Когда он так неожиданно спросил о моём любимом блюде, я, не раздумывая, выпалила:

– Болоньезе из “Уютного уголка” на Спринг Стрит!

И вот, словно по волшебству, явился курьер с ароматным заказом. Ещё тёплым. Оказалось, что сеть этих уютых итальянских кафе дошла и до Нью-Йорка.

– Фуу, – протягивает Сальваторе, скорчив гримасу, достойную избалованного ребёнка. – Как ты это ешь?

Я вскидываю бровь, одаривая Сальваторе испепеляющим взглядом исподлобья. Ещё пару дней назад мысль о совместном обеде с ним, за большим столом в его столовой, вызвала бы у меня лишь горький смех. Тогда я и представить себе не могла, что когда-нибудь буду сидеть напротив него. Без связанных за спиной рук и кляпа во рту, без его охраны, словно гость, а не пленница. Свободная.

Но действительно ли я свободна рядом с ним, даже без веревок, сковывающих мои запястья? События на парковке кричат об обратном. И как бы мой разум не протестовал, рядом с ним кровь во мне кипит, желая одного – раствориться в его прикосновениях, покориться его власти. Моё тело предательски тянется к нему, игнорируя все доводы рассудка.

Свобода ли это, или просто другая форма заточения?

Голод… голод – вот причина моего предательства самой себе. Только голод по чему? По спагетти болоньезе или по… Чёрт!

– Да это и не болоньезе вовсе! – презрительно фыркает Сальваторе. – Макароны, утопающие в томатной пасте с фаршем! Слипшиеся, отвратительные макароны.

– Значит, ты просто недостаточно голоден, – холодно парирую я, с упоением наматывая на вилку длинные макаронины и отправляя их в рот. – Или, может быть, проблема в том, что тебе не довелось сидеть на хлебе и воде, чтобы распробовать истинный вкус простой еды?

Сальваторе морщится, его идеальное лицо искажает гримаса отвращения и я замечаю, как он нервно сглатывает, пытаясь унять ком, внезапно сдавивший его горло. Но я сказала правду! Сначала он, а потом Альдо, морили меня голодом. И эта истина, как бы горька она ни была для него, не переставала быть правдой.

Он смачивает рот красным вином, которое достал из своего винного шкафа.

– На оливковом масле сначала тушится лук, чеснок, морковь и сельдерей. Это основа, – неожиданно говорит Сальваторе, не отрывая своих разноцветных глаз от моего лица. – Потом добавляется фарш. Свинины не больше тридцати процентов, все остальное – говядина. Туда добавляется бульон, только говяжий. А еще сухое красное вино, можно петрушки, совсем чуть-чуть и томатная пассата. Без пассаты ничего не получится! Она даст тот бархатистый вкус. И только с тальятеллой, никаких тебе спаггети! И пармезан! Много пармезана! Целая гора пармезана! Вот это рагу болоньезе!

– Рагу? – спрашиваю, удивленно вскидывая брови. И откуда он вообще знает это слово? Сальваторе с его суровым видом и привычками больше ассоциируется с темными переулками, картами и женщинами легкого поведения, чем с изысканными итальянскими блюдами.

– Да! Рагу болоньезе, – отвечает Сальваторе с таким легким и притягательным итальянским акцентом, как будто это само собой разумеющееся.

– Откуда такие познания? – не удерживаюсь я от вопроса. – Ты совершенно не похож на человека, который вообще умеет готовить что-либо сложнее Хайбола.

Он недовольно закатывает глаза и тихо шепчет:

– Все итальянцы умеют готовить. – И добавляет с гримасой отвращения: – Зря я послушал тебя и заказал эту пасту из забегаловки! Надо было позвонить Лоренцо… в его ресторане еда хоть немного съедобна.

– Ешь, Сальваторе, и прекрати ныть, – огрызаюсь я, чувствуя, как его придирки начинают меня не только раздражать меня, но и портить мне аппетит.

Неужели он и вправду настолько придирчив к еде? Я думала, он умеет только командовать и наводить ужас!

– Я вот готовлю отвратительно, – бурчу я, наматывая на вилку слипшиеся спагетти. – Для меня и это – деликатес.

– Итальянские жены просто обязаны уметь готовить божественно, – с укором произносит он, будто я ему что-то должна.

Я мысленно радуюсь за итальянских мужей и не завидуя, сочувствую итальянским женам. Но какая мне до этого разница?

