Я люблю ее взгляд зоревой

И горящие негой рубины…

Потому что я сам из пучины,

Из бездонной пучины морской.

Однажды утром – шли мы через пролив Скагеррак, на сей раз никак не оправдывающий свою печальную славу, гладкий, как шелковая простыня, безветренный и тихий – кто-то принес мне одну из выловленных за бортом бутылок. Обязанность эту матросы выполняли поочередно и не всегда охотно, разбирать полуразмытые чернильные каракули, писанные модными в семнадцатом веке почерками, было не слишком просто.

Я немного удивился – переписки этим романтическим и неудобным способом я не вел, предпочитая отписываться родителям на e-mail или вообще звонить, а с многочисленными приятелями перебрасываться весточками на фейсбуке. Бутылка была как бутылка – литровая, плоская, из-под дешевого, но неплохого джина, с нестершейся до конца этикеткой. А вот исписанного от руки листка я никак не ждал.

Торопливым почерком, как будто боясь сама себя, Эмма сообщала, что никак не может забыть ту зиму во Фленсбурге, и что она поймет мое нежелание, но не отказалась бы как-нибудь встретиться со мной еще раз. «А там – посмотрим».

Я не знал, как реагировать. Тогда, весной, она прощалась со мной с видимым облегчением, и никаких даже мыслей ни о новых встречах, ни о вхождении в команду «Гончей» не было. Значит, что-то изменилось? Или наигранным было то облегчение? За все эти месяцы мы ни разу не говорили о любви. Ну, то есть, я о ней не заговаривал – боялся. Вроде бы и так все было хорошо. Но что делать теперь, и что я все-таки чувствовал и чувствую к Эмме, я не знал.

Раздумьями своими я поделился с Рамсесом, который присвистнул и заявил:

– Заявка на победу, Рудольф. Я ее хорошо помню – не курица какая-нибудь, которая на любого мужика вешается. Что делать будешь?

– У тебя хотел спросить.

– С ума сошел? Нет уж, сам решай.

Честно говоря, я все решил, прочитав первую строчку, как бы ни скрывал это от самого себя. Конечно, я хотел с ней встретиться – вот только не представлял, когда и как. Отпишусь, когда Интернет будет – так быстрее.

Днем поднялась небольшая волна, к которой мы «удачно» шли носом, и нас все-таки слегка поболтало. Балла три, теоретически полная ерунда для настоящего морского волка, но при попытке ничего не делать мутило, поэтому, сдав вахту Джо, я попросился на штурвал, и так и простоял все четыре часа, пока приближающаяся земля волну не успокоила. А поздно вечером мы неожиданно встали на ночевку к берегу, наслаждаться красотами северной природы и просто отдыхать.

Неприступные скальные стены, высокие статные сосны, натянутые к небу струнами – интересно, сосны мечтают стать мачтами? – солнечно-синее небо и прочий антураж фьордов делают их одним из самых красивых ведомых мне мест на земле. А еще здесь сразу становится понятно, что тролли, инеистые великаны и прочие хульдры существуют, потому что такой природы без них быть просто не может. Почему-то мы расположились вдали от всякой цивилизации, ни домиков, ни дорог не было видно, и примет времени не угадывалось. Все как-то притихли и старались не разбредаться слишком далеко в лес. Стали заводить барбекю, развели костер, появившийся ненадолго капитан дал добро достать несколько бутылок вина.

Было довольно светло – летом в этих широтах темнеет поздно и неубедительно. Было тихо – шумных посиделок в этой обстановке и не могло получиться, фьорды придавливают своим безмятежным величием наглых людишек, явно демонстрируя, чего мы все стоим на этой земле. Глупо вообще-то говорить, что люди вот-вот погубят планету: при желании она уничтожит нас всех в считанные минуты, не слишком испортившись сама. И в относительной дали от цивилизации это чувствуется особенно остро.

Мы сидели вокруг костра, ходила по кругу бутылку красного, а тишину нарушал только ветер, да поскрипывание мачт, да время от времени тихие выстрелы сосновых искр. Мне хотелось думать о вечном, даже сильнее, чем бывает на ночных вахтах, когда совсем тихо и черно, и нет в мире ничего, кроме корабля в твоих руках и звезд.

– Пустите погреться? – послышался тихий голос со стороны леса.

