Двадцать дней я воздерживалась от посещения материнского дома. Я была измучена и чувствовала себя нездоровой, а мысли о маме и брате лишь усиливали мое смятение. Стоило мне подумать о муже, как мое сердце тут же склонялось на сторону брата, а беря на руки сына, я преисполнялась сочувствием к матери.

Кроме того, она за мной не посылала. Если я приду без приглашения, что скажу ей и как объясню свой визит? Проводя время в одиночестве (как я уже говорила, мой муж целыми днями работает), я много думала о самых разных вещах.

Интересно, чем иностранка занимает долгие, томительные дни? Виделась ли она с моей матерью? Говорила ли с ней? Рабы и наложницы наверняка обезумели от любопытства и украдкой следят за ней, а слуги под любым предлогом стараются проникнуть в покои брата, лишь бы увидеть его жену. На кухне, конечно, только о ней и судачат: о ее манерах, внешности, поведении, речи. И все разговоры заканчиваются упреками в ее адрес – зачем, дескать, она вообще приехала – и выражением сочувствия к дочери Ли.

Наконец брат пришел меня навестить. Однажды утром, когда я вышивала туфли для сына (как ты знаешь, до праздника Светлой Весны осталось всего семь дней), дверь вдруг отворилась, и на пороге без предупреждения возник мой брат. Он был одет в китайское платье и выглядел совсем как в юности, еще до своего отъезда из дома. Только лицо у него было серьезным. Он сел не здороваясь и начал говорить, словно продолжая недавно прерванную беседу.

– Не могла бы ты к нам прийти, Гуйлань? Матушка очень слаба и, похоже, нездорова. Только воля ее все так же тверда. Она требует, чтобы супруга моя целый год жила как подобает истинной китаянке. И поскольку судьба наследства целиком зависит от ее послушания, мы постараемся исполнить желание матери. Но это все равно что запереть иволгу в клетке! Приходи к нам вместе с ребенком.

Он встал и принялся мерить комнату шагами. Видя его беспокойство, я обещала прийти.

В тот же день, верная своему слову, я отправилась в материнский дом с намерением заодно повидать жену брата. Конечно, я никогда не посмела бы рассказать маме, что пришла навестить кого-то еще, и была твердо настроена не упоминать при ней иностранку, если только матушка сама не даст мне такую возможность.

Быстро минуя дворики, я сразу же направилась к ней. Однако стоило мне войти в женские покои, как на пороге лунных ворот возникла Вторая жена и поманила меня из-за олеандра. Я ограничилась коротким кивком и поспешила в комнату матери.

Покончив с приветствиями, мы немного поговорили о моем сыне, после чего я набралась смелости и взглянула ей в лицо. Вопреки заверениям брата, она выглядела чуть лучше или, по крайней мере, не так плохо, как я опасалась. Поэтому я не стала расспрашивать маму о здоровье: подобные вопросы ее, как правило, раздражали, хотя она всегда отвечала на них с неизменной вежливостью. Вместо этого я спросила:

– Матушка, вы не находите, что ваш сын и мой брат сильно изменился за годы отсутствия?

Она слегка приподняла выразительные брови.

– Я почти не разговаривала с ним на важные темы. Как ты знаешь, вопрос о его браке с дочерью Ли остается открытым до приезда твоего отца. Впрочем, он больше похож на себя с тех пор, как я велела ему носить в доме привычное платье. Мне не доставляет удовольствия видеть сына в штанах как у водоноса.

Поскольку она упомянула женитьбу моего брата, я с показным равнодушием спросила, изучая узор на платье:

– А что вы думаете о голубоглазой иностранке?

Несмотря на заметное в ее позе напряжение, мама только хмыкнула и небрежно ответила:

– О той, которая живет в нашем доме, ничего не знаю. Однажды я попросила ее прийти и приготовить мне чай: твой брат умолял, чтобы я позволила ей бывать у себя. Она держалась очень неуклюже. Ее варварский вид и неумелые руки совершенно невыносимы. Очевидно, ее никогда не учили правильно себя вести со старшими. Я не намерена видеться с нею вновь. Предпочитаю не думать о ней и помнить только, что мой сын вернулся в дом своих предков.

Я была удивлена: почему брат ни словом не обмолвился о столь важном событии? Впрочем, поразмыслив, я пришла к выводу, что он умолчал об этом нарочно, не желая возвращаться к неприятному инциденту. Затем я вспомнила о беспокойстве брата и, набравшись храбрости, спросила:

– Нельзя ли ей изредка навещать меня, чтобы она не чувствовала себя здесь одиноко?

– Нет, ты сделала достаточно, – холодно ответила мама. – Я не позволю ей выходить за ворота. Если она намерена жить под моей крышей, пусть научится сдержанности, как подобает благородной даме. Я не хочу, чтобы весь город судачил. Похоже, она не признает ни законов, ни ограничений, и ее нужно контролировать. Больше ни слова о ней!

