Тебя давно не было, сестра! Тридцать дней? Почти сорок с нашей последней встречи – целый месяц с лишним! Путешествие прошло спокойно? Я благодарю богов за твое возвращение.

Мой сын здоров. Теперь, научившись говорить, он молчит только во сне, и его голос, похожий на журчание ручейка, не затихает ни на минуту. Ах, у него такой милый лепет, сестра! Он смешит нас своей ломаной речью, однако мы прячем улыбки: видя, что над ним смеются, малыш ужасно сердится и топает пухлыми ножками, прямо как взрослый. Видела бы ты, как он прогуливается рядом с отцом, стараясь поспевать за его стремительным шагом.

Что? Ты спрашиваешь о ней – о жене моего брата? Ах! Могу только вздохнуть в ответ. Увы, мне нечем тебя порадовать. Да, они по-прежнему здесь и ждут. Ничего еще не решено. Бездействие выводит моего брата из себя. Он перенял от западных людей нетерпение и хочет, чтобы его желания исполнялись незамедлительно. Он забыл, что в нашей стране время не имеет значения и судьба зачастую не определена даже на пороге смерти. Здесь никакая спешка не может ускорить ход времени. Но лучше я расскажу обо всем по порядку.

После того как они представились моей матери, прошло восемь долгих дней. Мы ждали ее ответа. Вначале брат ежечасно справлялся, нет ли каких известий, и не позволял чужестранке распаковывать большие коробки, с которыми они приехали.

– Не стоит тратить силы… Еще день-два…

Его бросало из крайности в крайность: то он вдруг заливался громким беспричинным смехом, то, наоборот, становился молчалив и не обращал ни малейшего внимания на то, что ему говорят. Казалось, он постоянно прислушивается к какому-то голосу или звуку, неразличимому для остальных.

Дни проходили, не принося никаких вестей; брат сделался злым, раздражительным и перестал смеяться. Теперь все его разговоры сводились к тому, как прошло свидание с матерью; перебирая в памяти подробности встречи, он то упрекал иностранку в недостатке смирения, то обвинял мать в высокомерии и заявлял, что его жена права и глупо во времена Республики кланяться перед кем-либо. Слушая такие речи, я не могла скрыть удивления.

– Разве наша мать перестала быть нам матерью только потому, что мы живем в Республике?

Однако, охваченный нетерпением и раздражительностью, он ничего не хотел знать.

Справедливости ради замечу, что иностранка не отказывалась поклониться перед матерью. Она лишь – как мне передали – сказала следующее:

– Если таков обычай, я его исполню, хотя, по-моему, глупо кланяться кому бы то ни было.

Не в пример моему брату она выглядела спокойной и уверенной в завтрашнем дне. Ее занимали мысли только о муже и о том, как сделать его счастливым.

Порой, когда он сердился, она уговаривала его выйти в сад или за ворота. Однажды я подсмотрела за ними из окна. Иностранка что-то горячо втолковывала моему брату; тот не отвечал, угрюмо глядя себе под ноги. Тогда она посмотрела на мужа с грустной улыбкой и ласково погладила по щеке. Не знаю, о чем они беседовали, только брат после этих разговоров некоторое время чувствовал себя лучше и спокойнее, хотя ожидание по-прежнему его изводило.

Впрочем, чужестранка не всегда прибегала к уговорам. Порой она в свойственной ей манере слегка пожимала плечами и оставляла брата в покое. Лишь ее глаза следили за ним с тем особенным выражением, какое всегда появляется, когда она смотрит на него. Если брат не удостаивал жену вниманием, она удалялась и проводила время за изучением языка или играла с моим сыном, в котором души не чает и к которому обращается с непонятными мне словами.

Она даже начала учиться у меня игре на древней арфе и вскоре уже могла себе аккомпанировать. Голос у нее чистый и глубокий, хотя для нашего уха, привыкшего к тонким, высоким нотам, он звучит грубовато. Ее песни, которых я не понимаю, пробуждают в брате страсть, а во мне – ощущение какой-то мрачной тоски.

