Они покинули берег Соммы и остановились перед полем.
Иногда пейзаж приобретает странные черты, словно превращается в замедленную съемку события, которое никогда не случится наяву.
Как долго они шли? Свет померк.
На противоположной стороне поля темнеет куртина сосен. На краю — несколько пони, окутанных туманной дымкой. Позади виднеется море.
Жан-Клод по-прежнему то и дело останавливается помочиться, и это уже изрядно тяготит. От слишком обильных и слишком частых струй его трясет. Тяжело дыша, он прислоняется к стволу граба на обочине. Из последних сил сосредоточивается на последовательности беспощадно точных движений: крепко зажать язычок молнии большим и указательным пальцами, чуть распрямить спину, чтобы надеть штаны обратно, потянуть молнию вверх, чтобы застегнуть ширинку. Он весь в поту. Капли холодного дождя падают с ветвей и разбиваются о его голову, нос и широкую тыльную сторону ладоней.
Жан-Люк рядом с ним стучит зубами от холода. Ему не хватает пуховой подкладки. Оторвавшись от созерцания пони, он внимательно смотрит на покрытый испариной лоб Жан-Клода. Тревога Жан-Люка вялая, как та клешня ярмарочного автомата, которую мы осторожно подводим к желанной игрушке и которая уже поднимается вместе с нашей добычей, но вдруг ослабляет захват, и игрушка соскальзывает обратно на дно автомата. Клешня тревоги тормошит Жан-Люка, ничего не зацепляет и возвращается пустой, чтобы затаиться в утомительном мигании лампочек до тех пор, пока кто-нибудь не положит монету-другую и попытается понять, чем вызвана эта тревога и чем замутнен этот разум. Что-то происходит, с Жан-Клодом что-то происходит, а Жан-Люк пьян.
Он ковыляет по краю этого поля, которому, кажется, нет конца. Пивная пена стерла следы, дорогу назад не найти. Потребность в уколе длительного действия просачивается под кожу и вызывает дрожь.
Ноги Жан-Клода словно ватные. Спина скользит по стволу граба. Жан-Клод оседает на землю. Его друг изо всех сил старается не допустить беды, повторяет: «Жан-Клод, Жан-Клод, не падай, ты падаешь, не падай», но он так слаб, голубые глаза Жан-Клода закатываются, по подбородку стекает слюна, и Жан-Люк действительно ничем не может помочь другу, ведь его руки и впрямь хилые и тонкие, будто спички.
Он плачет от собственной беспомощности. Рука тянется в карман чужой куртки, которая совершенно не греет, и нашаривает там остатки чипсов. Ему нужно съесть что-то сладкое, ему нужно съесть что-то сладкое, у него диабет, в голове Жан-Люка звучат взволнованные голоса воспитателей, Джослин, скорее принеси варенье, Беатрис совсем нехорошо, сладкого у Жан-Люка при себе нет, он надеется, что и соленое сгодится, но рот Жан-Клода остается закрытым, зубы стиснуты так крепко, что слезы текут сильнее прежнего, а крошки падают на подбородок.
Присев на корточки у подножия дерева, Жан-Люк придерживает склоненную большую голову друга на своем плече и прижимает его к груди.
Обездоленные и обессиленные, они сидят под деревом, а дождь стекает по стволу граба и расплывается по огромному полю. Они сидят, застыв под этим голым деревом, и в целом свете у них нет никого, кроме друг друга. Жан-Клод дышит прерывисто, его веки трепещут, в глазах застыло дикое выражение. Жан-Клод и Жан-Люк валятся наземь. Высоковольтная линия обходит их семимильными шагами и продолжает свой эгоистический маршрут, дождь струится по щекам Жан-Люка и по татуировкам на фалангах его пальцев, разбавляет их синеву, смывая буквы, точно мальков, разбрасываемых течением, они совсем одни, лежат на краю поля, время уже позднее, и они мало-помалу становятся частью ландшафта.
— Куда подевались пони? — Жан-Люк не сошел с ума, он помнит, что там, возле сосен, бродили пони. — Ты видел пони, Жан-Клод? Давай, вставай, пойдем их поищем. Идем, Жан-Клод, ты ведь любишь пони.
Друг не реагирует. Жан-Люк осторожно отползает и как может устраивает Жан-Клода поудобнее у подножия ствола. Затем встает и, едва слышно постанывая, отходит к побитой дождем изгороди, слоняется вдоль нее, десять шагов туда, десять сюда, надо успокоиться, успокойся. Без пуховика Жан-Люку плохо. По лицу текут слезы.
К ним приближается человек в плаще-дождевике. С его плеча свисает какой-то короб. Размашистым шагом человек пересекает поле, время от времени останавливается, присаживается и что-то разглядывает на земле, отводит в сторону пучок жухлой травы, перебирает корешки, сосредоточенно принюхивается, после чего выпрямляется и продолжает путь. Миновав изгородь, подходит к грабу.
