Кофе с молоком обжигающе горячий, сразу его лучше не пить.

Новостная строка на экране телевизора, висящего на стене в дальней от входа части зала, сообщает, что объявлен оранжевый уровень погодной опасности. Улицы подтоплены, машины буквально плавают в воде. Ситуация в районе Виллер-ле-По и Авандьер по-прежнему затруднительная, представители местных властей делают все возможное для минимизации ущерба, автомагистраль в районе Жанлиньи перекрыта. Крупным планом показывают синоптическую карту.

Он откусывает заусеницу на указательном пальце. Ему разрешили включить мобильный телефон в розетку, и тот сейчас заряжается. Хозяйка заведения приносит бутерброд с паштетом. Двери распахиваются, она восклицает: «Добрый день, господа!» — и возвращается за стойку. Может, перестанет наконец на него пялиться…

Порог переступают двое. Первый, щуплый человечек в белом пуховике с воротником, поднятым до ушей, направляется к барной стойке и садится. Второй, повыше ростом и пошире в плечах, встает подле него. Заваливаются медведь и крыса в бистро — а что, отличное начало для анекдота.

Они никуда не торопятся и могли бы занять столик, но за стойкой Жан-Клоду нравится больше — это напоминает ему о бурных возлияниях в Абвиле. В те вечера он никогда не садился за столик.

— Ну ничего себе, уже четверг! Быстро неделя пролетела! Что желаете отведать сегодня? — улыбается хозяйка.

Он переводит взгляд на экран, ставит локти на стол, берет бутерброд и впивается в него зубами. Он молод, с завтрака минуло порядочно времени, в желудке пусто, он голоден. Это нормально. Оставим его в покое на некоторое время.

Заказ всегда делает Жан-Люк — так у них повелось. Маршрут они определяют заранее. Выбор зависит от погоды и от того, какой дорогой они шли неделей раньше. Жан-Люк помнит об этом за двоих, потому что память Жан-Клода подобных вещей не удерживает. Насчет сегодняшних напитков тоже условились: Жан-Клод опять хотел купить колу, но Жан-Люк уговорил его взять «Оранжину лайт», ведь у Жан-Клода бессонница и диабет. Кристина тысячу раз ему твердила: «Аккуратнее с сахаром, Жан-Клод», но проку было ноль. А вот Жан-Люк об этом не забывает.

— Ему «Оранжину лайт», пожалуйста, а мне горячий шоколад.

Говорил тот, что в пуховике. Ни малейшего жеста, ни кивка, ни взгляда в сторону хозяйки. Выпалил фразу на одном дыхании. Голос — трясущийся студень из гнусавых звуков. Он не разобрал ни слова из того, что прогундосил этот тип, только в конце различил «шо-ко-ла-ад…», зато она, по-видимому, все поняла.

— Сейчас приготовлю. Хотите послушать музыку? Если, конечно, молодой человек не против. Вы не против?

«Молодой человек» — это он. Это к нему она обращается. Он кладет бутерброд на салфетку и качает головой.

— Нет, я не против.

Она включает радио «Ностальжи». Он пьет кофе с молоком. Доедает бутерброд, идет в туалет.

Возвращаясь в зал, он видит, как тип в пуховике, прикрыв глаза, мотает головой вправо-влево и шевелит губами.

Второй приклеился взглядом к телеэкрану и начисто забыл про «Оранжину лайт», стакан с которой красуется перед ним на барной стойке.

Ложка в руке Жан-Люка снимает молочную пенку. Эту песню он знает наизусть.

Проглядывающая из-под слоя пенки ровная поверхность горячего шоколада навевает мысли о памятных историях, связанных с этой музыкой. Тоже хороших.

Гитарные аккорды грубые и свирепые, дын-дын, голос Жан-Жака Гольдмана срывается на высоких нотах.

Тепло напитка разливается под кожей. Синие буквы на фалангах пальцев барабанят по цинку. Сегодня четверг.