В конце концов, когда от матери так ничего и не пришло, иностранка, похоже, выбросила эти мысли из головы и сосредоточилась на других вещах. Например, она ежедневно ходит на длительные прогулки одна или с моим братом. Я удивилась, что брат позволяет ей выходить одной, ведь у нас это считается неприличным. Брат, однако, ничего не говорит, и чужестранка по возвращении охотно делится тем, что видела на улицах, поражаясь вещам, которых другие даже не заметили бы, и открывая красоту в неожиданных местах. Помню, однажды она возвратилась с легкой улыбкой на губах, словно ее втайне что-то забавляло. Когда брат спросил ее, она ответила на своем языке, и он перевел:

– «Я увидела красоту даров земли. В лавке на главной улице выставили маленькие плетеные корзинки с зерном. Каких только оттенков там нет! Желтая кукуруза, красная фасоль, сушеный серый горох, кунжут цвета слоновой кости, бледно-медовые соевые бобы, красноватая пшеница, зеленая фасоль… Невозможно пройти мимо. Какая палитра из них могла бы получиться!»

Я не совсем поняла, что иностранка имела в виду. В этом вся она: живет в своем мире и находит красоту там, где другие не замечают. Я никогда не думала о зерновой лавке подобным образом. У зерен действительно самые разные оттенки, но так заложено природой. Никто их нарочно не подбирал. Что здесь удивительного? Так было всегда. Для нас зерновая лавка всего лишь место, где можно купить еду.

Она же, напротив, смотрит на вещи другими глазами и редко высказывает свое мнение, а только все время спрашивает – и бережно хранит ответы у себя в памяти.

С каждым днем я все больше проникаюсь к ней симпатией и временами даже нахожу определенную красоту в ее странной внешности и манерах. Без сомнения, она по-своему очень горда. Ей чуждо смирение. Даже с моим братом, своим мужем, она ведет себя до крайности прямолинейно и непринужденно. И вот что самое странное: ему это, похоже, доставляет какое-то болезненное удовольствие, еще сильнее разжигая его любовь. Когда жена слишком поглощена учебой, чтением или игрой с моим сыном, брат не находит себе места, поглядывает на нее, заговаривает с ней. Если она и тогда не уделяет ему внимания, он отбрасывает мрачные мысли и подходит к ней, вновь целиком оказываясь в ее власти. Я никогда еще не встречала подобной любви.

* * *

Наконец, в один прекрасный день – если не ошибаюсь, двадцать второй после свидания с матерью, – она послала за моим братом и велела, чтобы тот пришел один. Письмо было составлено в весьма любезных, даже мягких выражениях, что вселило в нас надежду. Брат незамедлительно отправился к ней, а мы с чужестранкой ждали его возвращения.

Через час он явился и через парадную дверь прошел к нам в комнату. Он был в ярости и угрюмо твердил, что намерен порвать отношения с родителями. Из его бессвязной речи мы не сразу поняли, что произошло, однако позже нам удалось по крупицам собрать истину.

Насколько можно судить, брат предстал перед матерью, исполненный нежных чувств и желания примириться. Однако та с самого начала отказалась идти на какие-либо уступки и первым делом завела речь о своей болезни.

– Скоро боги перенесут меня в другой круг бытия, – сказала она. – Уже недолго осталось.

– Пожалуйста, матушка, не говорите так! – с чувством воскликнул брат. – Вам еще жить ради внуков.

Он тут же раскаялся, что поднял эту тему.

– Внуки? – тихо повторила мать. – Ах, сын мой, откуда же им взяться, если не от твоих чресл? А дочь Ли, моя сноха, все еще ходит в девушках и ждет!

Затем, без дальнейших церемоний, мать перешла к делу и потребовала от моего брата как можно скорее жениться и подарить ей внука, прежде чем она умрет. Он ответил, что уже женат. Она, в свою очередь, сердито заявила, что никогда не признает иностранку своей снохой.

