Сегодня я чувствую себя измученной и разбитой, как будто в моем сердце несколько дней слишком туго была натянута струна арфы, а теперь она внезапно ослабла, и музыка больше не звучит.

Страшный час миновал! Что касается меня… Впрочем, не буду забегать вперед. Лучше расскажу тебе обо всем по порядку, и тогда уже суди сама.

Мы отправили гонца к родителям, испрашивая позволения явиться к ним на следующий день после обеда. Посланник вернулся с ответом, что отец спешно уехал в Тяньцзинь, как только узнал о приезде моего брата. Он всегда шел на подобные уловки, если хотел избежать затруднительной ситуации! В его отсутствие мать назначила время, когда будет готова принять нас с братом. Об иностранке не было сказано ни слова.

– Если пойду я, моя жена пойдет со мной! – заявил брат.

Итак, на следующий день в назначенный час я отправилась к матери в сопровождении слуги, который нес подарки, привезенные братом из-за границы. Все это были диковинные и красивые вещи, какие нечасто увидишь в нашем городе: крошечные золоченые часы, вставленные в живот позолоченного ребенка высотой не более шести дюймов; наручные часы, искусно украшенные драгоценными камнями; машина, которая говорит и кричит, если покрутить рукоятку; лампа, способная гореть без огня сколь угодно долго; и наконец – веер из страусовых перьев, белый, как облако цветов груши.

С этими дарами я предстала перед матерью. Она сообщила, что примет нас в зале для гостей. Действительно, когда я вошла, мама сидела в тяжелом резном кресле черного дерева справа от стола, под портретом императора Мин. Она облачилась в златотканый черный шелк, а волосы украсила золотыми гребнями. Пальцы ее были унизаны многочисленными перстнями с топазами и рубинами, подобающими ее почтенному возрасту. Мама опиралась на трость из эбенового дерева и выглядела более величественно, чем когда-либо.

Однако я хорошо ее знала и присмотрелась внимательнее. Сердце мое в ужасе замерло. Черный наряд еще сильнее подчеркивал призрачную худобу ее лица, бесплотного до такой степени, что губы уже несли на себе отпечаток смерти, а большие запавшие глаза напоминали глаза неизлечимо больного человека. Кольца на ее пальцах теперь болтались и тихо позвякивали одно о другое, когда мама шевелила руками. Я хотела спросить, как она себя чувствует, но не решилась, понимая, что это ее разозлит. Мать и так отдала последние силы, готовясь к встрече.

Поэтому, когда она молча встретила меня, я вручила подарки, беря их один за другим из рук слуги и складывая перед ней. Мама степенным кивком приняла дары и, даже не взглянув на них, сделала знак прислуге унести вещи в другую комнату. Тем не менее я несколько приободрилась. Если бы мать отвергла подношения, это означало бы, что моему брату отказано от дома.

– Достопочтенная матушка, – молвила я. – Ваш сын здесь и надеется, что вы соблаговолите его принять.

– Мне уже сообщили, – холодно ответила она.

– Он привел чужестранку… – робко прибавила я, рассудив, что лучше сообщить плохие новости сразу. Однако же присутствие духа готово было меня оставить.

Мать молчала. Лицо ее оставалось бесстрастным.

– Вы их примете? – в отчаянии спросила я, не придумав ничего лучше, чем действовать по плану.

– Я приму его, – тем же тоном ответила она.

Я колебалась: что дальше? Ведь иностранка уже здесь, практически у порога. Подойдя к двери, я откинула занавеску и повторила брату слова матери, прибавив, что лучше, если сначала он войдет один.

Лицо его помрачнело, как часто бывало в детстве, когда ему что-то не нравилось. Он перекинулся с женой парой фраз на иностранном языке. Та в ответ вскинула брови и едва заметно пожала плечом, не выказывая беспокойства или нетерпения. Внезапно брат схватил ее за руку и – не успела я вмешаться – повел в комнату для гостей.

До чего странно было видеть ее в зале наших предков! Я стояла возле занавески, с изумлением наблюдая за происходящим. До тех пор ни один человек чужой крови не переступал этот порог! Пораженная своим открытием, я на миг даже забыла о матери, не в силах отвести глаз от жены брата. И хотя его отказ войти в одиночку мгновенно охладил материнскую благосклонность и естественное желание увидеть сына, я зачарованно ждала, что будет дальше.

