И вот, сестра, произошло то, чего мы совсем не желали: она беременна! Ей стало известно об этом еще некоторое время назад, но из странной западной скромности она сообщила новость моему брату только сейчас, а он рассказал мне.
Мы не видим здесь повода для радости. Моя мать, едва услышала, слегла в постель от горя и не встает. Ее хрупкое здоровье не вынесло тяжести разочарования. Ты знаешь, как она ждала первого внука, плоть от плоти своего сына. А теперь ее надеждам не суждено сбыться, ибо этот ребенок никогда не станет ей внуком, и она уверена, что брат только впустую растратил силы.
Итак, я отправилась к матери. Она неподвижно лежала в постели и лишь на секунду приоткрыла глаза при моем появлении. Я молча села рядом. Внезапно ее лицо приобрело зловещий пепельный оттенок, как в прошлый раз, а дыхание сделалось тяжелым.
Я испуганно хлопнула в ладоши, чтобы позвать служанку. Спустя мгновение прибежала Ван Да Ма с дымящейся трубкой для курения опиума. Мать схватила ее и сделала несколько отчаянных затяжек. Через некоторое время боль утихла.
От увиденного мне стало не по себе. Очевидно, мать часто испытывала подобные мучения, раз опиумную трубку и зажженную лампу держали наготове. Когда я попыталась об этом заговорить, мама резко меня перебила:
– Пустяки. Не докучай мне.
И больше не проронила ни слова. Я посидела рядом с ней еще какое-то время, затем поклонилась и ушла. Проходя через двор для прислуги, я расспросила Ван Да Ма насчет состояния матери. Она покачала головой.
– Первая жена страдает так по многу раз за день – на пальцах не перечесть. Боль время от времени появлялась и раньше, уже много лет, но, как вы сами знаете, достопочтенная никогда о себе не говорит. А из-за тягот, свалившихся на нее за последний год, приступы стали постоянными. Я всегда рядом с ней и вижу, как сереет ее лицо. Как оно искажается от боли по утрам, когда я приношу чай. До сих пор ее поддерживала хоть какая-то надежда, а теперь и она рухнула, как дерево, у которого подрубили последний корень.
Ван Да Ма подняла уголок синего фартука, вытерла сначала один глаз, потом другой и вздохнула.
Ах, мне хорошо известно, какую надежду питала моя мать! Я ничего не ответила и лишь дома со слезами на глазах обо всем рассказала мужу, умоляя его поехать со мной к маме. Он советовал повременить.
– Принуждением мы ничего не добьемся, станет только хуже. Выбери подходящий момент и уговори ее обратиться к врачу. Остальное не в твоей власти.
Знаю, он всегда прав! Однако меня не покидают дурные предчувствия.
Отца, похоже, обрадовало известие о том, что у иностранки будет ребенок.
– Так-так! – воскликнул он. – Теперь у нас появится маленький чужестранчик. Вот забавно! Новая игрушка! Назовем его Маленьким Шутом, будет нас веселить.
Брат при этих словах процедил что-то себе под нос. Я замечаю, что в душе он начинает испытывать ненависть к отцу.
Иностранка же позабыла о своих горестях. Когда я пришла с поздравлениями, она напевала странную, режущую слух мелодию. В ответ на мой вопрос жена брата пояснила, что это колыбельная для ребенка. Я гадала, найдется ли хоть один ребенок, способный под нее заснуть.
Их с братом любовь снова окрепла. Она больше не помнит о том, как жаловалась мне. Теперь в ожидании ребенка мысли ее заняты одним.
В глубине души мне не терпится увидеть их малыша. Я уверена, что он не сравнится по красоте с моим сыном. Возможно, это и вовсе будет девочка с такими же огненно-желтыми волосами, как у матери. О, бедный мой брат!
Он так несчастен. Теперь, когда ребенок должен вот-вот родиться, брат еще сильнее озабочен тем, чтобы узаконить положение своей жены. Он ежедневно поднимает этот вопрос в разговорах с отцом. Тот лишь отделывается улыбкой или заводит речь о посторонних вещах.
Брат намерен вынести дело на семейный совет во время следующего праздника, когда весь клан соберется перед священными табличками предков. Он хочет, чтобы его ребенок появился на свет в качестве законного наследника. Конечно, если родится девочка, это не будет иметь никакого значения. Так или иначе, нам не дано заглянуть в будущее.
Наступил одиннадцатый месяц года. Земля укрыта снегом; ветви бамбука в саду прогибаются под его тяжестью и качаются от ветра, напоминая вспененные морские волны. Беременность жены моего брата все заметнее. В материнском доме царит гнетущая атмосфера. Каждый день я спрашиваю себя: что нас ждет?