Не знаю, что произошло дальше. Из его рассказа мы ничего не поняли. Однако Ван Да Ма, наша верная служанка, слышала, как воздух за занавеской сотрясался от грубых слов, неподобающих в разговоре между матерью и сыном. «Точно от раскатов грома на небе», – заключила она. По ее словам, брат еще проявлял терпение, пока мать не пригрозила лишить его наследства. Тогда он с горечью произнес:

– Думаешь, боги подарят тебе еще одного сына взамен того, которого ты отвергла? Наградят твое чрево плодородием, в таком-то возрасте? Или ты опустишься до того, чтобы принять ребенка наложницы как своего?

Воистину неподобающие для сына речи!

Он выскочил за дверь и помчался по дворам, на чем свет кляня своих предков. В материнской комнате воцарилась гробовая тишина. Затем Ван Да Ма услышала стон и поспешила внутрь. Мать, закусив губу, тут же умолкла, а затем слабым голосом попросила служанку помочь ей добраться до постели.

Позор, что брат так говорил со своей матерью! Этому нет оправдания. Ему не следовало забывать о ее возрасте и положении. Он думает только о себе!

О, временами я ненавижу иностранку за то, что она безраздельно владеет его сердцем! Я хотела в ту же секунду ехать к маме, но брат умолял дождаться, пока она сама за мной отправит. Муж тоже призывал не торопиться: с моей стороны будет неучтиво идти против собственного брата, особенно теперь, когда он ест за нашим столом. Таким образом, мне оставалось только набраться терпения – скудная пища для беспокойного сердца, сестра!

Вот в каком положении мы оказались.

* * *

Вчера к нам заглянула госпожа Лю. Я обрадовалась ее визиту. В доме весь день царило подавленное настроение: мы не могли забыть о том, что накануне мама разгневалась на брата и его встреча с ней не принесла никаких плодов, кроме разочарования. Брат слонялся по комнатам, почти ни с кем не разговаривая и глядя в окно. Если он брался за книгу, то тут же бросал ее и переходил к следующей, которую ждала та же участь.

Понаблюдав за ним какое-то время, чужестранка ушла в собственные мысли. Я держалась в стороне, занимаясь сыном. Однако тяжесть разочарования была настолько велика, что даже у моего супруга, который пришел на обед, не получилось развеять уныние брата или нарушить молчание иностранки. Только визит госпожи Лю, словно свежий ветерок в знойный летний день, разогнал томительную атмосферу в доме.

Жена моего брата сидела с книгой в руке, о чем-то задумавшись, однако появление госпожи Лю вызвало у нее некоторое любопытство. С тех пор, как приехал брат, у нас не было гостей. Зная о нашем непростом положении, друзья из деликатности воздерживались от визитов, а мы сами никого не приглашали, не зная, как представить иностранку. Я называла ее женой брата – из уважения к нему, хотя по закону она не может считаться таковой, пока не получит признания наших родителей.

Госпожа Лю, ничуть не смутившись, пожала иностранке руку, и вскоре они уже свободно болтали и смеялись. Не знаю, о чем шла речь, потому что говорили они по-английски, только чужестранка вдруг вышла из оцепенения. Я наблюдала за ней, удивленная такой переменой. В ней как будто уживаются две личности: одна – молчаливая, замкнутая и даже немного угрюмая; другая – веселая, порой даже слишком. К моему неудовольствию, госпожа Лю вела себя так, словно забыла о нашем трудном положении. Однако перед уходом она пожала мне руку и сказала на нашем языке:

– Сочувствую. Вам всем нелегко.

Затем гостья обратилась к чужестранке с несколькими словами, от которых в ее темно-синих глазах засверкали слезы. Мы трое молча застыли, в нерешительности глядя друг на друга. Внезапно жена моего брата развернулась и выбежала из комнаты. Госпожа Лю с легкой грустью посмотрела ей вслед.

– Всем нелегко, – повторила она. – Эти двое хотя бы счастливы вместе?

