии от Елисея, но тот как раз кинул под ноги тяжелый ком вязового скелета и пошел вбок, глядя на дерево, а не по сторонам.

Лидочка его прекрасно видела, но огромная вязанка не пускала маневрировать. Он наступал на нее спиной, а закричать не позволяло старомодное воспитание. Так и вышло, что Елисей нечаянно ее сшиб. Хворост перевесил легонькое тело, она повалилась на бок, и вот уже в плечо упирались мелкие камушки, а над лицом склонился взволнованный и растерянный сказочный принц. Его лицо на фоне золота и лазури походило на билибинские репродукции, глаза потемнели от испуга, картинный локон свесился на чистый лоб. Ничего прекрасней она не видела за всю жизнь. Но чудеса на этом не закончились: красавец легко поднял ее на руки и поставил на землю, как фарфоровую куколку, еще и бережно поправил распахнувшийся халатик:

– Простите меня великодушно! Неуклюж с рождения… и к тому же невезуч. Впрочем, можете казнить, мне от вас любая тягость в радость.

– Благодарю. Подобные пустяки не стоят вашего беспокойства. – Лидочка покраснела. Ни в одном члене своего худосочного тела она не чувствовала боли, только в голове звон и легкое кружение, но падение здесь ни при чем.

– Вы… вы такая хрупкая. Мне стало боязно, что вы рассыплетесь. И что я тогда буду делать? – Елисей улыбался виновато и одновременно лукаво.

– Вам угодно шутить? – Ее ресницы сами собой задрожали.

– Отчего бы и нет? Редко встретишь такую удивительную барышню.

– Простите, мне пора!

– Да-да… Но… только один предмет… А вы… вы из?.. – Он кинул короткий и меткий вопросительный взгляд, отчего ее спина сразу выпрямилась, как на уроке танцев под парусом детства, и захотелось присесть в книксене с предательским mersi.

– А вы… вы тоже?..

Больше они не разговаривали, и так уже сказано много лишнего. Елисей принялся махать топором, Никита расщепил ствол и вбил в мертвую древесину толстый кол. Они выкорчевали дерево, а Лидочка с Дуняшей тем временем разобрали присыпанный салатовыми стручками куст бузины, отделили от матери трех повзрослевших дочек и рассадили вдоль забора. Вера щедро поливала все вокруг. Во двор выглянул Мартемьяныч, похвалил:

– Завидное местечко углядели, девки. Давай того… еще понавтыкай. Вона под плетнем… – Он довольно потер руки, предвидя грандиозные улучшения в своем хозяйстве. – Вот газетные говоруны вещают, что в Москве субботники зачались. Сам товарищ Ленин навоз собирает по улицам и беднякам на огороды раздает. Вот и у нас, кажись, такой же мароприятий.

– Не навоз, а бревна, – поправил его Никита. – Газеты внимательней надо читать, дяденька. А насчет малоприятия вы верно заметили.

– Эх, навоз бы и нам не помешал. – Мартемьяныч не обратил внимания на реплику и собрался топать дальше по нескончаемым фабричным делам.

– Так вы напишите товарищу Ленину, он вам пришлет, – тихо усмехнулся ему в спину один из двух, даже непонятно, кто именно.

Елисей принялся откапывать застрявший корень. Лида побежала к поредевшей, но все еще дородной бузине. Простая и полезная работа лихо гоняла молодую кровь, хотелось плясать и прыгать, нестись вприпрыжку, кружиться и влюбляться. У нее сбилась набок косынка, а он рассмеялся и поправил грязной ладонью, так что остались пятна. Потом она нечаянно плеснула воды ему на штанину, а он хохотнул, дескать, вот и поквитались.

Вечером они шли рядом, потихоньку переговаривались. Елисей тоже оказался выходцем из неудобного сословия, отца с братом расстреляли, мать сошла с ума, а двух младших детей прислуга выдала за своих, увела и спрятала. Он вырос в деревне у тетки, а потом подался в Тверь на заработки. Обычная история, очень напоминавшая ее собственную.

На почве похожих воспоминаний сначала сдружились, а потом и поженились. Он сделал предложение уже летом, а расписались они на пороге двадцать четвертого, спустя год с того сказочного апреля. Позади остались головокружительная майская черемуха, жаркие летние луга, его голое плечо, словно вырезанное из молодого кедра, катания на санях в обнимку, искристый снег в лицо и жаркое влюбленное дыхание совсем рядышком с ее припухшими губами.