Остаток нашей беседы был посвящен тривиальным вещам. Мама старательно избегала разговоров о том, что выходило за рамки повседневных событий, таких как засолка овощей для прислуги, удорожание ткани для детской одежды и высадка черенков хризантем, которые должны зацвести осенью. Поэтому вскоре я попрощалась и ушла.

На обратном пути возле маленьких ворот мне повстречался брат. Он шел к сторожке, якобы для того, чтобы о чем-то спросить привратника, но я сразу поняла: он хотел дождаться меня. Подойдя ближе, я отметила произошедшую в нем перемену. Энергия и решимость, которые превращали его в незнакомца, уступили место растерянности и тревоге. В китайском платье, с опущенной головой и угрюмым выражением лица он как будто опять стал школьником, каким был до отъезда.

– Как твоя жена? – спросила я, опережая его.

– Плохо. – Брат облизнул дрожащие губы. – Ох, сестра! Долго мы так не выдержим. Мне придется что-то сделать… уехать, найти работу…

Он замолчал. Я посоветовала набраться терпения, прежде чем что-то решать. Все-таки матушка, ни много ни мало, позволила иностранке жить здесь, а год пролетит незаметно.

Брат покачал головой.

– Моя жена тоже на грани отчаяния, – мрачно сказал он. – До приезда сюда она никогда не падала духом, а теперь чахнет с каждым днем. Наша еда вызывает у нее отвращение, и я не могу достать для нее иностранные продукты. Она ничего не ест. У себя на родине она привыкла к свободе и вниманию мужчин. Многие считали ее красивой и желанной. Я гордился тем, что отвоевал ее у них. Думал, это доказывает превосходство нашей расы. А сейчас она подобна вырванному с корнем цветку, который поставили в серебряную вазу без воды. Целыми днями молчит, только глаза лихорадочно пылают на бледном лице.

Меня удивило, что брат находит лестным для женщины внимание других мужчин. В нашей стране подобное могли счесть комплиментом разве что для блудницы. И такая женщина надеется стать одной из нас? Впрочем, пока он говорил, мне в голову пришла новая мысль.

– Она хочет вернуться к своей семье? – с надеждой спросила я, чувствуя, что выход наконец найден.

Если чужестранка уедет и между ними вновь проляжет океан, мой брат (разве он не мужчина, в конце-то концов?) выбросит ее из головы и вернется к своему долгу. Я поделилась с ним этими соображениями. Никогда не забуду его испепеляющий взгляд.

– Если она уедет, я уеду с ней! – воскликнул он с внезапной яростью. – А если она умрет в моем доме, я навсегда отрекусь от родителей!

Я мягко упрекнула его за неподобающие для сына речи. К моему великому изумлению, он разрыдался и торопливо зашагал прочь. Я в растерянности глядела вслед согбенной фигуре, исчезающей в другом дворе, а затем нерешительно, отчасти из-за страха перед матерью, последовала за ним.

Мне хотелось увидеться с иностранкой, и действительно я нашла ее во внутреннем дворике. Она беспокойно ходила туда-сюда в своем западном темно-синем платье с вырезом, обнажающим белую шею. В руке она держала открытую книгу: я заметила небольшие группки коротких строк посередине каждой страницы.

Читая, иностранка мерила шагами двор и сосредоточенно хмурила брови. При моем приближении она подняла глаза и остановилась. Улыбка преобразила ее лицо. Мы обменялись несколькими ничего не значащими фразами. Теперь она довольно неплохо изъясняется, если речь идет о простых вещах. Я отклонила приглашение войти, объяснив, что мне нужно вернуться к ребенку, и она заметно расстроилась. Я упомянула старый можжевельник во дворе; она рассказала о мягкой игрушке, которую шьет для моего сына, и я поблагодарила ее. Больше нам нечего было сказать друг другу. С тяжелым чувством я стала прощаться. Между нами лежала пропасть, и я ничем не могла помочь брату или матери.

Когда я повернулась, чтобы уйти, она вдруг крепко сжала мою руку и тряхнула головой, отгоняя непрошеные слезы. Преисполненная жалости, я пообещала в скором времени прийти вновь. Чужестранка попыталась выдавить улыбку, но губы у нее дрожали.

* * *

Через месяц вернулся отец. Как ни странно, он проявил живейший интерес и симпатию к жене моего брата. От Ван Да Ма я узнала, что отец еще с порога осведомился о прибытии чужестранки. Получив утвердительный ответ, он переоделся и послал сообщить, чтобы после обеда ждали его с визитом.

Явившись к ним, он с любезной улыбкой принял сыновний поклон и выразил желание увидеть иностранку. Когда та вошла, отец несказанно развеселился и без стеснения оглядел сноху.