Поскольку госпожа Лю всегда прямолинейна, как и мой муж, я ответила без утайки:

– Они с братом любят друг друга, но, боюсь, моя мать не переживет разочарования. С возрастом она стала особенно хрупкой.

Гостья со вздохом покачала головой.

– Ах, знаю… В наши дни такое встречается на каждом углу. О стариках теперь никто не думает. Молодежь не хочет идти на уступки. Они как ветвь, отрезанная от дерева острым ножом.

– Это неправильно, – пробормотала я.

– Нет, – возразила она. – Скорее, неизбежно. Вот что самое печальное.

* * *

Пока мы беспомощно ждали знака, который направил бы нас на верный путь, я вспоминала о матери и думала над словами госпожи Лю о том, как тяжело приходится старикам. Сердце мое преисполнилось сочувствия, и, чтобы немного успокоиться, я решила взять ребенка и навестить родителей его отца. Они тоже постарели и тоскуют.

По такому случаю я нарядила сына в длинный атласный жакет, как у его отца, а на голову надела облегающую шапочку из черного бархата с красной пуговицей наверху – наш подарок на его первый день рождения. Затем кистью, обмакнутой в киноварь, слегка мазнула подбородок, щечки и лоб. Закончив, я не могла им налюбоваться и даже испугалась: вдруг боги сочтут моего сына слишком красивым и захотят его погубить?

По всей видимости, его бабушка думала так же. Когда она взяла моего сына на руки, ее округлые щеки затряслись от радостного смеха. Вдыхая его сладкий запах, она в упоении без конца повторяла:

– Ах, мой малыш! Ах, сыночек моего сына!

Ее радость тронула меня до глубины души, и я упрекнула себя за то, что не приводила ребенка чаще. Однако я не жалела о том, что мы оставили его себе. Отчасти в этом и заключалась неотвратимость, о которой говорила госпожа Лю. И все-таки мне было жаль тех, кто старел, не имея возможности ежеминутно видеть моего сына. Поэтому я с улыбкой наблюдала за излияниями ее любви. Затем, приглядевшись к ребенку внимательнее, свекровь повернула его голову сначала в одну, потом в другую сторону и резко спросила:

– Что я вижу? Ты не сделала ничего, чтобы защитить его от богов? Какая беспечность! Принесите золотую серьгу с иголкой! – крикнула она рабыням.

Мне еще раньше следовало проколоть сыну левое ухо и вставить золотое кольцо. Согласно древнему обычаю, чтобы уберечь единственного сына от преждевременной смерти, следовало выдать его за девочку, чья жизнь не имеет никакой ценности, и таким образом обмануть богов. Но ты ведь знаешь, сестра, какая у него нежная плоть! В тот момент сама я содрогнулась от жалости, хотя и не посмела оспаривать мудрость свекрови.

Когда она приставила иглу к мочке крошечного ушка, мой сын заплакал; глаза его расширились от ужаса, а ротик искривился. Не найдя в себе сил продолжать, бабушка выронила иглу. Затем, утешив внука нежными словами, она велела принести красную шелковую нитку и подвесила кольцо, не пронзая плоть. Малыш улыбнулся и тем самым примирил нас.

Теперь, видя, сколь много мой сын значит для нее, я смогла глубже понять горе своей матери. Весь смысл ее жизни заключался в еще не родившемся внуке.

И все же я счастлива, что удалось порадовать свекровь. Моя тоска за судьбу стариков немного утихла.

* * *

Боги довольны тем, что я проявила дочернюю почтительность и свозила ребенка к бабушке: сегодня утром прибыл гонец с письмом от моей матери. Оно было адресовано брату и не содержало даже намека на их размолвку. Мать велела ему переехать к ней и добавляла, что не берет на себя никакой ответственности за судьбу иностранки. Дело слишком серьезное, поэтому окончательное решение за отцом и другими мужчинами нашего клана.

А до тех пор, говорилось в письме, брату позволено взять ее с собой. Она будет жить во внешнем дворе, ибо ей не пристало общаться с наложницами и детьми. На этом письмо заканчивалось.

