И город фрегатом идет в закат,

Надевши лохматые облака

На тонкие шпили.

Конец мая мы проводили в Норвегии. Промозглый холод, изломанные гранитные стены ледяных фьордов, ужасающая дороговизна всего и вся, сохнущие в музеях «Кон-тики», «Ра» и «Фрам», потрясающая норвежская рыба, мерзейший картофельный самогон – даже непристойно дорогой линье-аквавит, который возят в деревянных бочках до экватора и обратно, пить почти невозможно – и просторный невысокий Осло. Однажды борт даже посетила норвежская кронпринцесса – на капитана она смотрела так, что на месте наследного принца Хокона я бы запер супругу в каком-нибудь отдаленном монастыре. Капитан, впрочем, на нее никакого внимания не обратил – он был очень занят какими-то деловыми переговорами, то и дело исчезал на полдня или приводил кого-то на корабль, запираясь с ними в каюте. Однажды вечером переговоры увенчались успехом, и довольный капитан объявил команде, что через три дня мы отходим в Россию.

– В Санкт-Петербург, – уточнил он.

Я неоднократно слышал, что Финский залив практически несудоходен, и заход в город очень непрост, но после того, как Петербург встретил один из этапов гонки высоких парусников, тогда еще называвшейся «Катти Сарк» – кстати, в честь вовсе не клипера, а сорта плохого виски – бояться было бы странно. Более того, в этот раз капитан даже честно рассказал нам, что мы забыли в бывшей столице России. Оказывается, нам предстояло стать главными героями огромного городского праздника и красиво пройти по Неве под всеми парусами. В связи с этим капитан приказал всей команде прочесть старую русскую повесть о корабле с красными парусами, чтобы мы уяснили, чего вообще от нас ждут. Повесть оказала на команду убийственное влияние – романтическая грусть, в которую дружно впали все, включая главные оплоты цинизма и здравомыслия, то есть Алана и Рамсеса, откровенно мешала работать. Когда трое подряд впередсмотрящих расслабленно пялятся в горизонт, сползая куда-то в грезы, это еще можно как-то пережить. Но когда так же ведет себя рулевой, с кораблем может случиться все, что угодно, а весенняя Балтика – не городской пруд, где так хорошо было пускать кораблики когда-то. Достаточно сказать, что, увидев на траверзе остров Готланд, вся команда без исключения столпилась по левому борту нюхать розы.

– Неужели ты никогда не слышал, что на этом острове столько роз, что их запах чувствуется даже из моря? – соизволил пояснить Рамсес.

– Не слышал, – честно ответил я. – И запаха не чувствую. И вообще я черствая скотина с толстой душевной организацией и бедным внутренним миром.

Поскольку я действительно такой, я даже пожаловался капитану. Капитан улыбнулся, но пообещал взбодрить команду. Обещание он сдержал. Следующие два дня «Гончую» трепал шторм, мы висли на снастях, вжимались животами в дерево реев в страшной черноте, с трудом удерживали штурвал на месте, а сами с трудом удерживались на ногах. Когда ветер наконец утих, свободные от вахты матросы попадали спать, а вахтенные начали приводить корабль в порядок, соображение к команде вернулось. И слава богу, потому что Финский залив оказался действительно не подарком.

Ближе к вечеру мы пришвартовались в морской крепости Кронштадте, взять на борт лоцмана и чуть-чуть передохнуть. Над городом горел купол собора, а прямо у гранитной набережной стоял небольшой бриг. Правда, когда мы подошли поближе, кораблик оказался металлическим. Команда – по крайней мере, надеюсь, что это была команда – сидела прямо на палубе, и количество музыкальных инструментов у них превышало количество матросов, да и репертуар был интересен – классические шанти в панк-обработке.

Пожалуй, мы бы завели с ними знакомство, но времени катастрофически не было. Ничего, вряд ли в Петербурге много исторических парусников (честно говоря, я вообще слышал только про «Штандарт»), а значит, шанс увидеться у нас еще будет. Тем более, что девицы их окружали такие омерзительные, что я бы и отсутствие знакомства как-нибудь пережил.

Дуло в заливе не так и слабо, особенно для внутренних-то вод, и от Кронштадта до устья Невы мы долетели за несколько часов. И там я заметил такое, что мне стало дурно – чуть в стороне от фарватера светлела такая мель, что чайки спокойно прогуливались по дну. Наши пять с небольшим метров осадки внезапно показались мне очень значительной цифрой, и белевший чуть-чуть поодаль паром гораздо больших габаритов не успокаивал. Хорошо, что у штурвала стоял Рамсес, уступавший, конечно, капитану в искусстве управления судном, но совсем ненамного.

Паруса, конечно, пришлось убрать, шли под мотором. Боялся я зря – в широкую спокойную Неву мы вошли очень легко, приготовились швартоваться у бетонного понтона, рядом с православной, конфетно изукрашенной церковью. На берегу шумела небольшая, но все-таки толпа. Ребята в васильковых футболках, принявшие брошенные концы легко и умело. Швартовная команда? (Позже обнаружилось, что это команда опального русского «Штандарта»). Какие-то яхтсмены, местное телевидение.

– А если про капитана спросят? – растерянно обернулся ко мне Рамсес, заметив камеры.