– Это меня никак не касается! – невольно вырывается у меня.

– Почему же это? – вскидывает бровь вверх Сальваторе в ответ. – Дала обет безбрачия?

– Решил взять меня в жены?

– Я подумаю над твоим предложением, – он ухмыляется, а я едва не выплевываю пасту обратно в тарелку.

– Что? – давлюсь спагетти, чувствуя, как они застревают в горле. – Нет. Нет! И еще раз – нет! – Отшвыриваю вилку в сторону, чуть не задев тарелку.

– А я не спрашиваю тебя! – цедит Сальваторе сквозь зубы, его взгляд как всегда опасен, как лезвие бритвы. – Решу, что будешь моей женой, взвалю тебя на плечо и в церковь. И пикнуть не успеешь, ангел мой.

И снова, не спросив меня… Вот она, его “свобода” – клетка, отделанная бархатом, где даже вздох принадлежит ему. Так он её видит? Клочок неба, подаренный взамен на мои крылья!

– Не сделаешь, – отвечаю, пытаясь сохранить спокойствие, хотя внутри всё кричит от ужаса. – Я хорошо запомнила твои слова, каждое из них. И я помню, что такие плохие парни, как ты делают с такими, как я. Нас не берут в жены! – В горле образуется ком, мешая говорить. – Нас похищают, а потом с нами… играют, но мы с тобой взрослые и будем называть вещи своими именами. Нас насилуют. Да, Сальваторе? Затаскивают в красивые дома, полные роскоши и… цепей. И плевать вам – плохим парням – на то, что у нас внутри! Плевать, что мы хотим свободы, хотим жить своей жизнь. Плевать, что мы живые! Главное, чтобы обёртка была красивая, чтобы вы могли тешить своё самолюбие. Писательница, танцовщица, художница… Кого бы ты еще хотел запереть в своем доме? М, Сальваторе? – Он не отвечает мне, а я продолжаю:

– И итальянским подлецам, таким как ты, абсолютно наплевать на наши души. Мы для вас всего лишь… собственность. И вы режете друг другу глотки за нас, лишь бы доказать, кто здесь главный. Кому достанется красивая вещь, чья она. За саму вещь никто не спрашивает, что она чувствует, чего хочет. Главное – доказать свое превосходство, показать, какой ты альфа-самец, готовый убить за право обладать. Для вас мы просто… трофей. Игрушка. Развлечение на вечер. А потом – в сторону, на свалку. Как ты говоришь, на свободу. Если бы не твоё задетое самолюбие, ты бы никогда не пришел за мной. Ты ведь просто хотел восстановить утраченное достоинство. Не более того…

Всё происходит стремительно. И Сальваторе, словно хищник, перемахнувший через стол, оказывается невероятно близко. Его рука обхватывает мою шею, пальцы сжимаются крепко, почти болезненно, перекрывая доступ к воздуху. Я задыхаюсь от неожиданности, и от страха. Стул подо мной с грохотом опрокидывается.

Жду, что он что-то скажет, обрушит на меня поток проклятий, объяснит причину этого внезапного безумия, но Сальваторе молчит. Его лицо в дюйме от моего, и я тону в глубине его разноцветных глаз. Один, голубой, словно вода в Адриатическое море, а вот второй… зелёный. И этот зелёный глаз горит. Пылает яростью, такой обжигающей, что, кажется, я чувствую жар даже сквозь его прикосновение.

Он тянет меня на себя, я вынуждена поддаться, и, чтобы не задохнуться окончательно, приходится вскарабкаться коленями на столешницу стола. Тарелки летят со стола вниз и с характерным звуком бьют об пол. Спагетти болоньезе, ещё секунду назад такие аппетитные, теперь кажутся самой последней вещью, о которой стоит думать.

Рука Сальваторе сжимает мою шею всё сильнее, не давая вдохнуть полной грудью. В глазах начинает темнеть. Он словно хочет выбить из меня жизнь, прожечь своим взглядом, стереть в порошок. И молчит. Самое страшное – это его молчание. Оно говорит гораздо громче любых слов. Рывком притягивает моё лицо к своему, так близко, что я чувствую жар его дыхания на своих губах.

– Ты ошибаешься. Глубоко ошибаешься. Я никогда не считал тебя куклой для развлечений. И мне плевать на свое достоинство. Его у меня никогда не было. Гордость мне не свойственна.