В восемнадцать она стала женой, а в девятнадцать – матерью. К зиме у них родился Игнат, и звук нескончаемого выстрела окончательно смолк. Малыш рос крепеньким и веселым, совсем не похожим на Лидочку: льняная макушка, отцовские глаза и абрис губ покойного Геннадия, как будто это он улыбался, уплывая навсегда. Молодая мать порхала над сы́ночкой счастливой голубицей. Казалось, к ней приплыл тот беспечный парусник из детства, белый лоскуток в зеленом море; ничего он не разбился, просто немножко заблудился в бурю, но все равно нашел и верный маршрут, и свою пристань.

Их радостное плавание длилось уже три года. Сегодня у Гнатушки именины, два годика, Лида наготовила студня, напекла гречишных блинов, Елисей выстрогал для сына деревянную лошадку-качалку, немного кособокую, зато с удобным седлом и ручками. К столу решили пригласить Фаину, бывшую соседку по фабричному общежитию, Никиту с пузатой женой, которая в ожидании собственного карапуза нянчилась с Игнатом и баловала его сушеными грушами, хлопотливую крестную Авдотью, вдовую Соньку-хромоножку, чтобы немножко скрасить ее споткнувшуюся жизнь. Ничего особенного не предполагалось в соответствии со скудным семейным кошельком, но самогонка умела развлекать почище струнного оркестра.

Дом, где холостяковал Елисей, камвольная фабрика отобрала у скобяной лавки, когда ее хозяин помахал платочком красным знаменам и отправился искать удачи на польских, или чешских, или немецких берегах. В купеческом доме разместили контору, потому что старая сгорела, и на ее место лучше бы протянуть крыло цеха, а в многочисленных дворовых постройках разрешили жить работникам. Этих приземистых прочных клетей насчитывалось штук семь или восемь – видно, прежний хозяин-купец отличался запасливостью. Некоторые топились наскоро состряпанными буржуйками, а Лиде повезло: после свадьбы (не настоящего венчания, а торопливой гражданской регистрации) их поселили во флигеле, где раньше бытовали приказчики. Одна комнатка досталась им, вторая – семейству Никиты, третья – вдовой Соньке с детишками ввиду ее жалкого положения. Последнюю делили незамужние фабричные девки, но с ними Лидочка дружбы не водила – ей казалось, что они не сводят масляных глаз с ее суженого.

На часах обе стрелки слиплись в одну, прилично отстав от семи, но еще не дойдя до восьмерки. Сбор объявлен на полвосьмого, значит, уже вот-вот. Лида выплеснула во двор таз с мутными остатками посудного мытья, принесла в ведре свежей воды. Жаль, что водопровод сломался и ничьи руки не доходило его починить. Все знали, что это сработало не Провидение и не случай, а пьяная Коростылиха со своим хахалем из зависти, что в приказном флигеле течет вода из крана, а в их клетушке нет. Остальные жильцы промолчали, посчитали, что так справедливее, – вот такое пролетарское братство. Никита с Елисеем все намеревались заняться водяными таинствами, но пока не получалось.

Всю неделю по небу гуляли тучи, а сегодня распогодилось. Лидочке нравилось думать, что природа так чествовала ее Гнатушку. Он сегодня вел себя примерным карапузиком, не капризничал, к вечеру послушно надел новую рубашечку и до сих пор не испачкал. Надо к лету сшить ему матроску, и будет на их паруснике настоящая корабельная команда. Она бездумно поправила завернувший угол скатерти, и тут же в окно постучал шутник Никита. В следующую минуту в коридоре засмеялась Авдотья, услышав ее, стукнула дверью и Сонюшка. Все! Гости в сборе, недоставало лишь хозяина.

– Ну что, по чарочке? – на правах единственного мужчины спросил Никита. – А потом подождем главу семьи.

Авдотья недовольно скривилась – к питью ее душа не лежала, а дома ждали собственные детишки.

– Давайте садиться, – предложила Лидия, хоть внутри царапались коготки недовольства. Нехорошо затягивать, и без того гости голодные, а угощенье не барское.

– А давайте, – согласился Никита и отодвинул лавку, давая пробраться за стол своей беременной супруге.

Начались поздравления и пожелания, самогонка убывала, хозяйка бледнела.

– Да что же это он! – в сердцах выплеснула Соня. – Кудыть сам запропал?