– Отвечай «без комментариев», – посоветовал я и впервые за долгое время глянул на часы. М-да. С минуты на минуту пробьют две склянки, времени девять вечера, а солнце и не думает клониться к горизонту. Видимо, это и есть их знаменитые белые ночи.

Подождите-подождите, что же, нам теперь вообще без капитана и его вахты обходиться?

Как раз на середине этой мысли капитан появился на мостике и встретил журналистов, как полагается, дал короткое интервью и провел съемочную группу по главной палубе, отдельно акцентировав внимание на развалившемся в районе грота Моргане. Успех был полный.

А вот после этого мы узнали, что такое пресловутая русская душа. По здешним меркам оказалось абсолютно нормальным, что все нас встречавшие – парусная тусовка города – через десять минут после ухода журналистов оказались у нас на борту в компании невероятного числа бутылок. Капитан этому не воспрепятствовал, даже наоборот. Напились мы совершенно ужасающим образом, с песнями и драками, флиртом и клятвами в дружбе, походами в ближайший магазин за новыми бутылками и так далее. В какой-то момент я даже поймал себя на том, что веду увлекательнейший диалог на немецком с парнем, с готовностью отвечавшим мне по-русски, причем ни одного из нас это не смущало. Ночь, кстати, так и не наступила – висело над городом неопределенное жемчужное марево, в котором все стоящие у причала суда, ледоколы и лесовозы казались призраками, и застывшие вдоль гранитной набережной дома тоже неуловимо плыли, и вообще весь город казался не совсем настоящим, городом-привидением, встающим ночью на развалинах Рима или другой великой древней столицы…

Рассвет – в отличие от заката он оказался явным и земным, не заметить его было нельзя – застал нас на той же набережной, только чуть вверх по течению. Мы трое дрыхли прямо на остывших за ночь гранитных скамейках, а над нами слегка улыбались египетские сфинксы. Наверняка несколько часов назад это место было выбрано неспроста, но теперь, конечно, не вспомнить. Жить хотелось не очень, но на часах было начало седьмого и за два часа, оставшиеся до подъема флага, еще оставались шансы проснуться и привести себя в порядок.

Джо потерла ладонями лицо, вытащила было из кармана зеркальце, но так и не рискнула его открыть.

– Пойдемте кофе выпьем, – скомандовала она, – знаю тут одно местечко.

– Откуда? – без всякого интереса спросил я.

– Я тут жила когда-то. Не знал? Так что все кабаки, крыши и сомнительные места – наши.

В результате мы действительно пили утренний кофе на крыше с видом на сверкающую в утренних лучах Неву и пытались расспрашивать Джо о внезапно открывшемся периоде биографии. Сначала она просто вяло отказывалась, а потом резко велела нам заткнуться. Забегая вперед, скажу, что мы так ничего об этом и не узнали, за исключением того, что Джо, оказывается, очень прилично говорит на невозможном русском языке.

Неделя в Петербурге прошла примерно так же, как первая ночь. На борту постоянно толпились ребята с местных парусников и семьи с маленькими детьми, ночами не темнело, из-за чего нам пришлось расписать все вахты по-новому и лишиться общества боцмана и капитана, кофейни здесь оказались даже лучше баров, но фаворитом стали просто неспешные прогулки по центру. А потом нам привезли красные паруса. Тонкая, ярко-алая ткань лежала на палубе лужей крови, безжалостно сияя в лучах июньского солнца, и мне показалось, что рядом с ней стало теплее. Потом мы прокляли все, конечно, пытаясь пристроить эти красивые, но слишком тонкие и легкие синтетические тряпочки поверх штатных парусов – снимать их было бы безумием. Началась работа.

Репетиция прошла кое-как – организаторы дико нервничали, меняя планы по пяти раз в час, да и погода менялась не реже, и даже обычно спокойный, как каменные сфинксы, Рамсес, начал уже огрызаться при известиях об очередной перемене расписания. Но когда следующей ночью набережные почернели от людей, а небо над Невой прорезали лучи пиротехнического шоу, я вместе со всем кораблем ухнул глубоко в сказку.

Наплевать на пьяных подростков и драки, все равно отсюда их не слышно, но под ногами у меня была деревянная палуба, над головой шелестели и сияли багрянцем паруса, у штурвала стоял верный друг, а вокруг был один из красивейших городов, который я видел в жизни. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны… Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберётся народу, удивляясь и ахая. Ожившая, во плоти, мечта была со мной, и я вдруг почувствовал это с особой остротой. Наверное, именно так можно после пятнадцати лет брака внезапно заметить, что женщина рядом с тобой невероятно красива…

Мы ушли из города той же ночью, пока вокруг еще гомонили пьяные толпы. Тихо было на «Гончей», задумчиво. Правда, всякая задумчивость закончилась, когда мы пришвартовались в Таллинне как раз в день выдачи жалованья. Оказывается, у нас образовались временные, но серьезные финансовые затруднения. Потому что в Санкт-Петербург мы ходили и на фестивале выступали бесплатно.

– Видите ли, господа, – чуть смущенно пояснил капитан, – я действительно согласился участвовать в празднике бесплатно, потому что в противном случае наше место занял бы шведский «Тре кронор».

Сути катастрофы я не уловил.

– Ну как бы вам пояснить… Я очень уважаю Россию и лично Петера Великого. Так вот, он бы умер еще раз, если бы узнал, что в качестве символа его столицы выступает шведский корабль.