— Прошу прощения.
Никакой реакции.
— Извините…
И снова молчание.
— Извините!
Выдержав многозначительную паузу, девушка быстрым решительным движением подталкивает тележку к копировальному аппарату. На миг поднимает взгляд к потолку торгового зала, словно выискивая там утраченное самообладание.
Жан-Люк чувствует, как край тележки упирается ему в бедро, и наконец поднимает взгляд. У девушки в ушах белые наушники, на голове черная коническая шапка с меховым помпоном. Шапка наползает на брови, которые изгибаются, точно пушистые спинки двух очаровательных котят, и Жан-Люк не может понять, шапка ли так удачно подобрана к бровям или же брови к шапке. Как бы то ни было, вместе все смотрится очень мило.
Он смотрит на эту шапку и эти тонкие, ровно уложенные брови, между которыми образуется складка нетерпения.
— Вы сейчас что-то копируете?
Ей приходится прервать разговор по мобильному телефону. Складка между бровями становится глубже. В голосе звучит досада. Очевидно, девушка из тех, кто раздражается по любому поводу.
Наконец до Жан-Люка доходит, что она просит его посторониться. Он делает шаг назад. Вероятно, недостаточно далеко и, разумеется, ужасно поздно.
Подъем ключиц. Вздох. Пауза. Выражение на лице почти мученическое. Довольствуясь пространством, которое удалось отвоевать, девушка возобновляет телефонный разговор и достает из рюкзачка с плюшевым мини-брелоком папку, а из нее извлекает какие-то документы.
Нет, места явно недостаточно. Жан-Люк стоит совсем близко, прислонясь к столику, специально поставленному здесь для того, чтобы желающим сделать ксерокопии было куда положить свои вещи. Девушка понимает, что намеками и иносказаниями не обойтись, и ее напудренное личико кривится. Она прикладывает два пальца с перламутровыми ногтями к динамику своей гарнитуры.
— Простите, не могли бы вы немного подвинуться?
Больше она ничего не добавляет. Если продолжить в том же духе, этот непонятливый, чего доброго, расценит ее просьбу как оскорбление, а оскорблять людей не в ее привычках, хотя слово «оскорбление» ей нравится, она часто употребляет его в речи, характеризуя чьи-нибудь поступки. Люди слишком многое себе позволяют. Это выводит ее из равновесия. К счастью, в конце концов он отступает от столика, и она тотчас кладет туда рюкзак.
Она могла бы подождать, подождать и оставить его в покое. Но, конечно, в этой чужой куртке Жан-Люк ни от чего не застрахован, и непременно найдутся те, кто захочет этим воспользоваться. Он проворонил ее появление, и теперь она перекладывает рядом с ним бумаги, которые вытащила из рюкзака. Это настораживает. Он чувствует, что она начала контролировать его действия. Возможно, кто-то дает ей указания через наушники.
Жан-Люк достает из кармана бутылочку рома в блистерной упаковке, отдирает картонную подложку, бросает обертку на кафельный пол, отвинчивает крышечку и подносит горлышко к губам. Жан-Клод в тот же миг подбирает разорванную упаковку, которую его друг и не думает поднимать. Жан-Клод выкидывает ее в мусорное ведро рядом со стойкой администратора, куда люди то и дело подходят на что-нибудь пожаловаться, и направляется к выходу из магазина, разворачивая кроличьи уши. Он надеется, что Жан-Люк последует за ним. Жан-Клоду уже не холодно, наоборот, он вспотел. Ему хочется подышать свежим воздухом и полюбоваться кружением чаек над статуей тюленя, хочется помечтать о поездке к заливу, которую они могли бы совершить вместе с остальными постояльцами интерната. Он оглядывается на друга и гадает, почему тот уронил упаковку на пол и даже не заметил, что намусорил.
Жан-Люк по-прежнему стоит рядом с копировальным аппаратом как столб. Пальцы его правой руки сжимают маленькую бутылку.
— Ты идешь?
У Жан-Клода заканчиваются силы, его голова опустошена, а вот мочевой пузырь, напротив, полон.
Жан-Люк не двигается, его взгляд прикован к девушке, суетящейся у копира.
— …ои… овки… ные…
Жан-Клод замирает, глядя на помпон, который, кажется, сканирует его друга.
— Что-то случилось? — осведомляется помпон.
— Мои татуировки не поносные.
Высказанная вслух обида открыла узкий проток, и в него тонкой струйкой полились невнятные фразы. Детский сад, сопля, спички. Поток змеится и просачивается все глубже в темную даль бессвязности, где все опутано сплошными «не». Слушать. Пить. Не быть. Оставить в покое. Их нет. Мы не. Они не. Не поносные. Не сопля. Кажется, он что-то потерял. Или получил. Выпивка. Плевать.
Струйка приближается к девушке. Лижет ее сапожки. Она снимает наушник.
— Вы ко мне обращаетесь?
— Мои татуировки не поносные.
Девушка возвращает наушник в свое маленькое ушко. Она не поняла ни слова из того, что сказал Жан-Люк, и, предпочтя неловкости враждебность, молча повернулась к нему спиной. Ее ногам тепло в этих замшевых сапожках на овчинной подкладке. Она возобновляет разговор по мобильному, с подчеркнутым безразличием кладя листок на стекло копира.
