Красный пластиковый наконечник отчаянно раскачивается на конце длинной толстой хромированной цепи, с упорством маленькой птички бьется о сетчатую стенку тележки для покупок, которую Жан-Клод толкает через лужи по парковке.
Прочие пустые тележки, слипшись мордами и крупами, ждут, когда их выведут из стойла и позволят погарцевать среди стеллажей.
Жан-Люк наблюдает за хаотичными перемещениями тележки по асфальту и беззвучно смеется. Жан-Клод искоса взглядывает на развеселившегося друга, и его голубые глаза светятся от счастья. Он делает вид, будто сейчас протаранит безучастную вереницу тележек, и останавливается в последний миг.
— Все как в Абвиле, все точь-в-точь как в Абвиле, мы отлично проводим время, Жан-Люк!
Тот салютует банкой «Баварии», а затем подносит ее ко рту и жадно пьет, открывая кадык ледяному ветру.
Без пуховика холодно. Куртка на Жан-Люке, слишком короткая и легкая для нынешней погоды, вся пестрит надписями «Адидас». Он недоумевает, почему оказался здесь, посреди парковки, без теплого белого конверта, который еще недавно так хорошо согревал его. Куртка нормально не застегивается, ветер продувает ее насквозь.
Раскрасневшийся Жан-Клод стоит перед навесом со стреноженными тележками. Дергает за кольцо второй банки с колой. Первая, которую он успел осушить, лежит у его ног. Жан-Люк вспоминает, что должен кое о чем предупредить друга.
— Осторожнее, не забывай про диабет, — мямлит он.
Из-под полиэтилена, застилающего участок парковки, видны пучки густой травы. Пошатываясь, Жан-Люк устремляется к Жан-Клоду, топчет прозрачные полиэтиленовые бугры. Он спотыкается, и Жан-Клод раскатисто хохочет:
— Ты пьян, Жан-Люк! Ты пьян в стельку!
Жан-Люк обиженно хмурит брови и уже открывает рот, чтобы гневно возразить, но губы сами собой растягиваются в улыбке, обнажая немногочисленные зубы, желтые и изношенные, которые заменят новыми имплантами месяца через два-три, это уже согласовано с его куратором, осталось дождаться, когда на счете накопится нужная сумма. Если человек ощущает себя сильным, обидам в его душе нет места, а Жан-Люк ощущает силу и радость, их подарило ему пиво, выпитое на этой холодной, серой, омытой дождем парковке. Смех поднимается из его груди, будто из артезианского колодца, булькает, царапает трахею и выплескивается никотиновыми брызгами, на языке возникает кислый привкус табака, грудь резонирует, будто старая потрепанная гитара «Добро».
— Да, дружище, я пьян.
Признание снимает с его души груз сегодняшнего дня, омраченного незадавшейся дружбой с парнем, слишком молодым и слишком светловолосым. Им с Жан-Клодом пора двигаться дальше, в сторону моря, — туда, куда указывает большой знак на развязке Сен-Валери, Порт-де-ла-Бэ. В центре этого знака, водруженного над строением из пористых бетонных блоков, расположился тюлень. Опираясь на тусклый стальной ласт и выпячивая широкую грудь в направлении моря, он держит второй ласт поднятым и, кажется, обещает незабываемые приключения.
Вспотевший Жан-Клод проследил за взглядом Жан-Люка и теперь тоже с интересом всматривается в знак. Над тюленем, темная спина которого усеяна белесыми звездочками, пролетают две чайки. Одна присаживается на его металлические усы и хрипло вскрикивает.
— Холодно им, наверное.
— Пойдем к тюленям?
— А пойдем!
— Устроим пикник.
— Да-да, пикник. — Помолчав, Жан-Клод добавляет: — Сейчас оранжевый уровень. Как думаешь, с ними все хорошо?
Налетает сильный порыв ветра.
— Ты простынешь, — тревожится Жан-Люк, — идем лучше в магазин.
Жан-Клод берет две смятые банки из-под колы и догоняет друга, который шагает к входу в супермаркет.
— Давай сюда твою банку.
Жан-Люк запрокидывает голову, допивает «Баварию» и вручает банку Жан-Клоду. Тот бежит к трехсекционному мусорному контейнеру, табличка на котором напоминает покупателям о важности раздельного сбора отходов. Жан-Клод привык сортировать мусор. В интернате он каждое утро наводит порядок у себя в комнате, и МОП (младший обслуживающий персонал, в обиходе их все называют сокращенно, МОП, а в личной беседе, конечно же, обращаются по именам) хвалят его, особенно Кристель, на днях заявившая: «Да тут можно прямо с пола есть!» Жан-Клод просиял от счастья и гордости, и они с Кристель не раз вспоминали эту историю, хотя сама идея о том, чтобы есть с пола, Жан-Клоду не по нутру. Еще в интернате проводят разные семинары и мастер-классы, и на одном из них постояльцы вместе с социальными педагогами изготовили и поместили у мусорных баков таблички, поясняющие, куда складировать пищевые отходы, предназначенные на корм курам и козам месье Риго, куда — макулатуру (в большую картонную коробку с прорезью), куда — стекло (в объемистый бак с крышкой)… На стене у двери в столовую висит прозрачный пакет, туда складывают крышечки и колпачки — их передают какой-то ассоциации, которая изготавливает для каких-то африканских стран то ли инвалидные коляски, то ли флисовые пледы, он запамятовал, главное, что от крышечек и колпачков есть польза, а вообще они такие яркие и разноцветные, что похожи на гору конфет.