Жан-Жак Г. и Жан-Люк, мы вместе, по-настоящему вместе. Я не забыл слова этой песни: «Хороша, хороша, хороша». Я пью дымящийся шоколад жадными большими глотками, будто загнанная лошадь. Я пришел сюда, чтобы восстановить душевное равновесие. Завтра я наклоню голову, подставлю шею, мне сделают укол длительного действия. Завтра вторая пятница месяца, день обретения покоя, я постараюсь обуздать тревогу и нетерпение, которые вытаптывают темную землю, будто дикие скакуны. Постараюсь справиться с волной, которая с глухим грохотом поднимается из-за горизонта, мои глаза не должны закатываться, у меня есть друг Жан-Клод — он никогда не предаст, у меня есть музыка и горячий шоколад — они помогут мне дожить до половины одиннадцатого утра второй пятницы месяца.

В кадре появляется широкая река и мост, на котором крутятся аварийные мигалки. Камера делает оборот, показывая затопленные поля; в правом нижнем углу экрана, приложив одну руку ко лбу, а другой вцепившись в микрофон с маркировкой «Франс 3 Регион», взволнованно тараторит журналистка. По низу бежит полоска с текстом то черным, то красным шрифтом, она движется слишком быстро. Ничего не разобрать.

— Дождя налило будь здоров, — комментирует Жаклин, кивая в сторону телевизора.

Жан-Клод улыбается и в притворном изумлении вытаращивает на нее глаза с очень яркими белками и очень голубыми радужками. Он прекрасно знает, что дождя налило будь здоров, — смотрел телевизор утром в интернате. Но ему все равно нравится демонстрировать удивление и высоко поднимать брови, глядя на Жаклин. Да уж, дождя налило будь здоров, но им объяснили, что это произошло далеко отсюда. Бояться нечего — так считают все в интернате. Подтопление случилось не здесь, а в районе залива. Тем не менее следует быть осторожными, ведь объявлен оранжевый уровень погодной опасности.

— Да-да, оранжевый! Поэтому вы и заказали сегодня «Оранжину», — шутит Жаклин.

Он улыбается еще шире.

— «Оранжину лайт»! За триста девяносто девять евро!

— Ну, если бы я продавала напитки по таким ценам, давно уже купила бы дом на колесах и жила припеваючи.

— Да-да, дом на колесах за триста девяносто девять тысяч евро!

— Ох, Жан-Клод, думаю, на эту сумму я приобрела бы дом на колесах премиум-класса.

— Я выиграю в лотерею. А потом выкуплю ваше кафе за пятьдесят семь тысяч восемьсот девяносто девять евро. — Он смеется и снова вперяется глазами в экран.

Перед жилыми автофургонами с разбитыми окнами стоит человек и о чем-то рассказывает. Вид у него серьезный и усталый, дождь струится по куртке и капюшону, человек отходит в сторону и показывает ствол дерева, упавшего на крышу туалета в кемпинге. Он еще что-то объясняет, а уже в следующем кадре сидит в кабинете за столом, заваленным бумагами. Он говорит по телефону, на его лице нет и тени улыбки. Картинка опять меняется, на экране возникает журналистка, но не та с большим микрофоном, которая вела репортаж с улицы, — у этой аккуратный макияж, губы переливаются жемчужно-розовым, над ясными глазами — сине-зеленые линии. Очевидно, дикторша. За ее спиной огромные волны разбиваются о дамбу. Дикторша исчезает, теперь в кадре — дама в резиновых сапогах, белой блузке и просторном свитере. Она открывает ворота, камера берет крупным планом щит, на нем виднеются силуэты чайки и тюленя.

Жан-Клод замирает.

Дама в блузке шагает сперва по дорожке, затем по коридору и попадает в комнату с белыми кафельными стенами. Останавливается перед кушеткой, на которой лежит тюлень. Парень в резиновых перчатках аккуратно обтирает животное влажной губкой.

— Тюлени! — Восклицание друга выводит Жан-Люка из задумчивости. — Я хочу послушать про тюленей, Жаклин.

Та выключает радио и прибавляет звук телевизора.

— Ох, ничего себе! Ты смотришь, Жан-Люк?

