Элис оказалась деспотичным режиссёром. Она всегда знала, что и когда надо делать: "Быстро обними меня, чурбан ты эдакий!", и постоянно таскала его на всевозможные мероприятия и экскурсии, где требовалось изображать романтическую иддилию. Здесь, к слову сказать, выяснилась интересная вещь - история магии для Элис не была ни сонной, ни занудной - мечтательница увлекалась древними преданиями и щедро потчевала ими немногословного партнера - в пылу рассказа она иной раз путалась в именах и датах, но саму суть захватившего ее сюжета всегда излагала ярко и подробно, в случае необходимости на ходу изобретая детали. Кроме того, Элис обожала сцену, петь и танцевать, так что Френсису нехотя пришлось вспомнить ужасы музыкальной школы и вновь сесть за рояль. Неожиданно выяснилось, что в свете рампы он чувствует себя вполне свободно и уверенно, а его мрачная ирония имеет несомненный успех у зрителей. В компаниях и на вечеринках у их дуэта было два главных суперхита: меланхолично-заунывная кантри "My darling Clementine" и ударная "You never can tell" в стиле Брюса Спрингстона.

Френсис в долгу не оставался. Вдобавок ко всем своим способностям, он обладал редчайшим даром - способностью объяснять. Для начала растолковал ей, какую постоянную ошибку она совершает в работе с заклинаниями и отрегулировал ее вечно заедающую волшебную палочку. Для написания курсовой он составил ей такой список литературы, что у бедной Элис потемнело в глазах - в итоге написал всё сам, и курсовая Фортескью потрясла преподавателей.

В физике это называется диффузией. Френсис понемногу обвыкался со светской жизнью, а Элис понемногу уразумела, что, возможно, впервые в жизни встретила человека, которому можно, не раздумывая, доверять и который умеет заглянуть на два шага вперед, а его неспешно-разумное спокойствие чудесно сдерживало ее нервические порывы - Элис быстро привыкла, что у нее теперь есть плечо, на которое всегда можно опереться. Еще следует отметить, что, преодолев порог шестнадцатилетия, и вступив в ту фазу, где сквозь очарование детства начинает все явственней проступать облик будущего мужчины, Френсис сделался довольно хорош собой, благолепием не столь ярким, сколь представительным - это был видный широкоплечий парень с фигурой как у античной статуи, чертовски красивые карие глаза с роскошными девичьими ресницами и аристократическая бледность на фоне пышных кудрей - классический облик меланхолически-байронического толка. Его томная самоуверенность, мрачность и отрешенность без малейших усилий уже задели несколько чувствительных сердец; до Элис начало доходить, что иной раз стоит отвлечься от мечтаний и повнимательней посмотреть вокруг.

Механизм страсти неведом, но многие ее законы известны и непреложны. Один из них - нельзя безнаказанно играть в любовь. Начиная с какого-то момента - поди-ка теперь разбери, с какого - мнимые влюбленные почувствовали, что таинственное течение уносит в неожиданную сторону, а сквозь игру и нарочитость проклюнулись вполне осязаемые ростки будущей семейной жизни. Результат вышел более чем предсказуемым - Френсис и Элис стали буйно ссориться, и бурные выяснения отношений перемежались не менее бурными вспышками веселья или, напротив, ледяными паузами в общении. И вот как-то однажды, в разгар яростной перепалки, послединй предохранитель сгорел - Френсис сгреб подругу в объятия и поцеловал.

- Можешь не притворяться, нас никто не видит, - почему-то едва слышно произнесла Элис, вовсе не торопясь освободиться.

- А кто сказал, что я притворяюсь? - хмуро спросил Френсис.

На этом месте зыбкий призрак Гаррета Лампони растаял, как утренний туман, и воцарилась конкретная реальность - временами жестокая, но таящая немало очарования.

Еще одна немаловажная деталь сыграла роль - у Элис была боязнь, почти фобия: несмотря на всю ее решительность, напор и целеустремленность, непосредственный переход в отношениях от романтики к физиологии вызывал у нее неодолимый страх, и лишь безграничное доверие к Френсису (какой там, к черту, Гаррет Лампони!) и его несокрушимое терпение помогли справиться с проблемой.

