Да, вот он, мой самый желанный,

Единственно правильный путь!

Пробиться сквозь тину будней,

Соленого ветра глотнуть.

Покинув Мадагаскар, мы двинулись дальше на юг.

– Видимо, Моргана на борту нам мало, пингвин нужен, – ворчала Джо, старательно прокладывая курс вдоль берегов Африки. Поставив жирную карандашную точку на Порт-Элизабет, она поинтересовалась: – А потом куда?

– В Бразилию, – предположил я, ошивавшийся тут же, в рубке.

– Латиноамериканских девушек в списке трофеев не хватает? – вообще-то она определила этих девушек через смачное описание определенных анатомических подробностей, но для бумаги ее слова плохо подходят.

– Необязательно… Шоколадом закупимся. И кофе, – смущенно возразил я.

Вообще, кофе у нас на борту – предмет первейшей необходимости, важнее GPS. Без спутниковой навигации мы обойдемся, секстанты с компасами никто не отменял, а вот без кофе вся команда, и в первую очередь офицеры, впадет в глубокое уныние, будет спать на ночных вахтах и пропускать утреннее построение. Особенно пострадает без кофе вахта фока, которая, как известно, не спит никогда – на время ее утреннего сна приходится построение и приборка, а на время вечернего – все интересное. Поэтому в кают-компании стоит профессиональная кофемашина – капитан, хоть и ворчит о ее неэстетичности, сам не брезгует ей пользоваться; и не редкость увидеть на юте строй кружек по числу вахтенных матросов. Есть на камбузе и коллекция джезв, и каждый изощряется как может, выдумывая рецепты и сочетания специй. На худой конец, конечно, кофе просто заваривается кипятком во френч-прессе или прямо в чашке. Единственное, чего на «Гончей» не бывает никогда, так это растворимого кофе. Так сложилось, что помимо вынужденной кофеиновой зависимости – а иногда неделями приходится спать вполглаза – кофе мы трое искренне любим и отличаемся в этом вопросе определенным пижонством. В результате в любом портовом городе кофейня ищется едва ли не прежде кабака, а кофейная лавка – раньше книжного магазина. Посещение Израиля сильно обогатило наши запасы, да и в египетских, йеменских и танзанийских портах мы не забывали прихватить по пакетику-другому-третьему зерен. Но вот по-настоящему свежий южноамериканский кофе пока оставался неосвоенным.

– Герр Эрман, вас кроме девок и собственного желудка вообще ничего не интересует? – Джо разогнулась от карты.

– Хорошо, – согласился я с довольно справедливым упреком, – осмотр мезоамериканских развалин в качестве цели путешествия тебя устроит?

– Я вообще-то думала о Колумбии. А то у нас троих всего одна зависимость, как-то маловато.

– А еще можно в Карибском море острова сокровищ поискать и пиратские убежища…

– Куда это вы собрались, господа? – поинтересовался капитан, вдруг оказавшись в штурманской.

Мы пристыженно переглянулись. До ночи было еще далеко, но солнце уже село – близость экватора сказывалась. В эти дни капитана и его вахту можно было встретить гораздо раньше привычного, и мы не всегда это учитывали, изощряясь в остроумии.

– Обсуждаем дальнейший маршрут, сэр, – признался я.

– После Порт-Элизабет мы идем в Кейптаун, – любезно просветил нас капитан и добавил: – хочу обогнуть мыс Штормов.

«Не боитесь?» – чуть не вырвалось у меня, да и у Джо, судя по ее лицу, но мы оба сумели удержаться. Задавать подобные вопросы капитану несколько не в корабельных правилах, а кроме того, мы прекрасно знаем, что он ничего не боится. Но все-таки мыс Доброй Надежды, раньше именовавшийся мысом Штормов, – место очень непростое. Та же надежда, которую только что беззаботно высказал капитан Кэссиди, обрекла на вечное странствие капитана ван Страатена, а может быть, и не только его. Высказывать вслух свои опасения мы, разумеется, не стали.