Да, он смотрит. Серая зыбь и пенные брызги возвращают его в реальность. Под запястьями он ощущает прохладу цинка. По словам дикторши, для тюленей сегодняшний шторм представляет серьезную опасность. Недалеко от залива терпит бедствие сухогруз, столкнувшийся с рыболовецким траулером, двое членов экипажа сухогруза пропали без вести, а часть химикатов, которые везли на его борту, вылилась в море. На экране мелькает буксир, приближающийся к грузовому судну, следом демонстрируют карту побережья с изображением крохотной лодки, желтый пунктирный треугольник отделяется от нее и рывками продвигается в сторону двух заштрихованных участков береговой линии. В этих местах, поясняет голос за кадром, обитает колония тюленей, жизни которых могут оказаться под угрозой из-за загрязнения вод.

Шоколад остывает.

— Беда… — цокает языком Жаклин. — Но вы не принимайте это близко к сердцу, Жан-Клод, у тюленей шкура толстая, да и неглупые они, наверняка уже перебрались куда-нибудь, сами знаете, тюлени и их сородичи шустро плавают. Этот ролик крутят бесконечно, вам такие новости точно не на пользу. Давайте-ка снова послушаем музыку. — Она щелкает пультом от телевизора и опять врубает радио.

Молочная пенка с поверхности горячего шоколада съедена, кони разбежались, но громыхание вдали не утихло. Дрожь земли под копытами скакунов передалась пальцам Жан-Люка, проникла под его обглоданные ногти. Когда он берет чашку, руки трясутся. Жан-Люк встает рядом с Жан-Клодом. Он догадывается: если не переключить внимание друга, мысли о страдающих тюленях будут терзать его до поздней ночи.

Жан-Люк берет со стойки кусок рафинада и снимает с него обертку. «В виде исключения», — увещевает он самого себя.

— Сахарку не желаешь?

Он доел бутерброд и решил попросить еще кофе. Пока его варят, пока он пьет, телефон как раз подзарядится.

— Второй кофе с молоком, пожалуйста!

Не «принесите мне».

Не «то же самое».

Он сказал «второй» — на случай, если она не посчитала; он сказал «кофе с молоком» — на случай, если она забыла, что он заказывал; он добавил «пожалуйста», не переводя дыхания. Он уважает правила, его уважают как клиента.

— Я люблю кофе с молоком, но мне его нельзя — потом не могу успокоиться, — ни с того ни с сего заявляет тот, что взял «Оранжину».

В разговор вклинивается хозяйка, хлопочущая возле шипящей кофемашины:

— Все верно, Жан-Клод, вам кофе ни к чему! — Эту фразу она произносит громким грудным голосом, четко проговаривая каждое слово.

Она положила на край блюдца два кусочка сахара, а ему хочется еще и третий. Он встает и чувствует, как щеки начинают розоветь снизу вверх. Чтобы добраться до стальной сахарницы на барной стойке, придется пройти между двумя чудаковатыми посетителями.

— С сахаром ему тоже надо быть аккуратнее, — многозначительно изрекает Жан-Люк.

— Вот как. — Румянец ползет к скулам, точно чернила по промокашке.

— Да, у меня диабет, — подтверждает Жан-Клод, хватая его за предплечье.

Он сжимает челюсти. Взгляд этих голубых глаз вкупе с носом-картошкой вызывает ассоциации с этикеткой на упаковке камамбера. Жан-Клод доверительно шепчет ему на ухо:

— Я не перебарщиваю.

— Совсем без сладкого тоже нельзя — гипогликемия, — вставляет Жан-Люк.

Будто не слыша этих разъяснений, он возвращается за столик и сластит кофе. По радио передают песню Рианны, но музыка уже не интересует двоих друзей — им важнее пообщаться с незнакомцем. Голос у второго мягкий и гнусавый, да к тому же заикающийся, собеседник улавливает максимум одно слово из четырех. Тем не менее он понимает, что — от греха подальше — разговор придется поддержать, поскольку у приятелей явно не все дома, а хозяйка заведения с какой-то стати их привечает.