Перемена в настроении матери поразила нас всех. Брат вновь преисполнился надежды.

– Я знал, что в конце концов она изменит решение! – радостно восклицал он. – Я ведь ее единственный сын!

Когда я напомнила ему, что мама так и не признала иностранку, он ответил:

– Не беда. Ее все полюбят, как только узнают поближе.

Не желая его расстраивать, я промолчала. В глубине души мне было хорошо известно, насколько нам, китаянкам, непросто полюбить чужого человека. Куда вероятнее, что женщины будут вспоминать о дочери Ли, которая ждет заключения брака.

Тайком расспросив гонца, я узнала, что накануне вечером мама чувствовала себя очень плохо – боялись даже, как бы она не перешла в мир иной. Однако, после того как вызвали священников и прочитали молитвы, ей стало лучше. К утру она каким-то чудом оправилась настолько, что собственноручно написала письмо.

Я сразу поняла значение произошедшего. На пороге смерти мать испугалась, что сын так и не вернется домой, чтобы исполнить свой долг, и поклялась богам призвать его, если те сохранят ей жизнь.

У меня защемило сердце: какое унижение для нее! В ту же секунду я готова была ехать к матушке, но муж велел подождать.

– У нее не хватит сил на все сразу. Когда человек слаб, даже сочувствие становится тяжким бременем.

Поэтому я взяла себя в руки и помогла жене брата упаковать вещи. Если бы я имела возможность обратиться к ней на своем языке, то сказала бы:

– Не забывай, моя мать старая и больная женщина, а ты забрала все, что у нее было…

Увы, я ничего не могу ей сказать. Наши разговоры обрывочны, и мы едва понимаем друг друга.

* * *

Сегодня брат с женой переехали в дом наших предков. Они будут жить в старых комнатах, где брат провел юность. Иностранке не разрешено спать, есть или проводить время в женских покоях. Мама по-прежнему не хочет ее признавать.

Теперь, когда они уехали, я счастлива вновь оказаться наедине с мужем и ребенком, хотя дом словно утратил частичку жизни. Как будто западный ветер утих к вечеру, оставив после себя мертвое затишье.

Иногда я думаю о них и представляю, как они вдвоем бродят по старым комнатам. Прошлым вечером я спросила у мужа:

– Чем все это закончится?

Он с сомнением покачал головой.

– Старики и молодые под одной крышей – все равно что железо и кремень. Стоит им столкнуться…

– И что будет?

– Искры полетят во все стороны, – серьезно ответил он. – Сочувствую твоему брату. Ни один мужчина не сможет остаться бесстрастным между двумя гордыми женщинами, старой и молодой, каждая из которых любит его безмерно.

Муж посадил нашего сына к себе на колени и замер в задумчивости. Не знаю, чем были заняты его мысли. В какой-то момент ребенок невинно поднял прядь волос над ушком и с гордостью продемонстрировал кольцо, повязанное бабушкой.

– Смотри, папа!

В ту же секунду брат и его жена были забыты. Муж бросил на меня укоризненный взгляд.

– Гуйлань, это еще что? Я думал, мы покончили с глупыми суевериями!

– Ваша матушка настояла… А у меня не хватило духу… – Я запнулась.

– Глупости! В первую очередь мы должны думать о ребенке! Нельзя забивать ему голову подобной чепухой.

Вынув из кармана маленький нож, он аккуратно перерезал шелковую нить, удерживающую кольцо, а затем наклонился к окну и выбросил все это в сад. Когда ребенок надул губки, супруг мой со смехом сказал:

– Ты мужчина, как и я. Видишь, у меня в ухе нет серьги. Потому что мы не женщины и не боимся богов!

Сын тут же повеселел.

Припоминая эту сцену позже ночью, я ощутила легкий страх. Не могут же старики вечно ошибаться? Что, если боги на самом деле существуют? Ради благополучия сына я готова на все. Ах, как я теперь понимаю свою матушку!