– Дела у мужика, небось станок сломался. – Никита предпринял удачную дипломатическую попытку. Застолье медленно прошествовало дальше – к лапше. Разговоры скучнели, глаза гостей убегали от Лиды, как будто играли в салочки.

Знакомые шаги она услышала без четверти десять, когда всем пришла пора расходиться. Дверь отворилась, на пороге возникли сразу двое: отец именинника и с ним черноокая, грудастая и горластая Лариска, как будто только что из табора, – главная красавица фабрики, а по совместительству любовница большого начальника.

– Добрый вечер честной компании, – поздоровалась она с плутовским прищуром.

Ей ответил удивленный разнобой:

– Здравствуйте.

– Добрый вечерок.

– И вам не хворать.

– А я токмо глянуть на бедового, на шалопая тутошнего. Сколько ему, два? Нальешь, хозяйка? – Лариска подошла к столу, бесцеремонно взяла Никиту за плечо и подвинула к пузатой жене, освобождая себе место на лавке. Ее глаза ощупывали женские лица: удивленное Авдотьино, хищно оскалившееся Сонино, побледневшее Лидочкино. – Как погляжу, это ты мамаша? – безошибочно выбрала она Лидию.

Та кивнула. Черные цыганские брови пренебрежительно подпрыгнули и встали на свое место, Ларискино лицо, и без того неотразимое, украсилось маской превосходства, которую отлично разглядели все присутствующие. На подмороженного Елисея никто не обращал внимания.

Вечеринка мигом смазалась и протухла, Лариска недолго пробовала растрясти публику, вскоре ей надоело, красивые полные груди поднялись над столом, тревожно замерли над понурым Елисеем, потом неземная красота покинула скромную комнатку.

Убирая со стола, Лидия подыскивала слова, но не находила.

– Ты не должна думать дурного. – Муж сам начал разговор. – Эта дама – корсар в юбке, Соловей-разбойник, атаманша. Она пришла к вечеру с кофемолкой. Эх! Помнишь, раньше были кофейные зерна и мы их мололи в ручных мельницах, а потом варили в турках и по всему дому пахло удивительно хорошо и совсем не по-русски? – Он обнял ее сзади, прижался подбородком к макушке и мечтательно поглаживал пальцами ее обмякшие предплечья. – Ну? Вспоминай!

– Да зачем мне это?

– Затем, что у этой… этой женщины имеется кофемолка, и ей приспичило именно сегодня ее чинить. И чтобы именно я этим занялся. Вцепилась как голодная пиявка. Я и починил-то быстро, но она не уходила, начала рассказывать про какой-то допотопный ткацкий станок, мол, в музей сдать хочу, надо посмотреть и по возможности тоже починить. Я ссылаюсь на именины, а она не отпускает. Вытащила германскую точилку для лезвий, мол, и ее чини. Я гляжу, а она и вовсе не поломана. В общем, не смог избавиться от нее и привел домой.

– Целых два часа вел?

– Два часа? Мне показалось, полгода! Прости великодушно. Она все болтала. И напросилась ведь сама, а отказать неловко. Говорит, мы же товарищи, надо получше знать, что у кого за пазухой, чем дышит, нет ли контрреволюционных настроений. Я, честно признаться, испугался этих ее слов. Думаю, пойдет копать, а у нас с тобой биографии… Потом еще оговорит, мол, собирались и контрреволюционные заговоры плели. Бог с ней, пусть посидит, не объест ведь. Вот так и вышло.

– Да нет, Лешенька, не так. Ты привел в наш дом на именины нашего сына гулящую девицу. И она на тебя смотрела так, будто… будто только что с тобой прелюбодействовала.

Лидия выпалила это против воли, само вылетело вместе со всхлипом. Она прекрасно усвоила в своем благополучном детстве, что воспитанные особы не опускались до банальной ревности. Елисей отстранился, заглянул ей в лицо и помрачнел:

– Ты что, плачешь? Ты всерьез ревнуешь?

– Нет, я веселюсь!

– Перестань, Лидочка. Ты же знаешь, что Лариска – любовница Колгота. Зачем ей такие нищеброды, как мы?

– А затем, что Колгот – толстяк, плешивый уродец, таракан! А ты у меня – сама… сама прелесть. На тебя нельзя не заглядеться, а Лариска как прочие женщины!