Он не пытается убедить меня ласковыми словами, нет, в его голосе сквозит угроза, обещание доказать мою неправоту любым способом. И этот способ, судя по всему, мне не понравится.

Его пальцы сжимаются на моей шее, лишая кислорода. Воздуха не хватает, и я хриплю, стараясь выдавить хоть слово. Стою на коленях на этом проклятом столе, как жертва, принесённая в дар его огромного эго.

– Но ты похитил меня, заставил… быть с тобой… против моей воли, – шепчу я, захлёбываясь словами, каждое из которых даётся с трудом. В глазах темнеет. – Ты использовал меня. Ты… уничтожил меня… своим эгоизмом, который прятал… под красивой обёрткой страсти.

Он резко отпускает мою шею, словно обжёгся. Я кашляю, хватая ртом воздух.

– Всё было не так! – выкрикивает Сальваторе.

– А как? – кричу в ответ, срываясь на истерику. – Как, чёрт возьми, всё было на самом деле? Зачем ты это сделал? Зачем всё это?

Он молчит. Просто смотрит на меня, на мою бледную кожу, на дрожащие губы, и в его глазах я не вижу ничего, кроме… пустоты? А может разочарования? Я ненавижу его ещё больше за это молчание, за эту чёртову неспособность объяснить!

– Ты, – говорю, с трудом находя силы. – Ты причина всего, что со мной случилось! Ты решил поиграть, а в итоге сломал меня. Растоптал, уничтожил. Знаешь, Альдо был прав… Ты затащил меня в ад, Сальваторе. В самый настоящий ад.

– Так почему ты выстрелила в другую сторону?

– Потому что стрелять в противоположные стороны пистолет одновременно не умеет, – выплёвываю я, с едким сарказмом. И от этого сарказма мне самой становится тошно.

Тишина. Давящая, оглушительная тишина, словно мир замер, наблюдая за нашим мучением. Он стоит у окна, спиной ко мне, а я стою на коленях на столе, униженная, сломленная, ненавидящая весь мир вокруг себя.

Он спросил, чего я больше всего хочу? Так вот, слышит он или нет, но я это скажу. И пусть он знает, какую боль мне причинил.

– Ты спросил, чего я больше всего хочу, – говорю, голос дрожит, но я стараюсь говорить громче. – Так вот… я хочу лишь забыть тебя. Вычеркнуть из памяти, как страшный сон. Стереть тебя из своей жизни навсегда.

Боже, сколько же я ждала этой секунды, чтобы выплюнуть ему в лицо всю накопившуюся горечь, всю боль, которую он поселил в моём сердце. Но… ирония в том, что даже сейчас, когда я стою перед ним униженная и оскорблённая, моё тело предательски тянется к нему, помня прикосновения, помня жар его губ на теле. Но нет! Моё сердце горит огнём обиды и разочарования, опаляя всё живое внутри. И этот огонь, как бы сильно моё тело ни сопротивлялось, сильнее любой похоти, сильнее любого влечения. Он должен знать, какую цену я заплатила за его игры. Он должен увидеть в моих глазах пепел, оставшийся после того, как он запустил свои руки в мою душу.

– Ты бы убила меня? – еле слышно спрашивает меня Сальваторе. – Если бы тебе дали еще один шанс. Убила бы?

Слёзы душат, не дают говорить, но я выталкиваю слова правды из себя:

– Я мечтала о твоей смерти. Все дни, что была с тобой.

– А сейчас? Сейчас ты бы убила меня?

Я молчу, сердце колотится в груди, как загнанный зверь, а он тем временем разворачивается ко мне лицом, его сильные руки нежно обхватывают меня, снимая со стола, и ставят лицом к лицу. Медленно достаёт пистолет. С щелчком заряжает его, и вкладывает рукоятку в мою дрожащую руку.

– Я даю тебе второй шанс, ангел мой, – шепчет мне Сальваторе и наши взгляды сливаются в электрическом напряжении. – Сделай то, что так давно желает твоё сердце.

Я смотрю на него. И… я ненавижу его. Ведь я никогда не сделаю этого. Ведь я больше не хочу того, что когда-то так желала.

– Я хочу уйти, – обессиленно шепчу я, разжимая пальцы, и пистолет с глухим стуком падает на пол. – Я просто хочу уйти.

– Хорошо.

И его “хорошо” звучит как приговор. Холодный, безразличный. Ни тени сожаления, ни попытки остановить. Просто “хорошо”.