Жан-Клод любит протирать столы, широким и точным жестом проводить по ним салфеткой и заново проживать моменты закончившейся трапезы — смахнуть слезинку абрикосового джема, стереть кружок от кофейной чашки, промокнуть следы маленького инцидента, связанного с пролитым чаем, стряхнуть сухарные крошки или несколько капель молока, упавших на стол в интервале между семью сорока пятью и восемью сорока пятью…
Жан-Люк подобного не замечает. Он не слышит историй, которые рассказывают эти крошки и капли, не понимает, как важно своевременно убрать их, чтобы восстановить порядок и освободить пространство для новых событий. Бывают дни, когда Жан-Люк замыкается в себе и не видит ровным счетом ничего, и тогда хаос постепенно прорастает в нем бурьяном. Если Жан-Люк делается молчаливым и мрачным, Жан-Клод первым обращает внимание, что друг даже не улыбнулся шутке, оставил недоеденный йогурт на столе, забыл куртку на спинке стула в комнате для занятий, не закрыл дверь в свою комнату, заправил кровать кое-как, бросил носки на пол, не убрал на место фломастеры и не отнес в контейнер крошки для кур.
В такие дни Жан-Люк весь какой-то скособоченный, бледный и хрупкий, точно сахарная костяшка домино на краю блюдца. Не желая допустить, чтобы друг развалился на кусочки, Жан-Клод быстро протирает губкой все поверхности в его комнате и ловко возвращает на места вещи. Жан-Люк в эти минуты не говорит ни слова, он безучастен ко всему, под его глазами темнеют круги, руки безвольно висят вдоль тела. Жан-Клод складывает то, что может помяться, выбрасывает то, что может испортиться, а затем идет предупредить медсестру.
Очутившись в супермаркете, друзья ходят вдоль первых рядов стеллажей и не отваживаются заглянуть за прозрачную перегородку в середине зала, за которой начинаются ряды холодильных и морозильных шкафов. К покупателям тоже стараются не приближаться.
Никогда прежде они не оказывались одни перед лабиринтом полок, а даже если и оказывались, это было в других жизнях, давно заросших сорняками и колючей ежевикой. В «Интермарше» они наведываются регулярно: двое воспитателей катят каждый по тележке, четверо постояльцев интерната шагают рядом. Достаточно следовать указателям, чтобы без труда найти ингредиенты для праздничной трапезы или, в зависимости от сезона, новый ассортимент рождественских украшений, фруктов и цветов, тыковок и свечей. Изредка они заглядывают в отдел средств личной гигиены, и головы кружатся от вида сине-золотой мозаики гелей для душа, фруктовой свежести или завораживающего пламени дезодорантов, но длится это недолго, потому что в итоге они кладут в тележку то же, что покупали в предыдущий раз, а если замешкаются, Карин или Рашид с готовностью спешат на помощь: «Ванильный бурбон? Думаю, он покажется вам слишком сладким, Жан-Клод… — И предлагают другой вариант: — А как насчет цветов хлопка? Сейчас я отвинчу колпачки, сравним запахи».
Несмело пройдя вдоль стеллажей с закусками, друзья берут две пачки чипсов, после чего направляются к прилавкам-островкам возле касс.
Безграничность выбора давит на Жан-Клода, точно низкий потолок. Он рассматривает толпу шоколадных кроликов, которые в своих целлофановых пакетах уже не ждут от Пасхи ничего хорошего. Посмеивающийся Жан-Люк нетвердым шагом подходит к нему и, глядя на красные рекламные наклейки, спрашивает:
— Нравится? Давай купим тебе одного. — Эйфория от пива так велика, что он напрочь забывает о диабете друга.
На кассе события развиваются стремительно. Сначала Жан-Люк ни с того ни с сего хватает маленькую бутылку рома и ставит ее на ленту рядом с чипсами и кроликом. Когда приходит время платить, он сует руку в карман пуховика и… стоп. Это не его пуховик. Это вообще не пуховик. Куда делся бумажник с деньгами, который лежал в кармане пуховика? Кассирша пока сохраняет спокойствие, а на глазах Жан-Люка сквозь туман «Баварии» проступают слезы. Кто рассчитывался за пиво и кока-колу? Где тот блондин, в чьей куртке сейчас Жан-Люк? И где его пуховик, где?
Они стоят за коробками с крупногабаритными товарами по сниженным ценам — офисное кресло «Оксфорд» за сорок девять евро, этажерка «Бали» из натурального бамбука и так далее. Названия, выведенные черным маркером на желтой бумаге, придают листовкам ярмарочный вид. Сейчас выгодно покупать канистры с маслом для обогревателей, а еще действуют хорошие скидки на барбекю.
Из неловкой ситуации на кассе друга выручил Жан-Клод, с готовностью вытащивший из кармана рубашки купюру в двадцать евро. Мрачный Жан-Люк опирается на копировальный аппарат самообслуживания. Тюлень на щите все так же указывает на залив.
— Когда пойдем смотреть на тюленей? — спрашивает Жан-Клод. Не дождавшись ответа, он протягивает другу пакетик с шоколадным кроликом. — На, можешь съесть уши, если хочешь.
— Я не голоден, — буркает Жан-Люк.
Тележки дребезжат на ветру.