– Лариска, конечно, прохиндейка, но вовсе не безмозглая. Она не из тех, кто упустит свою выгоду, поэтому будет за Колготом как сыр в масле. Ей лишь бы взбаламутить всех и вся, закрутить вокруг себя водоворот, главное – чтобы говорили только о ней и думали тоже. А что говорят и думают – без разницы. Такая вот особа.

В ту ночь они сладко помирились, но супружеским ласкам не удалось окончательно вывести недоверия. Неделю или две ее донимали подозрения, потом буря в голове начала утихать, отодвигаться житейскими хлопотами. А после крещенских грянуло снова: забирая Гнатушку из яслей, она услышала шепот:

– Вот она, гляди!

– Фи, против Лариски неча, кура ощипанная.

Лида вышла, коротко попрощавшись со всеми вместе, глаз не подняла, сплетниц не разглядела. А зачем? Сегодня шептались одни, завтра другие. Как сказал мудрый русский народ, на всякий роток не накинешь платок. Значит, сердце ее не обмануло: Лариска положила на Елисея свой цыганский глаз. То ли ей надоело под пузатым недомерком, то ли у того все части тела уродились короткими и Лариске не хватало до счастья пяти сантиметров, то ли захотелось полакомиться красивым и ладным, то ли просто на чужое она оказалась падкой – причин можно придумывать много. Ни в какую Ларискину любовь Лида, конечно, не верила, но это тоже совсем не важно. Надо решать не про них, а про себя: молча терпеть или уходить?

Ядреная зима вылилась в дружную весну, с талыми водами наполнялась тоской и комнатка в приказном флигеле, где Лидочка все чаще и чаще куковала вечерами без своего сказочного принца. Однажды Сонька-хромоножка поделилась, дескать, черноокая наведывается к твоему благоверному, курят они вдвоем на лавочке, беседуют. Муж подтвердил: да, приходила, задавала всякие глупые вопросы. Лида против собственной воли стала сворачивать с привычных тропок, чтобы проходить мимо камвольной: то забежит с пирожком к обеду, то принесет новости про Игнаткину сыпь, то просто так. Один раз Лариска повстречалась на проходной, другой раз она стояла рядом с Елисеем и держала его под ручку, как свою законную добычу. При этом все видели с ней и Колгота, или Климентия Виссарионовича, члена губернского комитета, комиссара Гражданской войны, идейного большевика, бросившего духовную карьеру ради революционного дела. С ним она тоже ходила под ручку и просто так, носила на гордо расправленных плечах свою безмерную цыганскую красоту. Все это наблюдали, а Тверь – городок небольшой, уютный, знатный любитель перемывать косточки. Больше тянуть с решением не имело смысла: надо уходить. Получалось, что Лариска получит обоих, а Лиде не останется ни одного.

Весна закончилась без романтики, лето началось без дождей – злое, палящее, с беспокойными ветрами и даже пыльными бурями. В первую июльскую пятницу они крепко повздорили из-за пропавшего полотенца, жена подозревала, что Елисей отнес его в норку любовницы, чтобы подтираться после запретных утех. Он отнекивался, твердил, что любит одну жену:

– Ты послушай, она ведь совсем из другого теста. Она… хабалка! Пишет вместо «счастья» «щасте» и говорит «мыша». Ну что у меня с ней может быть общего?

– А зачем она тебе вообще пишет? И почему ты тогда ее не прогонишь?

– Да как ее прогнать? Ведь засмеют. И сама она языкастая, хоть и дурная. Стану посмещищем, и что, тогда лучше тебе станет? Давай будем выше этого, мы ведь не из шантрапы подзаборной, имеем воспитание.

– Вот за это воспитание она на тебя и клюнула, – догадалась Лида. – Если бы ты захотел, мог бы притвориться грубияном и… и топором стоеросовым. Ей бы враз прискучило, топоров вокруг не счесть. А так – воспитанный, из благородных, как не полакомиться?

– Ты ругаешь меня, что я не топор?

– Нет, я себя ругаю. Зря поверила тебе, зря дала заморочить голову. Сегодня Лариска, завтра Наташка, мало ли падких на сладенькое? Ты ведь у меня сладенький, Лешенька, уж я-то знаю. Не надо было мне тебя любить.

– Надо, Лидочка, еще как надо. – Он кинулся к жене и принялся жадно целовать, хоть она и отбивалась.

– Давай уедем отсюда, – прошептала Лидия, пока муж стягивал с нее юбку.

