Он лежит в нескольких сантиметрах от нее, прижавшись щекой к гальке и широко раскрыв глаза. Взгляд этих голубых глаз, устремленных на нее, — первое, что она видит, когда просыпается. Замерев на мгновение, она чувствует, как пена лижет ее задние ласты, а холодный ветерок ласкает усы. Она расслабляется и прислушивается к своему телу: легкие, сердце, вымя на месте, видимых увечий нет, есть лишь ощущение жжения на вдохе. Однако нельзя сказать, что она теперь в форме.

Что они здесь делают, как оказались друг напротив друга? С любопытством разглядывая золотистую пленку, которая окутывает человека и поднимается в ритме его размеренного дыхания, она гадает, не рыбина ли перед ней, спит ли он с открытыми глазами или умер и насколько велика угроза, которую он собой представляет.

Косой луч солнечного света падает на обломки поддонов и куски пластика, раскиданные вокруг них спесивым штормом. Измученная голодом, она не находит в этом хаосе ничего съестного.

Она пытается соединить разрозненные воспоминания о том, что происходило на протяжении последних часов. Был шторм, застигший ее врасплох во время рыбалки, целый косяк камбал подплыл совсем близко, и она предвкушала, как удовлетворит свой ненасытный аппетит. События не выстраиваются в цепочку, а лишь образуют туман, из которого выплывает страх, этот купол над головой человека, этот блестящий мерлан. В воде яд. В носу до сих пор стоит вонючий запах нутрий из канала, который ей пришлось переплыть на рассвете, прежде чем снова выбраться на этот берег.

Чайка прыгает по рулону пузырчатой пленки, извергнутому волнами. Из ячеек, которые она лопает своим клювом, не добывается ничего съедобного.

Птица упорствует, долбит клювом пузырек за пузырьком и почти подбирается к ее морде. Увы, момент для охоты сейчас не самый подходящий, и потому она громко выдыхает, дергая головой. Чайка с обиженным криком улетает.

Человек дважды моргает.

— Ха-ха! Она испугалась!

Уголки его рта тянутся к щекам.

Значит, он не спит. Надо быть очень осторожной. Надо продемонстрировать, кто тут главнее. Она выдыхает опять, причем так мощно, что человек отшатывается.

Пусть этот двуногий больше к ней не лезет.

* * *

Она такая красивая. Жан-Клод даже не знает, с чего начать. Она такая сильная. Он мог бы смотреть на нее не отрываясь хоть до утра. А то и дольше. Должно быть, она очень много весит. Широкая спина блестит, точно асфальт в мокрых пятнах после дождя. Он мог бы полностью раствориться в пестроте этой блестящей шкуры. Он представляет себе ее холодную, песчаную мягкость под своей ладонью. Ему хотелось бы гладить ее и чувствовать, как огромное коническое тело скользит под пальцами, точно те пузатые мыльницы на школьных умывальниках, которые бесконечно вращались вокруг своей оси. Он всегда мыл руки тщательно, никуда не торопясь, кому-то приходилось закатывать его рукава. Кому? Он уже не помнит. Но мелкую пену и сильный запах чистоты, перебивающий вонь из мокрых туалетных кабинок, не забыл.

По мышцам тюленя пробегает дрожь.

— Тебе холодно? Хочешь, укрою одеялом?

Она ошеломлена этим мягким голосом. Кончики усов чуть подергиваются, устремляясь в сторону человека. Она тут же укоряет себя за беспечность и отодвигается.

Но человек уже осмелел, он ставит руку на локоть, протягивает эту сверкающую штуковину, которая еще недавно укутывала его и теперь колышется, будто водоросли, громко шелестя на ветру.

— Я взял его в одном домике. Мы с Жан-Люком там остановились ненадолго.

О нет, только не это! Нельзя, чтобы он придвинулся еще ближе!

Он, кажется, почувствовал ее беспокойство и не настаивает. Снова ложится на гальку, поправляя спасательное одеяло и подпирая щеку рукой.

— Оно стоит в районе семисот девяноста девяти евро, но я отдам его тебе, если хочешь. Жан-Люк пошел звонить в интернат.

Его глаза не отрываются от нее.

Она плохо разбирается в них. От сородичей она знает, что они не хищники, но держаться от них все равно надо подальше. Назойливые и неуклюжие, они беспокоят молодняк и пугают матерей.

Она кажется ему огромной. Ей достаточно перевернуться на бок, чтобы похоронить его под своим жиром, и тогда он задохнется от нежности, прижавшись к этому равнодушному животу. Он гадает, сколько детенышей уже сосали ее, ведь он знает, что самки тюленей тоже кормят своих малышей грудным молоком.

Он теряется в черных колодцах ее глаз, которые отвернулись от него лишь на несколько секунд, пока она отгоняла чайку. Когда она мотает головой и фыркает, он зачарованно смотрит на отверстие в ее голове, над глазом. Под V-образными ноздрями по обеим сторонам морды располагается сеть крошечных дырочек, отчего она напоминает душевую лейку, и из этой лейки выходят длинные-предлинные усы. Они трепещут, будто крылья бабочки.

Ему на ум приходит кошка, маленькая кошачья голова с подвижными усами и пульсирующими ноздрями, водруженная на гигантское тело, кошка, которой не свойственны жестокость и хитрость. Он доверяет ей, пленяется ее мощью и красотой, снова тянет к ней руку. На ладони горстка чипсов.

— Попробуй, они вкусные. Они хрустящие.

Что это? Чего он от нее хочет? Она так устала. Она мечтает отдохнуть в одиночестве, но вынуждена терпеть присутствие этого двуногого. Закрыв глаза, в отдалении она слышит голоса своих сородичей.

Ночь выдалась плохая, а последние четверть часа и вовсе творилось что-то несусветное, она заслужила право поспать, прежде чем присоединиться к своим. Погода налаживается, и ветер, похоже, унес прочь угрозу, которую она ощущала вчера. Предвесеннее солнце согревает затекшую спину. Шум волн убаюкивает и усыпляет. Сейчас бы поймать краба, а лучше двух. То, что лежит на протянутой ладони человека, пахнет солью… Она почти поддается искушению… Она урезонивает себя, щурится, нужно быть осторожной, быть настороже, веки смыкаются…