Человек на плакате одет в куртку с бахромой. Ветер развевает его длинные волосы, прядь которых наполовину закрывает глаз с блеклой коричневой радужкой. Скулу очерчивает суровая тень. Медведь на полке не замечает его — он повернулся к человеку спиной и устраивает свой объемистый зад на доске. Ни шерстинки не колышется на лоснящейся шкуре. Медведь намерен хорошенько поспать.

На столе несколько фломастеров без колпачков. Бокс-сет компакт-дисков Жан-Жака Гольдмана распахнут. В шкафу такой бардак, что взгляду Джоанны совершенно не за что уцепиться. Впрочем, что именно она ищет? Признаки беспорядка? В них как раз недостатка нет, но в интернате всем очевидно, что последние две-три недели состояние Жан-Люка ухудшается. Прием в медико-психологическом центре назначен на завтра. Джоанна вздыхает, выходя из комнаты. На двери, выкрашенной в оттенок голубой лагуны, висит ламинированная фотография. Лицо на снимке хмурое и неулыбчивое.

На двери напротив блестящими чернилами выведено имя Жан-Клода. Его жизнерадостный портрет на снимке любезно приглашает посетителя переступить порог тщательно убранной комнаты. Понимая, что никто не ответит, Джоанна почему-то стучится и только после этого отпирает дверь своим пропуском. Едва слышный щелчок усиливает ее тревогу. Она и так знает, что ничего не найдет. Джоанна обводит взглядом коллекцию игрушечных спортивных автомобилей и висящий над кроватью шарф футбольного клуба «Абвиль», не осмеливается нарушить почти идеальную симметрию рекламных буклетов, сложенных ровной стопкой на прикроватной тумбочке. Выгодные предложения, копии чеков и заранее разрезанные почтово-рекламные марки не сообщают ей ничего нового.

Джоанна уведомила о произошедшем службу юридической опеки. Всего год, как Жан-Люк находится на попечении, а Жан-Клод — под наблюдением. Коллегам пришлось постараться, чтобы уговорить их переехать в интернат.

Бумаги она заполнила. Какие еще меры принять, чтобы убедить других и себя, что она не напортачила и никоим образом не нарушила должностные обязанности? Взор Джоанны приковывается к фотографии, сделанной у залива Соммы, куда постояльцев вывозили на пикник. Жан-Клод и Жан-Люк, прищурившись, сидят бок о бок. Море за их спинами, кажется, тоже позирует — застывшие волны чем-то напоминают улыбку.

С безутешным шипением перед дверью останавливается инвалидная коляска. В ней сидит Катрин, которой завтра исполнится семьдесят лет.

— Жан-Клод уже здесь?

— Он скоро вернется, — заверяет Джоанна.

Уже восьмой час, ужин закончился, постояльцы возвращаются в свои комнаты, чтобы выпить чашку травяного чая, умыться и переодеться ко сну.

Скоро девять из одиннадцати лягут спать, но двое пропали, и их отсутствие, будто лопата, вкопает в плоть общих привычек семена оцепенения.

Даже если она ничего не скажет тем, кто обычно молчит, и успокоит тех, кто вечно задает вопросы, Ванесса помрачнеет, Катрин повернет голову к подголовнику коляски и вцепится пальцами в лацкан халата, а Жереми вскоре увязнет в смоле тяжелых сновидений.

Двери грустно смотрят друг на друга.