– Куда?

– Да хоть куда. Лишь бы ее не видеть больше.

Они как будто снова помирились, даже договорились серьезно обсудить переезд в соседнюю Вологду, но не успели: в следующий четверг на камвольной стряслась беда: станок заклинило и неуклюжей работнице прищемило руку. Она истекала кровью и ругалась сапожным матом, пока не сомлела, Елисей разбирал станок, весь перемазался в крови, а потом его забрали в участок для разбирательств. Вот тут бы и пригодился Ларискин Колгот, но парусник наскочил на мель. Не одной Лидии докладывали про шуры-муры благоверного с черноокой красоткой. Большой начальник Климентий Виссарионович не пожелал оставаться в дураках, Лариску-гадину отлучать от своего начальственного тела тоже не захотел. Ее цыганская красота разжигала в нем давно потухшие угольки, и за это прощались любые проказы. Авария на фабрике – не такое происшествие, чтобы докладывать наверх, однако оно вполне подходило, чтобы отшлепать своих для острастки. Можно было свести все до собрания, в крайнем случае до увольнения, но Елисея обвинили в саботаже и сразу же расстреляли, даже не дав проститься с худосочной женой, с плаксивым мальчишкой.

Это все произошло за две недели, Лидия словно оказалась в пустоте, даже без стен, чтобы защититься от чужого любопытства. Она лишилась рассудка, мычала коровой и рычала раненым волком, метала кастрюли в окно и рвала на части недавно добытые, совсем новенькие занавески в веселый горох. Она словно утонула вместе с парусником и теперь, лежа на черном морском дне, разваливалась на части. По ночам снился почему-то не Елисей, а Геннадий, он обнимал Лариску и тонул в красном ковре. В ушах грохотал нескончаемый выстрел, трещали палубы, ломались мачты, рвалась на куски парусина.

Она потом не могла вспомнить тех дней. Вроде бы их с сыном выгнали из дома и едва не потоптали конями, а может, то привиделось в очередном кошмаре. Вроде Сонька-хромоножка подносила воду, но зубы так стучали о стакан, что пересохшему горлу не досталось ни глотка. Как и что она ела, где спала? Единственное воспоминание – Ларискино искривленное лицо, тревожный, неуместный в эту пору петушиный крик и зажатый в ее собственном, Лидочкином кулачке пустой бутылек от крысиной отравы. После такого из Твери следовало бежать.

Окончательно прийти в себя получилось только в вагоне долгоиграющего поезда Москва – Владивосток. На руках спал ее малыш – копия отца и еще немного покойного дядюшки Геннадия. Раз к ней прилеплен Игнат, нельзя идти ко дну, не добыв ему билет в первый класс на настоящий пароход, а не на глупый щепочный парусник.

Состав резко затормозил, что-то холодное – железное или стеклянное – стукнуло по ноге. Лидия наклонилась и увидела свою собственную сумку, сшитую из вышедшего в отставку станочного кожуха. Это Елисей принес, чтобы кинуть зимой на половицы вместо коврика, а она не дала – раскроила и заново собрала в большую и прочную сумку. Сверху еще нашлепала ромбов, кружков и треугольников, чтобы замаскировать прорехи. Вот эта сумка и стояла у ног, но она не помнила, кто и как ее принес, что внутри. Пальцы привычно отстегнули клапан, нащупали бутыль с молоком, кулек с гречей, еще один с рисом, маленький ковшик, жестяную кружку, раскрошившиеся сухари, несколько спекшихся комков сахара. Как будто кто-то рачительно собирал их с Игнатом в поход… Или это она сама? Обследовав сумку, рука полезла в карман ватника, и только тут Лида осознала, что сидела летом в зимней одежке, а на ногах у ней болтались тяжелые прорезиненные ботинки. В кармане обнаружились бумажки, она не стала вытаскивать их наружу, но и без того поняла, что это купюры. Но у них с Елисеем денег не водилось, значит, все-таки не сама собиралась, добрые люди проводили. Все это сейчас было очень кстати.

