Я отлежал две недели и, как только встал, прибежал к дядюшке Ву - мол, побили меня каким-то небывалым способом - и всё ему в подробностях рассказал. Ты знаешь, размышляя о жизни, я вижу очень много аналогий с железной дорогой. Дядюшка Ву без колебаний принял на себя роль стрелки, которая направила поезд моей судьбы в печальную для Эллы сторону.

- Восьмимерное фехтование, - сказал дядюшка Ву. - Удел избранных. Смирись и забудь. Тут я ничем не могу помочь.

Я промолчал, но и с места не сдвинулся. Дядюшка Ву помолчал и засопел.

- Ох, уж это мне твое упрямство. Да, знаю одну такую школу, но это безнадежно. На северном Хоккайдо, школа Такуана Сохо. Туда никого не берут, только очень и очень своих, а правду сказать, я понятия не имею, кого туда могут взять. Так, вижу. Твой характер доведет тебя до беды. Ладно, я напишу письмо, да только вряд ли это поможет. Там заправляет Миямото Масаси, он чистокровный Фудзивара, и общаться с ним - тяжкий труд. Что ж, бывают чудеса, попытай счастья, ты любимец удачи.

Япония - горная страна, и как раз на гору мне и пришлось забираться. Миямото оказался здоровенным дядькой с квадратным, совершенно каменным лицом. Я вручил письмо Ву. Я рассказал, кто я такой. Попрыгал и показал, что умею. Посулил безумные деньги. Всё бестолку. Он покачал головой и всей ладонью, с отставленным большим пальцем, указал на ворота. Кстати, очень красивые ворота. Я вышел, сделал пять шагов, повернулся и лег лицом вниз.

Пролежал я так три дня. Поднимался, да и то не очень, только сама знаешь зачем. На четвертый день открылась калитка, подошел Миямото и сказал:

- Мне нужен человек на кухню. Мыть посуду.

Я подполз и постучал лбом о землю возле его ног.

Место, где я провел следующие три с половиной года, было, собственно говоря, горным монастырем, хотя монахов там - раз, два, и обчелся. Гора, однако, на монастыре не заканчивалась, уходила выше, и вот там, почти на самой вершине, жил сам Такуан. С ним всё как-то непонятно - он то ли умер и воскрес в следующей реинкарнации, то ли развоплотился, а потом снова воплотился, кто его разберет, но был он легендой, никто его не видел, и если самому Миямото он говорил одно слово в год, то это почиталось за чудо.

Учеников было всего девять человек - семеро мальчишек от девяти до четырнадцати, и две девчонки. Девчачьих тренировок я почти не видел и нисколько ими не интересовался.

А зря.

Как выяснилось, одна из этих свистушек - случаются же совпадения - оказалась дочерью лучшей подруги Эллы, и регулярно писала письма домой, так что мои достижения с самого начала никаким секретом не были.

Первое время я мало что видел - гоняли меня нещадно. Я мыл посуду, убирал кухню, мыл пол, точил ножи, топил страшенный водогрейный котел с горбатой трубой, бегал за дровами, ходил в деревню за продуктами, а главное - носил воду из родника под горой - это я вам доложу, ого-го, особенно зимой, когда приходится разгребать снег на тропе. Никакой магии Миямото не допускал, и понять это можно - в принципе, вся восьмимерка и рассчитана на волшебника, лишенного возможности колдовать, запертого, так сказать, в самом себе. Спал я там же, в кухне, на циновке и укрывался разным тряпьем.

Что касается мытья посуды, то здесь я достиг непревзойденных высот, потому что воду приходилось экономить - иначе неизбежны ночные рейсы по обледенелым камням - а вставать приходилось в несусветную рань. Открою тебе тайну мастерства. Хитрость тут такая - вода выполняет две задачи: разрушает связь между грязью и сковородкой и уносит эту грязь прочь. Так вот, делает это самый нижний, очень тонкий слой, а всё, что выше - пролетает впустую. Дальше вот как: даже струйка воды толщиной в спичку, стекая по наклонной поверхности, дает вполне солидных размеров водное пятно - то есть твой рабочий инструмент - необходимой толщины. Вот тебе секрет экономии. Я вставил один обрезок бамбуковой палки в другой, приспособил шланг, и получил вполне приличную кран-буксу. Повар поднял меня на смех, но мы устроили соревнование, и второй тренер, Ёсицунэ, подтвердил, что я прав. Еще я придумал специальный ящик-подставку, чтобы не наклоняться за каждой тарелкой, поворотник для раковины, да и много еще чего, и каждый раз на меня показывали пальцем, но потом все пользовались.

Учился я так: из кухни в столовую вел длинные коридор, он шел вдоль додзё, громадного тренировочного зала, и там была дверь, или, точнее сказать, как раз двери-то и не было, и, пробегая со своими кастрюлями, я мог видеть, как там они скачут. А кухонное окно, хотя его и перегораживала своим коленом котельная труба, выходило на тренировочную площадку, и даже не отрываясь от посуды, я мог кое-что подглядеть.