Проснувшись сегодня утром, я увидела голые черные деревья на фоне хмурого зимнего неба. Мое пробуждение было резким, словно от кошмара; однако, порывшись в памяти, я обнаружила, что мне ничего не снилось. В чем смысл нашего существования, если все в руках богов, а мы ничего не ведаем, кроме страха?
Я попыталась найти причину своих страхов. Может, я боюсь из-за сына? Нет, он силен, как молодой лев, и говорит, словно король, повелевающий миром. Только отец смеет в шутку ему возражать. Что же до меня, я его рабыня, и маленький проказник это знает. Он все знает! Нет, дело не в моем сыне.
Сколько бы я ни рассуждала, меня не оставляет беспокойство, предчувствие грядущей беды, которую небеса вот-вот обрушат на нас. Я жду, когда боги раскроют свои намерения. Они явно замышляют что-то недоброе. Неужели все-таки против моего сына? Я до сих пор с тревогой думаю о выброшенной серьге.
Муж смеется надо мной. Ребенок абсолютно здоров, не спорю. У него поразительный аппетит. Он больше не берет мою грудь и трижды в день требует риса, который ест палочками. Я отняла сына от груди, теперь он мужчина. Нет, никто не сравнится с ним по силе!
Матушка слабеет с каждым днем. Ах, если бы отец был здесь! Не в силах больше выслушивать просьбы брата насчет жены, он уехал в Тяньцзинь по каким-то делам и отсутствовал несколько месяцев. Теперь, когда над его домом нависла беда, он должен вернуться. Хотя отца всегда заботили только собственные удовольствия, ему не следует забывать, что он в ответе перед Небесами за свою семью.
Я не решаюсь ему писать: я всего лишь женщина, терзаемая женскими страхами. Возможно, все это пустяки. Но если так, то почему каждый день наполнен тягостным ожиданием?
Я взяла в храм благовония и зажгла их перед Гуаньинь втайне от мужа, опасаясь насмешек с его стороны. Хорошо не верить в богов, когда тебе ничто не угрожает. Но если над домом нависла беда, к кому нам обращаться? Я молилась богине до рождения сына, и она меня услышала.
Сегодня первый день двенадцатого месяца. Моя мать по-прежнему лежит в постели, и я начинаю бояться, что уже никогда не встанет. В конце концов она уступила моим настойчивым просьбам пригласить лекарей и послала за Чаном, знаменитым врачом и астрологом. Получив в качестве оплаты сорок унций серебра, тот пообещал ее исцелить. Его слова меня утешили, ибо все знают, что он мудрый человек.
Я жду, когда наступит улучшение. Мама теперь постоянно курит опиум, чтобы притупить боль, и почти не выходит из безмолвного оцепенения. Ее лицо приобрело землисто-желтый оттенок, а кожа на костях натянулась и на ощупь напоминает тонкую сухую бумагу.
Я умоляла ее обратиться к моему супругу, чтобы он применил западные средства. Куда там! Матушка ворчит, что молодость ее прошла, что она уже в преклонных летах и не потерпит варварских обычаев. Когда я завожу речь о матери, муж только качает головой, уверенный, что она скоро покинет земные пределы.
Ох, мама, мама!..
Брат целые дни проводит в молчании. Он сидит у себя, хмуро глядя в пространство, и лишь изредка выходит из задумчивости в порыве безумной нежности к жене. Они живут в собственном мире, где не существует никого, кроме них и еще не рожденного ребенка.
Он приказал поставить перед лунными воротами плетеную ширму из бамбука, чтобы скрыться от любопытных взглядов бездельниц.
Когда я говорю брату о матери, он делается глух и только твердит, словно капризный ребенок:
– Никогда ее не прощу… Никогда!
Ему всю жизнь ни в чем не отказывали, а теперь он не может простить свою мать!
Брат не навещал ее несколько недель. Однако вчера, тронутый наконец моими страхами и мольбами, он пошел со мной и встал возле кровати, упорно храня молчание. В какой-то момент мама открыла глаза и также безмолвно воззрилась на него.
Когда мы вместе вышли, брат по-прежнему отказывался о ней говорить, хотя было видно: нездоровый вид матери сильно его потряс. Вероятно, он полагал, что мама заперлась у себя назло ему, и только теперь понял, что она смертельно больна. По словам Ван Да Ма, с того момента брат ежедневно являлся к матери и молча подносил ей чай обеими руками.
Иногда больная слабым голосом благодарила его, но с тех пор, как стало известно о беременности иностранки, дальше этих нескольких слов разговор между ними не заходил.
Брат отправил письмо нашему отцу, и тот завтра приедет.