Долго ехать в одном вагоне не имело смысла. Она вышла на предвечерней станции, попросилась на первый проходящий поезд безбилетницей. Сунула проводнику денежку и получила спальное место. Давно ее не посещал такой крепкий и здоровый сон, никто не пролазил в него: ни Геннадий, ни Елисей, только под утро погрозила пальцем перекошенная Лариска – никакая не раскрасавица, черная гадюка с торчащими клыками. Назавтра она снова вышла, не доезжая до Саратова. Большой город – много глаз, а ей сейчас нужно отсидеться в безлюдье. На ночь их пустила сухóточная крестьянка, Лида представилась Евдокией, сына назвала Петюней. Новый день – новая дорога, на этот раз до Екатеринбурга. После обеда в вагон вошли милиционеры. Она их увидела еще на перроне, поэтому засобиралась, лишь только первый ступил в тамбур, а второй и третий еще стояли на подножках. Пронесло. Лидочка выскочила в сельцо без названия, там дождалась товарняка и упросила подбросить до станицы.

– До какой еще станицы? – удивился машинист.

– До любой.

– До людей, что ль?

– Ага.

Она добралась до Екатеринбурга, но в город не пошла, объехала на сердобольной подводе. Еда заканчивалась, она покупала еще. На несколько теплых ночей их укрыл стог сена, но потом задождило, пришлось искать крышу. Жить под открытым небом ей нравилось больше: не приходилось врать. Однако лето ведь не круглый год. Деньги Лидия тратила по чуть-чуть, старалась собирать в поле щавель, в лесу ягоды, на полях редис или огурцы. Однажды повезло выкопать под покровом сумерек с полведра картошки. В ту ночь они с Гнатушкой опять не пошли проситься на ночлег, залегли под кустом, развели костер, напекли картохи. Но назавтра следовало двигаться дальше, и пора бы уже определиться, куда, в конце концов, лежал путь.

И снова они куда-то ехали в товарняках, шли пешком, просились в чью-то подводу, слезали, не доезжая до намеченного пункта, и топали в обратную сторону. Лидия запутывала следы с такой отменной старательностью, что сама не смогла бы себя найти, куда уж остальным. Теперь неясно, сколько времени кружила она волчицей, но деньги закончились, вещи оказались проданы или обменены, добрых людей попадалось все меньше. Она нашла себя в лесу под Оренбургом, от ягод пестрило в глазах. Это означало, что совсем скоро они не умрут. Игнатка плакал – наверное, проголодался. Над головой ухнул тетерев. Хорошо бы соорудить силки на птицу, тогда можно долго не искать крыши, а потом она соберется с силами и поедет в далекий Ташкент или Бухару, к теплу. Там, если повезет, наймется батрачить, придумает себе какое-нибудь съедобное прошлое. В Самарканде или Ашхабаде ее искать не станут, там свои правила.

По лесной дороге проехала громоздкая телега с певучей бабой, но вместо того, чтобы напроситься к ней в попутчики, Лида зажала Гнатушке рот и стала пробираться в чащу. Ей бы только передохнуть несколько дней, никого не видеть, никому не врать. В кармане фуфайки еще есть спички и соль, горстка риса, несколько картофелин. Она сварит в ковшике кашу, для сладости накидает туда ягод, мяты. Сначала накормит сына, потом будет думать про важное. Наглая ветка хлестнула ее по лицу, оцарапала щеку. Из-под ног метнулась ящерица, скрылась в кустах. Значит, вода недалеко. Лидочка разулась, повесила ботинки на шею, а фуфайку повязала на пояс, усадила сына на спину, на валик, нырнула в лесную пучину. Справа остались старожилы дубы с их шепелявыми советами, слева подмигнула ржавым боком усыхавшая ольха. Синие ели выстроились полукругом и кормили белок, от солнечного лучика оторвалась золотая паутинка и все никак не хотела тухнуть. Треск, стрекот, уханье и писк заглушали шаги, дорога осталась далеко позади, ноги радовались пружинистому мху или мягкой, приветливой траве. Она шла долго, или так только казалось, ходьба утомляла тело, но успокаивала голову. Лесные запахи выставили вон воспоминания о приторных Ларискиных духах, о тухлой угольной каптерке, где пришлось долго прятаться перед тем, как…

Через час или полтора затекшая спина потребовала передыха, Лидия спустила Игната на землю, полезла в кусты собирать землянику и тут же наткнулась на большое семейство грибов. Осталось только развести костерок и поджарить их на палочке, а потом все-таки соорудить силки. Солнце потрепало верхушки берез и ушло на запад, скоро закат, самое время развести огонек и устраиваться на ночлег. Она распрямила плечи, вдохнула полную грудь терпкой лесной свежести… и тут ее убил Степан Чумков.