– Что ж, она по-своему привлекательна, – добродушно заключил он. – Поздравляю с удачным приобретением. Она умеет говорить на нашем языке?

Раздраженный такой фривольностью, брат сухо ответил, что его жена еще учится. Отец расхохотался.

– Ничего, ничего! – воскликнул он. – Полагаю, объяснения в любви на всех языках звучат одинаково, ха-ха-ха! – И его тучное тело затряслось от нового приступа смеха.

Иностранка поняла только половину (отец, как всегда, говорил очень быстро, густым низким голосом), однако дружелюбный тон беседы ее несколько приободрил. Брат не стал объяснять, что отец отзывается о ней неуважительно.

Я слышала, отец теперь часто бывает у них, забавляясь тем, что разглядывает чужестранку и обучает ее новым словам и фразам. Как-то раз он послал ей сладости, а в другой – карликовое лимонное деревце в зеленом глазурованном горшке. Мой брат, однако, старается не оставлять их наедине.

Иностранка ведет себя как дитя. Она ничего не понимает.

* * *

Вчера, поздравив маму с праздником, я вновь заглянула к жене брата. Я не рискую задерживаться надолго, чтобы не навлечь на себя материнский гнев, иначе мне вообще запретят бывать у брата.

– Теперь ты счастлива? – спросила я.

Она улыбнулась своей живой улыбкой, и серьезное лицо ее, как всегда, озарилось, будто солнце вдруг выглянуло из-за туч.

– Думаю, да, – ответила она. – По крайней мере, хуже не стало. Я не видела его мать с тех пор, как заваривала для нее чай… В жизни не заваривала чай подобным образом! Зато его отец бывает у нас почти каждый день.

– Нужно набраться терпения, – посоветовала я. – Придет время, и моя августейшая мать смягчится.

Лицо иностранки мгновенно посуровело.

– Я не сделала ничего плохого, – с трудом сдерживая гнев, возразила она. – Разве любить и выйти замуж – преступление? Его отец – единственный друг, который у меня здесь есть. Он добр, а мне этого так не хватает! Не знаю, сколько еще смогу выдержать взаперти!

Она тряхнула головой, откидывая назад короткие светлые волосы. Внезапно ее синие глаза потемнели от гнева. Я проследила за направлением ее взгляда.

– Опять эти женщины! Я для них словно развлечение! Мне до смерти надоело, что на меня глазеют. Почему они всегда шепчутся, подглядывают и тычут в меня пальцем?

Она кивнула в сторону лунных ворот, где кучкой столпились наложницы с детьми и полудюжина рабынь. Они с показным равнодушием жевали арахис, а сами тайком наблюдали за иностранкой и пересмеивались. Я бросила на женщин неодобрительный взгляд, однако те сделали вид, что его не заметили. Наконец жена брата потянула меня за собой в комнату и плотно закрыла тяжелую раздвижную дверь.

– Видеть их не могу! – сердито сказала она. – Я не понимаю ни слова, но знаю, что они с утра до ночи говорят обо мне.

Я попыталась ее успокоить.

– Не обращай внимания. Они невежественны.

Иностранка покачала головой.

– Мне надоело изо дня в день терпеть одно и то же.

Она замолчала и нахмурилась, словно о чем-то задумавшись. Я ждала, сидя рядом с ней в большой темной комнате. Наконец, поскольку нам больше нечего было сказать друг другу, я огляделась по сторонам и отметила некоторые изменения, вероятно сделанные для того, чтобы придать комнате более западный вид. Мне они показались довольно странными.

На стенах беспорядочно висели картины вперемешку с фотографиями в рамках. Проследив за направлением моего взгляда, иностранка просветлела лицом и с готовностью пояснила:

– Это мои родители и сестра.

– А братьев у тебя нет? – спросила я.

Качнув головой, она едва заметно скривила губы.

– Нет. Да и кого это волнует. Мы не так озабочены сыновьями.

Несколько озадаченная ее интонацией, я встала, чтобы рассмотреть фотографии. На первой был изображен степенный пожилой мужчина с остроконечной седой бородкой и таким же, как у иностранки, сумрачным взглядом из-под тяжелых век. У него был высоко посаженный нос и лысая голова.

– Мой отец – профессор. Он преподавал в колледже, где мы с твоим братом познакомились. – Она подошла ко мне и с нежностью посмотрела на лицо старика. – Странно видеть его в этой комнате. Он здесь чужой, как и я… – В ее тихом голосе прозвучала нотка грусти. – Но еще мучительнее видеть мамино лицо!

