Найдется ли у тебя свободная минутка, сестра? Я не утерпела – оставила сына на попечение кормилицы (хотя малыш расплакался, когда понял, что я ухожу) и пришла пешком! Нет, не надо чая! Мне пора возвращаться. Я забежала только на минутку, чтобы рассказать…
Они здесь! Мой брат с иностранкой уже здесь! Они приехали два часа назад и сели с нами за стол. Наконец-то я ее увидела. Услышала, как она говорит, но ничего не поняла. Что за странное существо! Она так и приковывает мой взгляд – ничего не могу с собой поделать.
Они прибыли во время завтрака. Запыхавшийся привратник вбежал в комнату, торопливо поклонился и объявил:
– У ворот мужчина, а с ним – не пойми кто. Я таких еще не видал! Затрудняюсь даже сказать, мужчина это или женщина. Ростом с мужчину, хотя лицо вроде женское.
Муж отложил палочки и тихо сказал, отвечая на мой изумленный взгляд:
– Это они.
Затем он лично сходил к воротам, и вскоре гости вошли в дом. Я встала, чтобы их поприветствовать, однако слова застыли у меня на губах. Я едва замечала брата. Все мое внимание было сосредоточено на иностранке – на ее рослой стройной фигуре в темно-синем платье чуть ниже колен.
Супруг мой, ничуть не смутившись, пригласил гостей за стол и велел подать чай и рис. Я же молча наблюдала за ней, по-прежнему не в силах вымолвить ни слова.
Даже теперь я вновь и вновь спрашиваю себя: «Что нам делать с этой женщиной? Найдется ли когда-нибудь для нее место в нашей жизни?»
Я забыла о том, что брат ее любит. Присутствие чужестранки здесь, в моем доме, сбивает меня с толку. Все происходящее напоминает сон, слишком нереальный, чтобы быть правдой.
Ты спрашиваешь, как она выглядит? Затрудняюсь ответить, хотя, как уже говорила, с той минуты, как она вошла в дверь, я только и смотрю на нее. Дай-ка подумать…
Она выше моего брата. Волосы у нее короткие, коричневато-желтого цвета настойки из тигровой кости, и притом не зачесаны, как подобает, а развеваются во все четыре стороны. Ее глаза похожи на море во время грозы, и она почти не улыбается.
Стоило мне ее увидеть, я задумалась: красива ли она? И ответила себе: нет. Ее брови лишены привычного нам изящества. Они темные и тяжело нависают над задумчивыми глазами. Рядом с ней лицо брата с его плавными точеными линиями кажется более молодым. Однако ей всего двадцать, и она на четыре года младше него.
А ее руки? Если положить их рядом с руками брата и скрыть все остальное, то я бы сказала, что его руки больше напоминают женские. Кожа на них мягкая, приятного оливкового оттенка. У иностранки же под плотью выступают кости, а запястья гораздо толще моих. Когда она пожала мне руку, я почувствовала, что ладонь у нее мозолистая и твердая. После завтрака, улучив минутку наедине, я поделилась своими наблюдениями с мужем. Он объяснил, что это из-за тенниса, в который иностранки играют со своими мужчинами – полагаю, чтобы их потешить. Весьма странный способ добиваться любви!
Ее ступни на два дюйма длиннее, чем у моего брата, – по крайней мере, так видится со стороны. Полагаю, они оба чувствуют из-за этого ужасную неловкость!
Что же до моего брата, он одевается по-западному и во многих отношениях выглядит чужим. Я тщетно пытаюсь найти в нем черты того невинного, мягкого юноши, которого знала. Движения его порывисты и беспокойны. Он высоко держит голову и не улыбается, когда молчит.
Темный строгий костюм еще больше подчеркивает бледность его кожи. Перстней или других украшений брат не носит, за исключением простого золотого кольца на безымянном пальце.
Он и сидит по-иностранному, закинув ногу на ногу, и свободно обращается к жене и моему супругу на чужом языке. Слова с дробным стуком перекатываются у них во рту, точно галька по каменистому руслу.
Брат полностью изменился. Даже глаза у него другие: живые, бесстрашные и смотрят не в пол, а прямо на собеседника. Он носит очки в необычной оправе из золота и чего-то наподобие темного панциря, которые делают его старше, чем есть на самом деле.
Впрочем, губы у него все те же, что у нашей матери: тонкие, изящные и плотно сомкнутые в молчании. Только на них еще видны следы того старого детского упрямства, которое проявлялось всякий раз, когда ему в чем-либо отказывали. Лишь по этой черте я узнаю своего брата.
Похоже, мы с сыном единственные китайцы в нашем доме. Остальные сидят в иностранной одежде и разговаривают друг с другом на чужом языке, которого не понимаем ни я, ни мой сын.