Дни проходили тихо и размеренно, за вахтой следовала подвахта, потом четыре часа сна, и все сначала. Море было спокойным, а ветер – попутным, курс не меняли сутками, видневшийся вдали по правому борту африканский пейзаж почти не менялся, ну а прекрасный образчик маринизма по левому – тем более. На обывательский взгляд, конечно. Разумеется, море бесконечно и неизменно по большому счету, но как может надоесть на него смотреть, не понимаю. Оно бывает серым, синим, зеленым, голубым, красным, рыжим, золотым и серебряным и отливает тысячью других ослепительных цветов и оттенков, ложится до горизонта ровным полотном или топорщит белый мех под хозяйскими пальцами ветра, нервно дышит или спокойно, но некрепко спит, бережно несет корабль с волны на волну или злится на него, пытаясь избавиться от назойливого и непонятного, рвущего гладкую кожу моря. И длинные переходы я по-настоящему люблю. Когда не надо изображать из себя музей или аттракцион, катать туристов за деньги, пьянствовать на вечеринках для команд и церемониях награждения победителей гонок и шляться ночами по незнакомым портам, а можно просто жить по спокойному корабельному распорядку, высыпаться за свои восемь часов, отмечая течение времени только по звону рынды, не замечая, как дни сменяют друг друга, зато находя наконец-то время заметить, как закатное солнце красит парусину в золото и розовый, и греет палубу до температуры человеческой кожи…

Короче говоря, путешествие вдоль берегов Африки выдалось долгим и ровным, но совсем нескучным, хотя дни сливались с днями, ничем не отличаясь один от другого.

И когда наконец задуло, и природа продемонстрировала какой-то характер, мы даже удивились. Мы как раз подходили к югу континента, и, наверное, стоило вспомнить, что наша цель не зря зовется мысом Штормов, но за прошедшие недели мы так привыкли к тому, что ветер и течение ведут себя так, как нам удобно, что в первый миг как-то даже обиделись, что ли.

Но это быстро прошло. Справляться с кораблем стало труднее, конечно, зато в разы интереснее, поворот шел за поворотом, «Гончая» упрямо валилась с курса, требуя от рулевого немалого мастерства, а погода при этом стояла великолепная, светило ослепительное солнце, не приносящее с собой жары, а ветер был свеж и прохладен, и так силен, что мы постоянно шли узлов по десять, и фрегат бушпритом зарывался в волну, и свободные от вахты сидели на баке, с большим трудом удерживаясь на месте и умудряясь при этом следить за кофе и зажженными сигаретами, и сердце проваливалось куда-то вниз вместе с носом корабля, когда лица обдавало холодными брызгами. По-моему, как-то так выглядит рай.

Правда, блаженство оказалось отнюдь не вечным, ветер все усиливался, волны росли и щерились белыми гребнями, корабль пугающе кренился, его наконец начало бросать с волны на волну, и, когда желудок подступил к горлу, счастье предсказуемо окончилось. Мыс Доброй Надежды был уже близок, и я действительно от души надеялся, что за ним вновь смогу дышать без труда.

Видимо, для капитана в этой географической точке был определенный (и вполне понятный) символизм, потому что штурмовали мыс Доброй Надежды мы долго и упорно. Разумеется, о движке не могло быть и речи, капитан сам встал к штурвалу, выгнав нас с мостика, и определив на работу с парусами две вахты сразу. Тем не менее, мы скоро поняли, почему у ван Страатена, Бартоломео Диуша и других, безымянных, капитанов, здесь возникали проблемы. Море хмурилось, и небо вслед за ним, и ветер просто не пускал нас в обход этого чертова мыса, искусство капитана не имело большого значения, лавируй-не лавируй, а прямопарусник в левентик не пойдет, хоть в лепешку разбейся.

Ветер ярился, раз за разом отбрасывая нас от этого куска голой скалы, паруса ложились в обстень, мачты начинали потрескивать, а матросы, перебрасопливающие все реи с периодичностью в пять-шесть минут, ругались уже в голос. Наконец «Гончая» откатилась назад, под защиту берега, где ветер был потише. Матросы опять засновали по палубе – корабль ложился в дрейф.

– Кэп сдался? – Рамсес явно не верил собственному голосу.

– Пойдем в обход по большому кругу? – бодро предложил я.

– Он просто погоды решил подождать, а вы – парочка экспрессивных, мистически настроенных идиотов, – любезно пояснила Джо. – Посмотрите на небо, штурмана. Скоро прояснится.

И в самом деле. Матросы закончили с парусами и прибрали снасти, корабль болтался на одном месте, а ветер постепенно успокаивался, переставал срывать с волн белую пену, да и сами волны тоже начали опадать. Я постепенно пришел в себя, сходил на мостик, выяснив, что никому из нас там по-прежнему появляться не нужно, а капитан и в самом деле просто выжидает, и вернулся коротать время на баке, где сделалось людно и шумно, тем более что погода стремительно улучшалась, и на палубе снова стало значительно веселее, чем внизу.