Так, наблюдая украдкой за учениками и занятиями самого Миямото, я вникал, вникал, и все же не мог ничего понять. В это время я постиг нехитрую истину: для новичка-чайника бессмысленно изучать и копировать тренировки мастера. У этих людей совершенно разные задачи. В моем положении следует выбрать плохого, но старательного ученика - его неуклюжие усилия, как ни странно, объяснят гораздо больше.

Плохого ученика звали Кёгоку. Это был толстый мальчишка лет восьми - он прыгал, зажмурившись, плюхался, как лягушка, оземь, и бывало, даже плакал, если никто не видел. Я тщетно ломал голову - чего же он пытается добиться? Почему, падая, не подставляет руки? Почему заменяет свой меч на деревянный?

Еще у них была священная книга - вернее сказать, рукопись, ее, как говорили, написал собственноручно Такуан, эту реликвию никому не показывали и хранили за семью замками. Я понимал две вещи: первое - в этот свиток надо непременно заглянуть, второе - трудно даже представить, что сотворит со мной Миямото, если поймает за этим делом. Но было и третье - ясно, что Миямото меня испытывает, и если я не попробую прочитать рукопись, он, пожалуй, выгонит меня еще быстрее.

Короче, со всякими хитростями и предосторожностями, до книги я добрался. Думаю, хитрец Миямото о моих вылазках прекрасно знал, даже попугивал - словно бы случайно - но за руку хватать не стал. Такуан, на мое счастье, оказался великолепным каллиграфом, настоящим художником, но писал на головоломном архаичном языке, а уж смысл - черт ногу сломит. Вдобавок отшельник оказался еще и мастером дзен, достигшим состояния непоколебимой мудрости за пределами жизни и смерти - или как-то так - и во все рассуждения, надо и не надо, примешивал изрядную порцию крышесносного японского буддизма, с его путем, просветлением и осуществлением пустоты - впору спятить.

Я уже был к этому близок, когда однажды вечером, в очередной раз сопоставив все увиденное и прочитанное, наконец сообразил, что к чему. Вероятно, это и было просветление. Или пробуждение.

Что делает волшебника волшебником? Использование магической силы или энергии. Она присутствует всюду, и мощь ее неимоверна. Однако беда в том, что люди все больше утрачивают контакт с ней. В этом мире, не в обиду будь сказано, дело совсем дрянь - маги нуждаются в особых инструментах и материалах, чтобы пробудить эту силу - например, без волшебной палочки уже никуда - а управляют ею при помощи изощренно структурированного информационного поля в виде сложных заклинаний, которые зубрят, как проклятые. Естественно, тут уж Гермиона - первый человек.

Дома положение лучше, костыли-палочки нам пока без надобности, но даже у меня, первого из майаров, возможности ограничены ресурсами организма. А ведь предки здешних волшебников повелевали сотнями молний, шутя поднимали тысячетонные глыбы. Они органично вписывались в поток, становились его частью и делали с ним, что хотели. Именно этому и учил Такуан - прямой, непосредственный контакт с силой путем духовной концентрации, слияние и контроль над ней. Хороший всадник становится одним целым с лошадью. Восьмерка - замкнутая фигура, скрученный ноль, гоняй по нему, сколько влезет.

После полуночи в доме все затихло, я поставил в сушилку последнюю тарелку, вышел на пятачок перед кухней, зажмурился, как бедолага Кёгоку, очистил ум от всех представлений, и прыгнул, чтобы стресс помог концентрации духа. В первую, самую нижнюю восьмерку, я вписался легко и был вне себя от радости, что наконец-то что-то получилось. Правда, выйти так же изящно не удалось - хотя нижняя восьмерка и самая медленная, но я наверняка переломал бы руки и ноги, если бы на счастье не влетел в промежуток между плетнем и наружной стеной - ободрался, но все же уцелел. Уже на втором заходе получилось гораздо аккуратнее, а позже я и вовсе научился входить и выходить из восьмерки в любой точке. Вторая восьмерка далась мне без проблем, а вот с третьей пришлось поковыряться - кстати, она вызывает затруднения у всех начинающих - там скоростная ступень выше первых двух, и за счет этого она заметно смещена в сторону, разворачивая за собой всю вышележащую стопку остальных восьмерок. Всего их восемь, отсюда, видимо, и "восьмимерка", и верхние, надо сказать, не для слабонервных - скорости такие, что зевать не рекомендуется - зато и удовольствие - дух захватывает. Я освоил их довольно быстро и даже вышел на девятую - ее правильней было бы назвать "восемь с половиной", потому что следующих переходов там уже нет, и соваться без крайней надобности не стоит - нагрузки такие, что на подходе к верхнему порогу тебя просто разберет на молекулы - а молекул пока что никакая магия не отменяла.