Жан-Люк осторожно подходит к столику и зондирует почву для дальнейшей беседы:

— У Жан-Клода еще и бессонница, кофе для него вообще под запретом. Даже с молоком. Мне кофе можно, но после шести вечера я его не пью.

Он впервые видит этого молодого блондина и не может разобраться, настроен ли тот на диалог. Если да, почему продолжает хлебать кофе и молчит? Надо попытаться еще раз.

— Меня зовут Жан-Люк. А вы откуда?

— Из Абвиля.

Из Абвиля. Так сказал этот парень. Он родом из Абвиля.

Переваривая сразу две новости, Жан-Люк слышит за спиной торопливые шаги Жан-Клода и ощущает его волнение.

— О-о, Абвиль, о-о, знаю. Я там жил с отчимом.

— Мы с Жан-Люком знаем Абвиль! — поддакивает Жан-Клод. — Мы вместе были в Абвиле, а потом я попал в больницу. Недурно мы там веселились, верно, Жан-Люк? — Туманное воспоминание о попойках в Абвиле освещает его круглое, как луна, лицо.

Жан-Люк улыбается.

Парень вполголоса хмыкает, улыбка Жан-Люка становится смелее и шире. Собеседник невольно замечает, что у него во рту полно гнилых зубов. На лице Жан-Люка залегли длинные мешки, которые образуют впадины под глазами и поднимаются к вискам студенистыми складками, когда он разражается хриплым смехом. Внезапно Жан-Люк вытаскивает из кармана пуховика небольшой прямоугольный бумажник, сосредоточенно расстегивает молнию, достает несколько сложенных двадцатиевровых банкнот, разворачивает их и вручает одну хозяйке:

— Плачу за всех!

— Вы уверены, Жан-Люк? — Она хмурит брови и поочередно смотрит то на Жан-Люка, то на молодого посетителя.

Последний реагирует мгновенно. Ему проблемы не нужны.

— Нет-нет, за себя я сам заплачу. — Он поворачивается к спинке стула и роется в кармане куртки. Кладет на стол десятку, придавливает банкноту ладонью.

Жан-Люк не сдается:

— Все нормально, я могу купить ему кофе с молоком, если хочу.

— Нет-нет, спасибо, не нужно. — Блондин встает из-за столика, идет к стойке.

— Это мои деньги, Эммануэль не возражает. Я делаю с ними что пожелаю. Эммануэль — мой куратор.

Жан-Люк переминается с ноги на ногу перед столиком, за которым еще недавно сидел парень; он произносит фразы с усилием, будто рубя дрова, но удары несуществующего топора получаются слабыми, взгляд Жан-Люка устремлен в пустоту, плечи опущены, изо рта летит слюна. Оценив положение, хозяйка мигом капитулирует:

— Пожалуйста, Жан-Люк, не сердитесь, — тембр ее голоса резко меняется на испуганный фальцет. — Я просто подумала… Я не возражаю, распоряжайтесь своими деньгами, как вам заблагорассудится. Если вы желаете купить этому молодому человеку кофе с молоком, не стану вас отговаривать.

Ощущая себя последним идиотом, блондин с купюрой в руке замирает перед барной стойкой и пялится на владелицу кафе. Та мотает головой и, раздраженно махнув полотенцем, отправляет посетителя обратно за столик.

— У меня тоже есть двадцать евро.

Жан-Клод снимает куртку, из-под которой показывается черно-синяя фланелевая рубашка в крупную клетку. Достает из нагрудного кармана сложенную банкноту и вертит ее между большим и указательным пальцами. Поверх рубашки на красном шнурке висит брелок с ключом и перочинным ножиком.

— Это мой ключ. Нож настоящий. — Он сует брелок под нос парню, тот разглядывает его, кивает и опять садится.

— Брелок — удобная вещь. С ним ключ не потеряется.

Надо допить кофе и уносить отсюда ноги. Еще несколько минут, и мобильный зарядится до двадцати пяти процентов. Должно хватить.