Они будут гостить у нас, пока отец с матерью не согласятся их принять. Когда станет известно, что я ослушалась и приютила изменников, мама придет в ярость. При одной мысли об этом меня бросает в дрожь. Однако я должна следовать желаниям мужа. В конце концов, разве речь идет не о моем родном брате?
Когда мы садимся за стол, иностранка не знает, как обращаться с палочками для еды. Я украдкой посмеиваюсь: мой сын и то справляется лучше. Она сжимает их и сосредоточенно хмурит брови в твердом стремлении научиться. Но ее руки не созданы для деликатных предметов. Она ничего не умеет.
А ее голос! Ничего подобного я раньше не слышала. Мы привыкли, что женский голос льется мягко и ненавязчиво, как журчащий между камней ручеек или щебетание маленьких птичек в тростнике. У нее же голос глубокий и громкий, наполненный переливами, словно пение дрозда по весне, когда рис готов к жатве. А поскольку говорит она мало, к ней невольно прислушиваешься. Обращаясь к моему брату или мужу, иностранка стремительно нанизывает одно слово на другое. Со мной она не разговаривает, ибо мы не понимаем друг друга.
Дважды лицо ее озарилось мимолетной улыбкой, а глаза засияли – словно солнечный луч вдруг вспыхнул на темной поверхности воды. Когда она улыбается, я понимаю ее без слов. Она спрашивает: «Будем друзьями?» Мы с сомнением глядим друг на друга. Затем я так же безмолвно отвечаю: «Станет ясно, когда я познакомлю тебя со своим сыном».
Я нарядила ребенка в красную шелковую рубашку, зеленые брючки и туфли, расшитые цветами вишни. Головку ему я покрыла шапочкой без полей, украшенной по кругу крошечными золотыми Буддами, а на шею повесила серебряную цепочку.
В таком одеянии он выглядел как настоящий принц. Я подвела его к гостье. Сын замер перед ней на широко расставленных ногах, удивленно хлопая глазами. Затем, следуя моим наставлениям, он сложил ладошки вместе и, силясь удержать равновесие, исполнил поклон.
Иностранка, с улыбкой наблюдавшая за этой сценой, громко рассмеялась грудным смехом, похожим на удар тяжелого колокола, а потом с радостным восклицанием подхватила моего сына на руки и прижалась губами к его нежной шейке. Шапочка слетела на пол. Чужестранка взглянула на меня поверх лысой макушки. Какой это был взгляд, сестра! Ее глаза говорили: «Я хочу себе такого же!»
Я улыбнулась в ответ: «Тогда будем друзьями».
Кажется, я начинаю понимать, почему брат ее полюбил.
Прошло пять дней, а они до сих пор не представились нашим родителям. Мой муж и брат часами ведут напряженные беседы на иностранном языке. Не знаю, что они решили. Как бы то ни было, дело не терпит спешки. Я же тем временем наблюдаю за иностранкой.
Ты спрашиваешь, какое у меня о ней сложилось мнение? Не знаю. Само собой, она отличается от наших женщин. Ее движения свободны, непринужденны и полны грации, а взгляд – прямой и бесстрашный. Она без робости смотрит в глаза моему брату. Прислушиваясь к разговору мужчин, иностранка время от времени вставляет какое-нибудь словечко, и все смеются. Она привыкла к мужскому окружению, совсем как Ламэй, Четвертая жена моего отца.
И все-таки между ними есть разница. Я думаю, несмотря на уверенность, которую дарила ей красота, Четвертая жена в глубине души испытывала страх перед мужчинами. Подозреваю, что даже в расцвете своей красоты она боялась того дня, когда ее чары угаснут и больше нечем будет покорять мужские сердца. Иностранка, напротив, ничего не боится, хотя далеко не так красива, как Четвертая жена. Она принимает внимание мужчин как должное, не заботясь о том, чтобы привлечь их взгляды, и всем своим видом говорит: «Я такая, как есть, и не желаю меняться».
По-моему, она очень горда. По крайней мере, на удивление равнодушна к тем неприятностям, которые навлекла на всю нашу семью. В часы досуга она играет с моим сыном, или читает книги (коих привезла великое множество), или пишет письма. И какие письма! Однажды я заглянула поверх ее плеча на страницу – та была исписана крупными размашистыми загогулинами, связанными между собой. Я ничего не смогла разобрать. Но больше всего ей нравится праздно сидеть в саду и мечтать. Ни разу не видела у нее в руках какой-нибудь вышивки.
В один из дней они с братом ушли рано утром и явились после обеда, перепачканные пылью и землей. Я очень удивилась: откуда они могли вернуться в таком виде? – и спросила у мужа.