Но стоило мне устроиться по-настоящему удобно, привалившись головой к плечу Джо, и прикурить первую сигарету, как капитан снова объявил парусный аврал, и после мгновенной шумной свалки на баке вахта грота кинулась на брасы нижнего грота же, а вахта фока распределилась по баку и основной палубе у снастей фока. Вторая попытка обойти мыс Штормов началась.

Ветер ослаб и уже не бил прямо в нос кораблю, задирая бушприт, а превратился в добропорядочный бейдевинд. Небо поголубело и стало чистым, ясным и высоким, а бледное солнце серебрило воду, но не палило нещадно. И воздух стал хрустальным, словно бы обретя цвет и плотность. «Гончая» вначале бежала небыстро, а потом капитан удачно увалился, и корабль пошел все быстрее и быстрее, заскользил по топорщившимся волнам. А ветер снова усиливался, но теперь он дул прямо в паруса, разгоняя корабль, летевший уже с невероятной скоростью узлов в тринадцать. Нос «Гончей» рухнул вниз, и сердце перехватило.

– Вот бы навсегда так, – я обтер брызги с лица, всей душой чувствуя именно то, что сказал.

– Ага… – согласилась Джо.

– Твою мать, – трезво и спокойно сказал Рамсес. – Вы сами поняли, что сейчас сказали?

Мы переглянулись:

– Ну и что, – озвучил я общую уверенность. – Сказали и сказали. А ты к нам не присоединишься?

– А я уже давно, – признался Рамсес, и мы все расхохотались от переполнявшей нас эйфории.

– Тыщи две лет назад, а? – предложила Джо, отсмеявшись.

В самом деле, какие-то такие мысли у нас с ней время от времени проскакивали. Ведь называл же его капитан соотечественником героя египетской сказки, и эта его манера постоянно цитировать древнеегипетские тексты и ссылаться на какие-то тамошние реалии, и даже, кажется, язык древнеегипетский он знал. Который, между прочим, никто на всей земле толком не знает.

– Сто, – с готовностью ответил Рамсес, – ну чего тупые вопросы задаете? Я вполне живой, у какой хочешь бабы спроси. Пошли кофе пить лучше.

И тут пробило восемь склянок. Оглядевшись, мы поняли, что мыс Доброй Надежды остался далеко позади, и кому-то из нас пора принимать вахту. На всякий случай мы поднялись на мостик все втроем, чтобы услышать от довольного капитана что-то совсем неожиданное:

– Господа, может, вам стоит пить поменьше кофе? Переходите на чай. Вот введу на борту файф-о-клок с завтрашнего дня…

– С запасами чая на борту заметно хуже, чем с кофе, сэр, – возразил Рамсес.

– Я об этом позабочусь. А вы заступайте на вахту.

Через несколько дней, когда «Гончая» уже шла строго на север вдоль берегов Намибии, на вахте стоял капитан – было уже около часа ночи – а мы курили перед сном, на горизонте загорелся голубоватый свет. Постепенно мы разглядели корабль – куча узких белых парусов походила то ли на облако, то ли на шапку взбитых сливок на десерте.

– Это клипер, что ли? – усомнился я, вглядываясь вдаль.

– Клипер. Я, кажется, даже знаю, какой, – отозвался Рамсес, – неужели ты ее никогда не видел?

К стыду своему, я и в самом деле никогда не бывал в доке у Гринвича, если я правильно понял, о чем говорит Рамсес. «Катти Сарк», горящая голубым огнем, полным ходом приближалась к нам, и на баке появились ночные матросы – «Гончая» ложилась в дрейф.

– Ничего себе, – медленно проговорила Джо, – и она здесь?

Между тем корабли стали бортами друг к другу, и капитан перешел на борт клипера. Когда он вернулся всего через несколько минут, матросы с «Катти Сарк» перетащили к нам несколько ящиков, и клипер отшвартовался. Капитан поднялся на мостик:

– Вы вообще собираетесь спать, господа? Между прочим, у меня для вас – и для всей команды – подарок.

– Она привезла?

– Она. Чай. Прекрасный черный чай из Китая, такой же, как пьет Ее Величество. Потому что пить столько кофе, сколько вы, невозможно.

– Неужели она этим занимается? – нетвердым голосом спросила Джо.

– Не вижу, чем еще может заниматься чайный клипер, – пожал плечами капитан, – хоть бы и после смерти.