Из-под плотно затянутого капюшона выглядывают близорукие глаза в залитых дождем очках и кончик длинного носа. Склонившись над неподвижным Жан-Клодом, незнакомец обращается к Жан-Люку:
— Что с ним?
— Слишком много сахара. Диабет.
— Ох! С диабетом надо осторожнее! — восклицает человек, вынимая большой носовой платок и протирая очки. Его глаза под седыми бровями прищуриваются. — С диабетом надо осторожнее, — повторяет он сурово. — Вы видели пони? — Он вперяет подслеповатые глаза в лицо Жан-Люка, обводит взглядом поле, всматривается в тени, наползающие на изгородь.
Ночь прячется в кронах деревьев на берегу Соммы, укрывается в клубочках омелы. Силуэты пони растворились в тумане. Человек снова водружает очки на нос.
Он пришел проверить, не появились ли первые сморчки (семейство Morchellaceae, класс пецицемицеты); сезон только начинается, но он знает, что, попытав удачу под сегодняшним дождем, обставит конкурентов, этих безымянных малочисленных грибников, которые, впрочем, представляются ему полчищами.
Он ставит короб, достает видавший виды термос, наливает дымящийся кофе в кружку, протягивает ее Жан-Люку и завинчивает крышку термоса. Опускается на одно колено рядом с Жан-Клодом и говорит, слегка тряся его за плечи:
— Ни к чему вам тут мокнуть.
Он говорит очень громко, старается убавить звук, слышный только ему. Сам он не кричит, нет, а лишь пытается при помощи собственного голоса заглушить шум мира, как нормальные люди пытаются затушить пожар, устроенный дураками. Дураками, которые понятия не имеют о сказочной грибной эпопее, не умеют восхищаться хрупким кружевом береговой линии. Слепые горлопаны. Важно везде, в любых обстоятельствах прикладывать усилия к тому, чтобы это заразное пожароопасное невежество не распространялось. Наблюдая, узнавая, отслеживая и фиксируя, он балансирует на грани ужаса и клянется себе, что не погрязнет в невежестве вслед за остальными.
Четким убористым почерком он исписал поля и пустые страницы всех имеющихся у него справочников. Позднее прилежно перенес свои заметки в тетради. Без серьезного подхода в этом деле никуда.
Конечно, характер у него портится, другим трудно найти общий язык с таким неуживчивым человеком. Да и пахнет от него, мягко говоря, не розами. Он разругался с местными природоохранными сообществами, лигами защиты птиц, сохранения водно-болотных угодий, защиты дюн, реинтродукции исчезающих видов — все эти организации представляются ему абсолютно бесполезными.
Ему известны латинские названия всех существ, которые обитают в здешних норах и впадинах, плавают, дрейфуют, пускают корни, отрываются, роятся, размножаются и умирают, сворачиваются калачиком, открываются навстречу ветрам, кочевые, оседлые, вторженцы, симбионты, те, кто вьет гнезда, и те, кто их присваивает, те, кто кормит, и те, кто кормится, чудесные и разъяренные… Он дивится их сообразительности и огорчается их неудачам, жадно следит за регулярностью их возвращения; при этом он может не колеблясь раздавить кого-нибудь из них, когда бродит по отмели, собрать или вырвать с корнем, поймать на крючок или в силки. Может содрать кожуру, почистить и выпотрошить.
Пронзительный свист пуль не его метод. Так он не охотится. Он не уподобляется дуракам.
Жан-Клод приходит в себя, после того как его потрясли за плечи. Насыщенный запах подлеска и камешков, изъеденных микроскопическими существами, проникает в ноздри и забирается под веки. В памяти всплывает воспоминание о газете, постеленной на дно кухонной раковины, о шелесте песка, смахиваемого с ножки гриба. Туда же, на газету, летят веточки и листья. Изношенное лезвие дедушкиного «Опинеля» скребет бурую кожицу шляпки. Влажная кромка источает аромат сырости и тайны, аромат земли, устланной зелеными звездочками мха.
Вот он, этот запах, прямо перед носом, Жан-Клод чувствует, что у него есть нос, делает вдох, открывает глаза.
— Что и требовалось доказать! — Грибник встает и торжествующе машет сморчком перед лицом Жан-Люка, словно частицей истинного креста. — Действует сильнее любого спиртного. Ха-ха! Этот запах и мертвого разбудит. — Он снова наклоняется к Жан-Клоду, чьи глаза дергаются, и восклицает: — Первый в сезоне! Вы счастливчик. Я знал, что он приведет вас в чувство. — Грибник встряхивает сморчок и жестом опытного шамана убирает его в короб. — Ни к чему вам тут мокнуть, друзья мои. — Вместе с Жан-Люком он помогает Жан-Клоду подняться. — Вы уверены, что пони ушли?
Жан-Люк ни в чем не уверен. Дождь пронизывает сгустившиеся сумерки, а линия электропередачи оставляет после себя лишь бесконечно слабый злобный гул.
— Идемте, — говорит грибник, — вам надо обсохнуть и подкрепиться.