Вот уже много дней мама не разговаривает. Она лежит в тяжелом забытьи, которое не имеет ничего общего со сном. Доктор Чан только руками развел:
– Если Небесам угодно ее забрать, кто я такой, чтобы противиться высшей воле?
Он взял причитающиеся ему деньги, спрятал руки в рукава и ушел. Тогда я бросилась к мужу, умоляя его помочь: мама больше ничего не замечает и не поймет, что он приходил. В конце концов, видя мое беспокойство, он неохотно согласился пойти со мной и впервые воочию увидел мою мать.
Никогда прежде я не замечала за ним такого волнения. Стоя у постели больной, он долго смотрел на нее, а потом, охваченный дрожью, быстро вышел. Я спросила, не болен ли он. Супруг сказал только:
– Уже поздно… слишком поздно. – А затем внезапно повернулся ко мне и воскликнул: – Она так похожа на тебя, Гуйлань! Мне показалось, это ты лежишь там – мертвая!
И мы оба заплакали.
Теперь я каждый день хожу в храм, который почти не посещала после рождения сына. Мне больше не о чем просить богов. Разгневанные моим счастьем, они наказали меня через нее – мою возлюбленную мать. Я молюсь богу долголетия. Возлагаю перед ним в качестве подношений мясо и вино. Я обещала пожертвовать храму сто серебряных монет, если мама поправится.
Но бог не дает ответа. Он неподвижно сидит за занавеской, и я даже не знаю, принимает ли он мои подношения.
Вот так, всю жизнь, тайком от нас, боги плетут свои интриги!
Ох, сестра! Боги наконец вынесли приговор и показали свое коварство! Смотри! Я одета в траурное рубище! Мой сын с головы до ног закутан в белое сукно! Мы скорбим по ней – по моей матери! Ох, мама, мама! Нет, не утешай меня, я должна лить слезы… потому что она умерла!
В полночь я сидела одна у маминой постели. Мама лежала неподвижно, как и последние десять дней, словно бронзовая статуя. Она не разговаривала и не ела. Ее душа уже услышала призыв свыше, и только сердце продолжало биться, слабея с каждым ударом.
Когда наступил предрассветный час, я с ужасом заметила в ней перемену и, хлопнув в ладоши, велела рабыне позвать моего брата. Тот дежурил в передней, готовый явиться по первому зову. Он вошел, с тревогой глянул на мать и прошептал:
– Конец близок. Пусть кто-нибудь сходит за отцом.
Он сделал знак Ван Да Ма, которая стояла возле кровати и утирала слезы. Служанка вышла исполнить приказ, а мы молча ждали, в страхе держась за руки.
Внезапно мама как будто очнулась, повернула голову и воззрилась на нас. Затем медленно подняла руки, словно удерживая в них тяжелую ношу, и дважды глубоко вздохнула. Потом руки ее упали, и она испустила дух – так же безмолвно, как жила.
Когда вошел отец – все еще заспанный, в наспех накинутой одежде, – мы сообщили ему о случившемся. Стоя возле кровати, он испуганно глядел на свою жену. В глубине души она всегда внушала ему страх. Наконец он по-детски залился слезами, громко причитая:
– Ах, моя добрая жена… добрая жена!
Брат осторожно вывел его из комнаты, успокоил и велел Ван Да Ма принести вино.
Оставшись с мамой наедине, я вновь посмотрела на холодное, неподвижное лицо. Никто, кроме меня, не знал ее по-настоящему. Сердце мое исходило жгучими слезами. Наконец я медленно задернула полог и оставила мать в одиночестве, которое сопровождало ее всю жизнь.
Ох, мама, мама!..
Мы натерли ее тело маслом из цветков аканта, обернули в несколько слоев желтого шелка и поместили в один из двух больших гробов, изготовленных для них с отцом из стволов огромных камфорных деревьев много лет назад, после смерти его родителей. Веки ее мы накрыли священными нефритовыми камнями.
После того как гроб запечатали, мы послали за прорицателем, чтобы по его совету выбрать наиболее благоприятный день для похорон. Изучив книгу звезд, он назвал шестой день шестого месяца нового года.
Тогда мы позвали священников, и те явились в своих желто-алых одеждах. Под печальную музыку флейт мы торжественно сопроводили покойницу в храм – дожидаться дня погребения.
Там она и лежит под присмотром богов, среди тишины и вековой пыли. Ни один звук не потревожит ее вечного сна; только приглушенные песнопения жрецов будут звучать на рассвете и в сумерках, а по ночам – одинокие удары храмового колокола, отбиваемые через большие промежутки времени.
Я не могу думать ни о ком, кроме нее.