– Лето на дворе, – совсем тихо, в костер, огрызнулась Джо на автомате, прежде чем кто-нибудь успел обернуться.

У кромки леса белела тонкая женская фигурка, вся какая-то полупрозрачная. Откуда она здесь взялась? Потерялась? Убежала? Или в двухстах метрах стоит еще какая-нибудь лодка, и девушке просто скучно стало гулять в одиночку? В любом случае, лезть к полутора десяткам здоровых парней – наверное, не лучшая идея в ее жизни. Ладно мы, мы ее не тронем. Но мало ли кто мог на нашем месте оказаться.

– Ну садись, – чуть насторожено отозвался Рамсес, поднявшийся ей навстречу. Наверное, ему те же мысли в голову пришли.

Она села рядом со мной, на место Рамсеса. Протянула к огню руки. Видно, она и в самом деле замерзла – от нее как-то даже тянуло холодом. Сидела она тихо, никак не нарушая прежнюю обстановку, и скоро о ней забыли. Когда она пошевелилась, случайно задев меня, я вздрогнул – хотя нас было почти двадцать человек, мне казалось, что тут, да и во всем мире, я один. А она повернула голову и уставилась на меня в упор.

В глазах у нее было море.

Вся она была, как море, – бесконечно изменчивая и непонятная, и одновременно казалась единственным, во что можно было верить, независимо ни от чего. Древняя и очень юная, сильная, властная, и сразу было понятно, что никто и никогда не заставит ее изменить себе. Господи, не это ли и называется женщиной?

…а ведь мы с ней даже слова не сказали друг другу.

Через несколько минут она поднялась плавным движением, поблагодарила, кивнула, улыбнулась – и повернулась уйти. Я не мог, никак не мог этого допустить – но и встать я тоже не мог. А на краю светового пятна она вдруг обернулась и чуть заметным кивком позвала меня за собой.

– Ты куда? – удивленно спросила Джо, но я отмахнулся вместо ответа.

Я не стану рассказывать, что было потом, я не знаю, как рассказать об этом, да и не вижу смысла в таком рассказе. Только вот одно неотвязное ощущение у меня осталось – ощущение, что той ночью я любил само море.

Разбудил меня рассвет – заснули мы прямо в лесу, на земле. Она сидела рядом и смотрела на меня без улыбки. Я протянул руку – обнять, но она легко уклонилась.

– Мне пора…

– Мы еще увидимся?

– Конечно, – с легким удивлением ответила она, – мне было хорошо с тобой. Возьми на память и ни о чем больше не спрашивай.

Она протянула мне на раскрытой ладони массивное золотое кольцо. Что-то в нем было однозначно скандинавское, как раз такие кольца мог носить какой-нибудь суровый древний конунг. Я надел кольцо на палец, не увидев в этом ни малейшей неправильности.

– Тебя проводить?

– Нет, зачем? – еще больше удивилась она и почти сразу как-то исчезла, растворившись в лесу.

Я собрал раскиданную одежду и побрел обратно к кораблю, пытаясь подвергнуть произошедшее минимально логическому анализу. Не получалось. На борту меня встретили радостно:

– Какие люди! – ликующе возопил Рамсес, на которого я, как назло, наткнулся, пробираясь к собственной каюте, – И кто из нас кобель после этого? Как телочка?

– Заткнись, – неостроумно ответил я. – И она не «телочка», как ты изволишь выражаться.

– Ну-ну, – недоверчиво ответствовал старпом, – тогда я за тебя рад. Давай скорее, еще позавтракать успеешь.

После подъема флага капитан сразу приказал готовиться к отходу. Я не знал, огорчаться ли мне или радоваться – честно говоря, со вчерашнего вечера я вообще ничего толком не знал. Отшвартовались мы часов в десять, и к восьми склянкам вышли из фьорда. Я сидел на баке, сдав вахту, и был абсолютно бесполезен – думал, курил, в беседах участия не принимал. И вдруг где-то на краю зрения вспыхнул моментально золотой отблеск.

…она сидела на голом камне, торчащем из воды, расчесывала длинные золотые косы. Это было так неожиданно, что я чуть не рванулся к ней прямо через борт.

– Эй, ты мне тут падать не вздумай! – Рамсес сжал мое плечо. – Что там такое? – он сам посмотрел вперед, и его лицо стало жестким, – отвернитесь-ка все от греха подальше. Рудольф, а тебя, может, к мачте привязать?