По желанию брата иностранка облачилась согласно традициям нашей страны: в жакет из мягкого темно-синего шелка, изящно расшитый серебром и очень тяжелый, и черную атласную юбку, совершенно простую, если не считать вертикальных складок. На ногах у нее были черные бархатные туфли без вышивки. По сравнению с темной одеждой кожа иностранки казалась белой и сияла, как жемчуг в лунном свете, а волосы трепетали вокруг лица желтыми языками пламени. В глазах у нее сгустилась синева грозового неба, уголки губ были опущены в гордом спокойствии. Она вошла с прямой осанкой, слегка откинув голову, и бесстрашно встретила взгляд моей матери.

Я зажала рот ладонями, сдерживая возглас. Почему брат не объяснил ей, что следует опускать глаза в присутствии старших? Мне стало безмерно жаль брата за то, что у него такая высокомерная жена. Она вела себя как правящая королева, которая соизволила нанести визит вдовствующей императрице.

Матушка воззрилась на гостью – и они тут же объявили себя врагами. Затем мама надменно отвела взгляд и уставилась в пространство за открытой дверью.

Чужестранка невозмутимо сказала моему брату несколько слов. Как мне стало известно позднее, она спрашивала, нужно ли теперь поклониться.

Брат кивнул, и они вместе преклонили колени перед нашей матерью, после чего он произнес заготовленную речь:

– Достопочтенная госпожа! По вашему приказанию я, ваш недостойный сын, вернулся из дальних стран домой, к любящим родителям. Я рад, что вы изволили принять наши ничтожные дары. Я говорю «наши», потому что приехал с женой, о которой сообщал в письме через друга. Отныне она сноха моей уважаемой матери. И хотя в ее жилах течет иностранная кровь, она просит передать, что после замужества чувствует себя в душе китаянкой. Моя жена добровольно принимает обычаи нашей семьи и нашей расы, отрекаясь от собственных. Ее сыновья будут полноправными гражданами нашей Лучезарной республики и наследниками Поднебесной империи. Она выражает вам свое почтение.

Брат повернулся и сделал знак иностранке, которая все это время молча ждала. С поразительным достоинством она исполнила поклон, коснувшись лбом пола у ног матери. Так повторилось трижды, после чего они с братом поклонились еще три раза, а затем встали, ожидая, пока мать скажет свое слово.

Долгое время она ничего не говорила. Ее взгляд по-прежнему был прикован к пространству за дверью. Шли минуты; она сидела с высоко поднятой головой, все такая же молчаливая и надменная.

Полагаю, в глубине души ее смутило открытое неповиновение моего брата, который, вопреки требованию явиться в одиночестве, привел с собой иностранку. И теперь мама решала, как выйти из этой затруднительной ситуации. На щеках у нее выступили красные пятна, а на нижней челюсти билась жилка. Однако величественная поза ничем не выдавала ее внутренней растерянности.

Она сидела, сложив руки на серебряном набалдашнике трости, и бесстрастно смотрела поверх голов посетителей. Тишина ожидания становилась все более гнетущей.

Внезапно что-то нарушило суровость материнского лица. Оно изменилось. Румянец сошел с него так же быстро, как появился, щеки стали пепельно-серыми. Мама безвольно уронила одну руку на колени. Ее взгляд растерянно блуждал по полу, плечи поникли, а сама она съежилась в кресле и слабым голосом торопливо пробормотала:

– Сын… сын мой… тебе всегда рады… здесь, в твоем доме. Я поговорю с тобой позже… Теперь ступай.

Брат поднял глаза, всматриваясь в ее лицо. Даже не столь зоркого, как у меня, взгляда хватило, чтобы понять: с матерью не все ладно. Он нерешительно повернулся ко мне. Было видно, что ему хочется продолжить разговор, упрекнуть ее в холодности. Встревоженная маминым состоянием, я покачала головой. Тогда он сказал пару слов чужестранке, и они с поклоном удалились.

Я поспешила к маме в надежде вымолить у нее прощение, но та лишь молча отмахнулась и не дозволила мне говорить. Какая-то невыразимая боль мучила ее. Зная, что должна уйти, я поклонилась и вышла. Уже со двора я заметила, как мать, тяжело опираясь на двух рабынь, медленно бредет в свои покои.

С тяжелым сердцем я вернулась домой. Сколько ни размышляй о будущем, нам не дано угадать, что ждет впереди.

Те же двое, кто разбил материнское сердце, провели остаток дня в одном из своих походов и вернулись только с наступлением темноты. Больше в тот день мы не разговаривали.