При этих словах она оторвала взгляд от второй фотографии, вернулась к своему креслу и взяла со столика белую материю. Я никогда раньше не видела ее за шитьем. Она надела на палец странный металлический колпачок, совсем не похожий на настоящий наперсток, охватывающий средний палец, и держала иглу, словно кинжал. Оставив замечания при себе, я вгляделась в лицо ее матери. Оно было миниатюрным, изящным и по-своему добрым, хотя обрамляющая его копна седых волос несколько портила благообразный вид. Лицо сестры, очень молодое и улыбчивое, имело необычайное сходство с материнским.

– Ты, наверное, очень хочешь с ней увидеться? – вежливо поинтересовалась я.

К моему удивлению, иностранка покачала головой.

– Нет, – резко ответила она. – Я даже не могу ей написать.

– Почему? – недоумевала я.

– Потому что все, чего она боялась, сбывается. Нельзя, чтобы она увидела, в каком я положении! Она слишком хорошо меня знает и обо всем догадается из письма. Я ни разу не писала ей с тех пор, как приехала сюда. Ах, дома все складывалось так чудесно!.. Моя младшая сестра считала наш роман идеальным, а я… Ты не представляешь, каким галантным кавалером он умеет быть. Мне еще никто не говорил таких слов. Ухаживания других мужчин казались банальными и пресными. С ним я иначе взглянула на любовь. Но мама всегда боялась… Всегда!

– Боялась чего? – озадаченно спросила я.

– Что я не обрету счастья вдали от дома… Что его семья… что они каким-то образом нам помешают. И похоже, ее опасения начинают сбываться. Не знаю… Такое чувство, будто я попала в ловушку. Сидя взаперти, за высокими стенами, я представляю себе разное… О чем говорят эти люди? Что на самом деле думают? Их лица непроницаемы. По ночам мне страшно. Порой я думаю, что лицо моего мужа такое же гладкое и бесстрастное. Там, дома, он казался одним из нас, и в то же время был в нем какой-то особый шарм… А теперь он словно ускользает от меня, становится чужим. Не знаю, как объяснить… Я привыкла говорить то, что думаю, выражать свои чувства открыто и непринужденно. А здесь меня окружают только молчание, поклоны и косые взгляды. Я бы не так остро переживала несвободу, если бы знала, что за всем этим кроется… Я говорила ему там, дома, что ради него готова стать кем угодно, хоть китаянкой, хоть дикаркой. Но я не могу, не могу! Я навсегда останусь американкой!

Все это жена моего брата изложила единым духом, частично на своем языке, частично на том немногом, что знает из нашего. Она возбужденно жестикулировала и хмурила брови; ее лицо выдавало крайнюю степень волнения. Я не предполагала в ней подобной словоохотливости. Речь иностранки лилась стремительно, словно забивший из скалы поток. Я пребывала в чрезвычайном смущении: до сих пор мне не приходилось видеть, чтобы женщина так обнажала душу. Во мне шевельнулось сострадание и какая-то смутная жалость.

Пока я размышляла над ответом, из соседней комнаты появился брат. Очевидно, он все слышал. Не замечая меня, он подошел к жене, опустился рядом и сжал ее сцепленные на коленях руки, а затем уткнулся в них лицом. Я замешкалась, не зная, уйти или остаться. Наконец он поднял к ней осунувшееся лицо и хрипло прошептал:

– Мэри, Мэри, прежде ты ничего подобного не говорила! Ты больше мне не доверяешь? У себя на родине ты сказала, что готова принять мою расу и национальность. Если это невозможно… по истечении года мы бросим все и уедем. Я стану американцем, как ты. А если и это невозможно, мы поселимся где-нибудь в другой стране, примем другую расу… что угодно, лишь бы не разлучаться. О, не сомневайся во мне, любимая!

Вот что мне удалось разобрать из его слов, сказанных по-китайски. Затем брат стал что-то нашептывать ей на иностранном языке. Не знаю, что именно, только жена его улыбнулась, и я поняла: ради моего брата она готова вытерпеть гораздо больше. Чужестранка склонила голову ему на плечо, и они погрузились в трепетное молчание.

Мне стало неловко и дальше присутствовать при столь открытом проявлении чувств. Поэтому я тихонько выскользнула и отвела душу, устроив нагоняй рабыням, которые подглядывали за иностранкой через ворота. Наложниц я, разумеется, выбранить не могла, однако постаралась, чтобы они тоже меня услышали. К сожалению, от них не стоило ничего ждать, кроме невежества и бесстыдства. Толстая Вторая жена, с причмокиванием жуя лепешку, сказала:

– Если у человека столь нелепый и варварский вид, неудивительно, что над ним смеются!

– Она такой же человек, и у нее тоже есть чувства, – как можно строже ответила я.

Вторая жена только пожала толстыми плечами и, вытерев пальцы о рукав, продолжила жевать.

Я вышла, кипя от негодования, и лишь на полпути к дому поняла, что злюсь не на жену брата, а из чувства солидарности с ней.