– Пусти, – угрюмо сказал я.

– Щас, – заверил он меня, – дай слово, что никуда не денешься с бака – пущу. А то и правда к мачте привяжу. И капитану расскажу заодно. Он тебе объяснит, как с нечистью связываться.

– Она не нечисть.

– Ну да, конечно. Насколько помню, в этих краях таких называют хаффру, и получаются они из утопленниц. Как оно, с трупом-то? Кстати, красивых мальчиков они и на дно утащить могут.

Не помня себя, я рванулся, замахнулся – и почувствовал под спиной жесткое дерево палубы. Рамсес приложил меня крепко и стремительно, заметить его удара никто бы не успел.

– Инцидент исчерпан? – поинтересовался Рамсес сверху. Матросы, насколько я мог заметить, с бака на всякий случай разбежались. – Или еще добавить, чтобы старших слушался?

– Все уже, – голос у меня изменился, по лицу текла теплая струйка, и вставать совершенно не хотелось.

– Тогда вставай, – он подал мне руку.

На идеально отдраенной палубе осталась лужица крови. А на скале уже никого не было.

С тех пор наваждение меня не оставляло. Чаще всего на вечерней вахте, когда я оказывался на мостике один, не считая рулевого, мелькало за кормой пятно золотого света на воде, поселяя в душе – и теле, чего уж тут скрывать – глухую тоску. Да и днями тоже было неуютно. Интереса и смысла в этой новой жизни не было никакого, весь он сосредоточился где-то в другом, запретном, месте. Не знаю, удавалось ли мне это скрывать, но думаю, что нет – озабоченность на лицах друзей я замечал регулярно. Впрочем, сделать с этим они явно ничего не могли.

Позади остался какой-то фестивальчик в Осло, и еще маленькие норвежские городки, впереди ждал Гамбург. Жить получалось как-то плохо, и с каждым днем все хуже.

– Ну чего ты? – Джо пришла на мостик на моей вахте, погладила меня по голове прямо на глазах у матросов. – Может, капитану расскажешь?

– Думаешь, он будет мне сопли вытирать? В конце концов, большое ли дело – моряк влюбился в русалку. Они таких на дне в клетках держат, насколько я помню.

– Да если бы влюбился… – с непривычной тяжелой интонацией вздохнула Джо. – Тут другое… Так ведь и будешь мучиться.

– Она как море, Джо, – ей почему-то не страшно и не стыдно было говорить слова из самой глубины души. Ни с одним мужчиной, каким бы другом он ни был, так не получится, – как же я без моря?..

Оставалась у меня одна надежда, что до Германии сравнительно далеко, и все непростыми проливами – может быть, и не поплывет она туда. Хотя нет, лучше бы поплыла.

Меня никто особо не трогал в эти дни – Джо с Рамсесом шептались о чем-то по углам, матросы, понятное дело, не лезли, ну а от капитана ждать вытирания соплей было действительно бесполезно. Я попробовал спросить о русалках у Алана, но тот только перекрестился и искренне сказал, что от них лучше держаться как можно дальше. Радости мне это не прибавило.

А потом была Эльба, и сравнительно узкий фарватер, где мы, матерясь в эфире, пытались разойтись с контейнеровозом, безбожно опаздывая к разводу моста и рискуя сутки маяться у случайного понтона. К мосту мы чудом, но успели, а пока швартовались, стеной обрушился дождь.

– Пошли кофе попьем по-человечески, – подошел ко мне Рамсес, – все равно сегодня уже ни посетителей, ничего.

– Ну пошли… – какая разница, в принципе.

Мы дошли до ратушной площади и ближайшего «Старбакса», но тут Джо что-то понадобилось в газетном ларьке. Рамсес, поколебавшись, отошел за ней. Да ну их к черту… Что мне тут, мокнуть, пока они буклетик купят?

Прямо напротив двери я снова увидел, пятном, золотое сияние волос и простое белое платье. И тут же понял, что ошибся. За столиком в одиночестве сидела Эмма, напряженно грызущая соломинку от коктейля. Подняла голову, заметила меня и просияла, вскочила навстречу.

Я шагнул к ней, одновременно стягивая с пальца ставшее вдруг ненужным кольцо.