Я бойко выписывал свои кренделя на возрастающих скоростях, но тут моя судьба повернулась не в лучшую сторону. До сих пор ученики школы не обращали на меня ни малейшего внимания - как на стол, стул, или дверную ручку. Но едва обнаружился мой интерес к боевым искусствам (а попробуй скрыть, когда живешь в полном смысле слова на одном дворе), как ситуация одним махом переменилась. Сначала это было откровенное изумление - как такая нелепость вообще возможна? - затем веселье, а дальше, в качестве развлечения, пошла травля и издевательства - какое-то ничтожество, гайдзин-посудомойка, решил, что может посягнуть на искусство избранных!

В школе была очень жесткая иерархия, построенная, в основном, на принципе старшинства. Ритуалы подчинения строго соблюдались, и Миямото с Ёсицунэ на полном серьезе собирали совет, чтобы разобрать ссору восьмилетних малышей, и дотошно вникали вникали в подробности. Такой подход, слов нет, был полезен в воспитательном смысле, но одновременно и нестерпимо скучен. Спертый дух замкнутой общины склонен рождать монстров, а дети есть дети, и вот вокруг меня закружился фестиваль недоброго остроумия, не нашедшего себе лучшего применения.

Особенно усердствовали двое старшеклассников - Одо и Тёсиро. Обоим только-только стукнуло четырнадцать, оба недавно начали осваивать переход к третьей восьмерке, и по такому случаю считали себя авторитетными мастерами, которые вот-вот подчинят себе мир. Они соревновались во всяких придумках - надоедали мне всевозможными прозвищами, вроде "посудного фехтовальщика", разливали воду, которую я приносил, ставили на дверь кастрюлю, толкались и подстраивали каверзы, чтобы я упал, мочились на мою циновку, подкладывали мне дохлую крысу - и все в этом роде. Я не говорил ни слова и терпел. Миямото это видел и, похоже, с любопытством ожидал - насколько же меня хватит. Плохо он знал, с кем имеет дело.

Тем временем у меня в занятиях наметилась заминка. Я уже лихо, что называется, с гиканьем и свистом, гонял по всем уровням, даже на восьмом с половиной, но дальше дело застопорилось. В своих поучениях Такуан постоянно толковал о каком-то маятнике. Принцип уловить можно было, но о чем конкретно идет речь, я никак не мог додуматься.

И вот как-то однажды, чего-то не рассчитав, я вылетел с верхней восьмерки. Слава богу, опыт уже был, многие приемы наработаны, так что не убился, а извернулся до хруста в костях и сумел заскочить обратно - хотя, само собой, скорость и высоту потерял. И вот странность - на входе хорошенько тряхнуло, и очутился я не на четвертой и не на пятой восьмерке, а на седьмой. Что за чудо? Как это я сумел туда перелететь?

Вернулся на кухню, открыл среднюю, загрузочную дверцу топки котла - у нее изнутри такая пластина на штырях, чтобы дрова не вываливались, черная от копоти, настоящая грифельная доска - взял овощной нож и принялся чертить по саже. Вот мои восьмерки, стрелкой обозначаем траекторию, ухнул я здорово... и что же? Нет, не получается, невозможно таким манером вернуться на высоту седьмого уровня, чепуха. Второй час ночи, в окне тучи, подсвеченные луной. Я чувствовал, что натолкнулся на какой-то важный аспект этой техники - и тут припомнил еще кое-что. На верхней восьмерке я находился в прямой боевой стойке, как будто видел перед собой противника, а в неведомо откуда взявшуюся семерку влетел почему-то боком, под углом едва ли не в сорок пять градусов. Что же меня так перевернуло?

Здесь и явилось очередное осенение-озарение. Своим усилием я отклонил столб восьмерок от вертикали, седьмой уровень ушел вниз и поменял угол к горизонту. С этого-то угла я и заехал. Я опять схватил свой рисовальный нож, перечертил схему и заново обозначил стрелки. Точно, все совпадает. Выходит, восьмерки могут отклоняться и качаться в обе стороны.

Как маятник.

Вот она, загадка Такуана. Я открыл дверь кухни и вдохнул морозный воздух. Зима, белые шапки на черных скалах, пятнистая горбушка луны выглядывает из-за облака. Насколько можно наклонить эту восьмёрочную сборку? До горизонтали? Еще ниже? Земля рядом, так маханешься - костей не соберешь...

Я оглянулся. Посреди кухни стоял Миямото и смотрел на мой рисунок. Я сейчас же поклонился. Он взглянул на меня как всегда, каменно-мрачно, и молча вышел.

Примерно в это же время я наконец-то познакомился с Комаки. Эта девушка сыграла в моей истории настолько значительную роль, послужив, сама того не зная, одной из главных причин всего недоразумения, что волей-неволей приходится сказать о ней несколько слов.

Я ничего не подозревал и не расследовал, она явилась и всё рассказала сама. Ей было лет пятнадцать-шестнадцать, я возился у себя на кухне, что-то чистил, и вдруг в дверях появилась она, сияя, как начищенный пятак. Комаки всегда лучилась и сияла, ее всегда распирало восторгом и жаждой восторга, и еще обожала хохотать. Более жизнерадостного человека я в своей жизни не встречал.