Она о чем-то рассказывает собеседнику, ее рот недовольно кривится. Затем слушает, понимающе кивает и прыскает от смеха. Говорит: «Ага, все ясно». И действительно, с ней все ясно — она терпеть не может помех. «Все ясно». Ее взгляд скользит в сторону бубнящего бедолаги, одетого в куртку, которая явно не с его плеча. Неожиданно он перестает бубнить. Девушка понижает голос, прикрывая рот рукой. Снова смеется. Прилежно копирует документы один за другим. Телефонный разговор завершается. Она снимает наушники, роняет их в складки шарфа, кокетливо обернутого вокруг шеи, и тщательно разворачивает листок за листком, прижимая каждый ладонью к стеклу, чтобы копия получилась без искажений; она серьезна и сосредоточена, а этот тормознутый действует ей на нервы. Возможно, документы относятся к погашению долга, просрочке платежа или еще чему-то не менее важному; ставки, похоже, высоки, а белые шарики ее наушников болтаются на концах проводков с лилипутской тревогой.
— Я должен получить свой пуховик назад. — Жан-Люк повышает голос и касается плеча девушки.
Та отшатывается от него.
— Вы о чем? — Ее грудь вздымается от удивления. — Какой еще пуховик? — Голос скрипит, разъедаемый ржавчиной сильного отвращения, которое сметает остатки спокойствия. — Я-то тут при чем? Нет, в самом деле! Почему он ко мне привязался? — вопрошает она, вертя головой в поисках поддержки.
Типы вроде него — хладнокровные оскорбители. Набрасываются, когда ты меньше всего ожидаешь, и доводят до истерики на ровном месте, как будто у тебя своих проблем мало, причем не в больной башке, а в реальной жизни. Что за история с пуховиком? С какой стати этот псих к ней пристает? С какой стати он ее лапает?
— Вам лучше успокоиться.
Воздух перед кассами сгущается, считыватели на мгновение умолкают. Жан-Люк отвинчивает крышечку, подносит бутылку к губам. Запрокидывает голову, отхлебывает, опускает голову. Широко раскрытые глаза, не мигая, смотрят на светящиеся неоновые огни супермаркета.
— Ты успокоишься, а иначе… Тебе лучше успокоиться, сопля, а иначе я опять тебя ударю. Стой прямо, сволочь.
Одним глотком он выпивает почти все содержимое бутылки и бросает ее на пол.
Остатки рома выплескиваются на кафель, змейками подползают к испуганным носкам замшевых сапожек. Девушка в ужасе зажимает рот рукой. Растерянность с французским маникюром.
— Вы в своем уме?!
— Месье, вам лучше покинуть помещение, — дрожащим голосом произносит сотрудница магазина, закованная в тесную блузку с логотипом.
— Не трогайте меня, я уже ухожу.
Стой прямо, сопля. Тебе нужно успокоиться.
— У меня забрали пуховик. Все нормально, нормально, я ухожу. Мои руки не спички.
Жан-Клод бежит за ним и причитает:
— Жан-Люк, нам пора домой. Жан-Люк, я устал.
Жан-Люк огрызается:
— Отвали, придурок! Оставь меня в покое! Слышишь! Отстаньте все от меня, я вам не сопля.
Он пробегает через парковку, выскакивает на круговую, визг тормозов, гудки клаксонов, взмахи рук, ругань со всех сторон. Он выбегает на дорогу, ведущую к мосту через канал. В направлении, которое указывает тюлень.
Жан-Клод присел на бетонный блок на краю парковки, лицом к круговому перекрестку. У него болит мочевой пузырь, его всего трясет. Он проследил взглядом за Жан-Люком и принялся есть кролика.
Шоколадка пустотелая, кролик разваливается; после трех укусов не остается ничего, кроме сладкой лавы, которая окутывает нёбо и смешивается на языке с солеными потоками переполняющих Жан-Клода рыданий.
Пойти посмотреть на тюленей, увидеть, как они плавают, выдувают воду через странные ноздри, наблюдать, как они скрываются в волнах, поражаться их длинным усам и похожим на ноги ластам, представлять, как играешь с ними, плаваешь среди пенных волн вместе с ними, держаться на воде так же уверенно и не тонуть, ловить их равнодушные взгляды, примоститься на каменистом берегу рядом с ними, вместе переводить дыхание, вместе отфыркиваться и стряхивать песок с боков. Дурачиться, играть в дикарей.
Пойти посмотреть на тюленей, присоединиться к ним, быть с ними заодно, все еще немного побаиваться, ловить отблески воды в их глазах, кататься на одних волнах, держаться на воде так же уверенно и не тонуть, плескаться в той же грязи, скользить среди них, дрожать вместе с ними, лениво отгонять мух, ощущать в теле мышечные сокращения.
Пропитываться сильным запахом тюленей, ласкать их толстую, водонепроницаемую шкуру, стать плаванием, стать галопом, озвереть, цепляться за их бока, за их гривы, никогда не отпускать их и становиться с ними единым целым, тереться о гривы лбом, кружиться в их потоке, любить их сильносильно, самозабвенно шуметь, кувыркаться, как дурак, как дикарь. Растворяться.