– Ходили в поход, – ответил он.
– Что еще за «поход»? – заинтересовалась я.
– Так на Западе называют длительную энергичную прогулку в какое-нибудь отдаленное место, – объяснил муж. – Сегодня они поднимались на Пурпурную гору.
Я пришла в замешательство.
– Но зачем?
– Ради удовольствия, – пояснил он.
Как странно… У нас любая крестьянка сочла бы такую прогулку тяжелой работой. Когда я сказала об этом брату, он ответил:
– У себя на родине моя жена привыкла к свободному образу жизни. За высокими стенами наших двориков она чувствует себя пленницей.
Его слова повергли меня в изумление. Наша жизнь представлялась мне вполне современной и свободной от запретов прошлого. Садовые стены лишь условность, необходимая для защиты от посторонних глаз. Было бы неприлично, если бы сюда мог заглянуть любой уличный торговец овощами или продавец сладостей.
«Каково же ей тогда будет в большом доме?» – подумала я, но промолчала.
Чужестранка не боится открыто проявлять любовь к моему брату. Прошлым вечером мы сидели в саду, наслаждаясь прохладой. Я привычно устроилась на фарфоровой скамейке, чуть поодаль от мужчин. Гостья села рядом со мной на низенькую кирпичную балюстраду, огибающую террасу, и в дружеской манере, установившейся между нами, показывала на разные предметы, спрашивая у меня их названия и повторяя слова. Чужестранка быстро учится и запоминает то, что услышала. Она тихо повторяла каждый слог по нескольку раз, будто наслаждаясь интонацией, и посмеивалась, когда я застенчиво ее поправляла. Так мы коротали время, пока мужчины разговаривали.
Когда сгустилась ночная тьма и мы уже не могли различать деревья, цветы и камни, гостья сделалась молчаливой и беспокойно смотрела в сторону моего брата. Наконец она резко встала и подошла к нему, покачивая бедрами; легкая белая ткань ее юбки развевалась в темноте, словно туман. Остановившись рядом с моим братом, иностранка тихо сказала ему несколько слов и открыто потянулась к его руке.
Я отвела взгляд.
Когда я вновь посмотрела на них, делая вид, что меня интересует направление ветра, она сидела на кирпичном полу террасы, свернувшись калачиком рядом с креслом моего брата, и прижималась щекой к его руке! Меня кольнуло сочувствие к брату. Должно быть, ему очень стыдно за такое открытое проявление страсти со стороны женщины. Я не видела в темноте его лица. Разговор затих. По саду разносилось только пульсирующее жужжание летних насекомых. Я встала и удалилась в дом.
Когда через несколько минут вошел муж, я сказала ему:
– Эта женщина ведет себя неподобающе!
Он лишь рассмеялся.
– Вовсе нет, моя фарфоровая куколка. Разве только в твоих глазах…
– Предлагаете и мне держать вас за руку на людях? – с негодованием спросила я, поворачиваясь к мужу.
Взглянув на меня, он вновь рассмеялся.
– Нет, потому что с твоей стороны это было бы поистине неприлично!
Вероятно, он подшучивал надо мной, однако, не разгадав природу шутки, я промолчала.
Свобода этой женщины для меня необъяснима. И вот что странно: сколько бы я ни размышляла, я не нахожу в ней злого умысла. Она демонстрирует любовь к моему брату с тем же простодушием, с каким ребенок ищет товарища для игр. В ней нет ничего искусственного и завуалированного. Наши женщины не такие.
Она подобна цветку дикого апельсина, чистому и прекрасному, только без аромата.
В конце концов они договорились о том, как поступят. Чужестранка наденет китайское платье и вместе с моим братом предстанет перед родителями. Брат научил ее, как правильно им кланяться. Я отправлюсь туда заранее, чтобы все подготовить и вручить подарки.
По ночам я лежу без сна, предаваясь размышлениям. Губы у меня пересохли; когда я хочу их облизать, то не могу, потому что язык тоже сухой. Муж пытается меня подбодрить шутками и словами, но стоит ему уйти, как мне вновь страшно. Я собираюсь открыто выступить против своей матери – я, которая за всю жизнь никогда не подвергала сомнению ее волю.
Откуда у меня взялась смелость? Я всегда была робкой и в прежние времена не увидела бы в происходящем ничего, кроме вреда. Даже теперь я точно знаю, что чувствует мама. Будь я одинока, то признала бы ее правоту в соответствии с традициями нашего народа.
Однако под влиянием мужа я сильно изменилась, так что, невзирая на страх, даже решила выступить против своих предков в защиту любви. Одна мысль об этом повергает меня в трепет.
Иностранка единственная из нас сохраняет душевное спокойствие.