Однако на дворе уже стояли недоброй памяти семидесятые, и в мире волшебников потянуло гарью - темные маги вновь обрели силу, и впридачу, что еще хуже - нового, чрезвычайно влиятельного лидера. Быстрыми шагами приближалось то, что потом высокопарно назовут Первой Магической войной. Многоопытный Дамблдор гораздо раньше других разглядел в Вольдеморте не просто главаря и крестного отца подпольных группировок, а идейного вождя с далеко идущими планами, коварного завоевателя умов, который не станет считать трупы на пути к цели. Противник был непримиримый и беспощадный - требовалось срочно противопоставить ему особый отряд из подготовленных, бесстрашных, а главное - беззаветно преданных своему делу мракоборцев. Так возник первый Орден Феникса - это были отважные люди, и мало кому из них удалось уцелеть.

Элис, разумеется, с восторженной решимостью встала под знамена Дамблдора, но Френсис, как всегда, отнесся к идее более чем сдержанно:

- Темные маги наступают? Элис, они наступают последние три тысячи лет. Эта война была всегда и будет всегда. Я не хочу умирать только потому, что кто-то решил, будто пришла наша очередь класть голову на плаху.

Элис немедленно вскипела:

- Да они же нас убивают! Всех наших друзей! Ты хочешь, чтобы они убили Питера, Джеймса, Лилли? Они и нас тоже убьют!

- А ты что, собираешься жить вечно? - утомленно спросил Френсис. - Элис, ну какой из меня солдат?

Разумеется, он уступил. Более того, Френсис Лонгботтом оказался для Ордена неоценимым приобретением. Сейчас трудно представить себе многие реалии семидесятых. В те времена Пожирателям Смерти был еще очень далеко и до контроля над волшебным миром всей Британии, и до захвата Министерства Магии - власть темных магов росла, но это были пока что разрозненные ячейки, вынужденные координировать свои действия в условиях строжайшей конспирации, при помощи криптограмм, всевозможой тайнописи и секретных знаков. Перехватить эти послания было делом технически вполне осуществимым, но прочитать - едва ли возможным, поскольку шифры были весьма изощренными и постоянно менялись - Вольдеморт по этой части был великим мастером.

Но вот в рядах мракоборцев появился другой мастер, не только ни в чем не уступающий Тёмному Лорду, но и во многом его превосходящий. Для Френсиса Лонгботтома не существовало никаких загадочных смыслов - знаток всех магических шифрований прошлого и настоящего любую тайнопись читал как открытую книгу. Результаты сказались сразу - в тёмных рядах возникли нешуточные бреши, которые продолжали разрастаться. Вольдеморт, взбешенный цепью непрекращающихся провалов, пожелал лично расправиться с не в меру удачливой энигмой и удостоил семейство Лонгботтомов тремя последовательными посещениями. Но увы - дьявольская сила главного магического злодея не смогла одолеть эрудиции флегматичного энциклопедиста - все три раза Френсису и Элис удалось выйти из схватки живыми.

В разгар этих губительных разборок и появился на свет Невилл. Практически одновременно такое же прибавление семейства произошло и у другой четы мракоборцев, Джеймса и Лилли Поттеров, но ни те, ни другие родители не успели вдосталь насладиться радостями отцовства и материнства - озабоченный известным пророчеством, Вольдеморт приступил к библейской тактике избиения младенцев. Неукротимый поборник чистоты магических кровей и здесь потерпел неудачу, дети остались живы, но успех, как водится, оказался гибельным для обеих семей.

Подробностей Френсис почти не помнил, да и не хотел вспоминать. Само событие осталось в памяти как некое "красное гудение", да еще всплывали безумные глаза Беллатрисы Лейстрендж - и всё. Дальше открылась вот эта самая пустыня. Ныне, запертый в глубинах собственного мозга, он конструировал книжные сюжеты, переигрывал классические ситуации, занимался переводами и изобретал языки, еще бесконечно разбирал коллекцию магловских игрушек. И с тщетной неутомимостью пытался вернуть отцовский дуб.