— Это ключ от его комнаты. Мы живем в интернате. Я тоже такой ношу. — Жан-Люк вынимает из кармана пуховика красный шнурок. — Мы делаем что хотим. — У него уже нет сил улыбаться — кони несутся галопом, стук копыт оглушает.

— Интернат стоит четыреста девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять евро, я выиграю в лотерею и куплю его, — ликует Жан-Клод, размахивая двадцаткой, шнурком и курткой. — Если захочу, возьму еще билет и выиграю тысячу четыреста двадцать девять евро. — Он подбегает к Жаклин и требует: — Два билета — для меня и для него!

— Нет-нет, Жан-Клод. — Стараясь говорить невозмутимо, она бросает на парня красноречивый взгляд. — Билеты покупают только себе. Правило действует для всех, мы с вами уже обсуждали этот вопрос.

Жан-Клод будто не слышит. Широко улыбаясь, он протягивает Жаклин деньги, та с неловким смешком отводит его руку и вполголоса напоминает:

— Мнение ваших социальных педагогов для нас закон. Никаких игр. Никакой лотереи.

Растерянный Жан-Клод поворачивается к Жан-Люку, который по-прежнему стоит с двадцаткой в руке. В уголке его рта белеет крошечное пятнышко.

Жаклин за стойкой напряглась как струна и не сводит глаз с Жан-Люка. Тот выходит из оцепенения, аккуратно складывает банкноты, убирает их в бумажник, а бумажник — в карман пуховика. Оттуда высовывается красный шнурок, Жан-Люк наматывает его на указательный палец. Блондин, вернувшийся за столик, смотрит на этот плотно обмотанный палец и на четыре других, которые вцепляются в край рукава. Телефон зарядился на двадцать три процента. Еще пять минут, и можно уходить.

Заботиться о благосостоянии посетителей Жаклин, само собой, не обязана, однако, будучи хозяйкой кафе, понимает, что в подобных случаях без строгости не обойтись. Продолжая вразумлять Жан-Клода, она переходит на более серьезный и сосредоточенный тон, точно опускает голову, чтобы пройти через низкую дверь, ведущую в подвал.

— Педагоги будут недовольны, если я скажу им, что продала вам лотерейные билеты. Это запрещено. Кроме того, ваши деньги — только ваши. Вы согласны?

Она пытается говорить твердо, но голос начинает дрожать, когда она встречается взглядом с Жан-Люком, который, похоже, хочет спуститься в подвал вслед за ней, однако размахивает руками в рукавах белого пуховика, напоминающими крылья механической чайки, столь интенсивно, что того и гляди столкнет Жаклин с лестницы; ей не по себе, он еле слышно бормочет невнятицу, та застревает в горле комками гнева; Жаклин переключается на Жан-Клода и опять терпит неудачу, слова наслаиваются друг на друга, аргументы свертываются: они имеют право играть, Жан-Клод имеет право играть в лотерею, он это любит; фразы вязко стекают с языка: они сыграют где-нибудь еще, да хотя бы в ПМЮ[2] в Сен-Суфле, это их деньги; его голос клокочет и затихает.

Жан-Люк опускает руки, говорит себе, что с Жаклин нужно быть осторожным, и решает, что они с Жан-Клодом заглянут в ПМЮ в субботу утром, когда вместе с социальными педагогами отправятся за покупками в «Интермарше». Он изможден, его гнев выдохся.

— Возвращайтесь в интернат, пока снова дождь не зарядил, — рекомендует Жаклин.

Жан-Клод тоже убрал деньги, но не намерен покидать нового знакомого из Абвиля, не сообщив ему о важном:

— У меня есть сбережения на отпуск, и вообще деньги у меня водятся.

— Молодого человека это не касается, — встревает Жаклин.

Узел раздражения стягивает челюсти блондина. К чему эта ремарка? Он ведь не задал им ни единого вопроса!

Жан-Люк молча застегивает молнию на пуховике, подает куртку другу. Жан-Клод послушно одевается.

— Благополучно вам добраться, господа. До встречи! — певучим голосом прощается хозяйка.

Почти двадцать пять процентов.