Видимо, что-то его толкнуло, какое-то неосознанное предчувствие - ни с того, ни с сего, Френсис вдруг поднялся и вышел из комнаты в пустыню - просто посмотреть на заросшие кустарником холмы. Надо заметить, что два этих образа никак не совмещались - в квадрате окна, между темных штор была видна лишь часть отцовского парка, всегда неопределенно-осенняя, а здесь, среди огнедышащих ветров, камней и колючек, сколько ни оглядывайся, никакого дома или хотя бы стены, хоть тресни, не увидишь. Даже стула сюда не вынесешь - поэтому Френсис соорудил самый что ни на есть примитивный дощатый настил, а над ним, из таких же досок - навес на столбах, с бесхитростной, плотницкого вида, баллюстрадой и перилами. Стул пришлось измыслить на месте, и, пристроив ноги на перила, Френсис иной раз меланхолично наблюдал, как в вечерний час над горизонтом загораются звезды, и воображал, что у него за спиной белая, грубо оштукатуренная стена с дверью тёмного дуба.

Было, как всегда, жарко, едва заметный ветерок не приносил прохлады, и далекие синие горы колебались в мареве. Френсис постоял, приложил ладонь к нагретому дереву, и тут услышал звуки.

Такое не спутаешь ни с чем - стук подков, хруст каменной мелочи под копытами, бряканье сбруи и лошадиное фырканье. Точно - сквозь занавес колышащейся дали проступила вертикальная черта, которая скоро приняла форму всадника на чёрном коне. Длинный подросток, уже почти юноша, небрежная посадка профессионала, широкополая шляпа, мексиканское пончо, щегольские сапоги со шпорами. Подъехал, освободился от массивных стремян, и, перекинув ногу через переднюю луку седла, соскочил на землю.

- Здравствуйте, Френсис, - приветливо сказал он. - Не так-то легко вас найти. Меня зовут Родерик Гортхаур, я сын мага Саурона из Средиземья, возможно, вы слышали о нём, и здесь по просьбе вашего сына Невилла, мы с ним однокурсники, вместе учимся в известной вам школе Хогвартс... А, знаю, о чём вы подумали. Нет, я не фантом, созданный вашим больным воображением, я вполне реален... уж поверьте на слово... Простите за вопрос, я вынужден задать его, это важно для нас обоих. Вы отдаете себе отчет, где находитесь?

Фигурный ремешок вокруг высокой тульи, странноватый прищур из-под тёмного гнутого фетра - Френсис почти физически ощущал, как по нему пробегает лукавый и внимательный взгляд.

- И что, я обязательно должен отвечать? - более чем равнодушно отозвался Френсис.

Наступила пауза. Дерек вздохнул.

- Френсис, если можно, я присяду. Вот там у вас я вижу стул, вы не возражаете? И еще, позвольте, я закурю - вы ведь не курите?

Френсис внешне остался невозмутим, но, прямо скажем, был потрясен - гость тут же появился со стулом, непостижимым образом увиденном в комнате - этот немудрящий трюк за много лет так и не удался хозяину - сел, чиркнул сппичкой о подошву и раскурил обрезок тосканской сигары.

- Френсис... или, если вас шокирует моё обращение, мистер Лонгботтом - официальность как-то странно выглядит в наших обстоятельствах - давайте сделаем так. Я изложу своё дело, это не займёт много времени, докурю и уеду - и больше никогда вас не потревожу. Просто я обещал Невиллу, вы понимаете...

Френсис сухо кивнул.

- Итак, в настоящий момент мы беседуем в очень отдаленном уголке вашего мозга - на этом я позже остановлюсь отдельно - а реально вы лежите в палате больнице святого Мунго, без сознания, подключенный ко всяким заковыристым устройствам, в состоянии наподобие коматозного, хотя, строго говоря, комой это не назовёшь. Произошло все благодаря зверству Беллатрисы Лейстрендж, которая пытала вас и вашу супругу заклятием Круциатус. Эта дура перегнула палку, и ныне вся публика, в том числе и одна весьма популярная школьная учительница, полагает, что ваш разум вообще безвозвратно уничтожен. Но они плохо вас знают. Как бы то ни было, ваша личность...

- Да, - сказал Френсис. Он уже принял решение - довести разговор до конца. - Моя личность уцелела в каком-то уголке подсознания.

Дерек покачал головой:

- Если бы все так просто... Нет, в подсознании Беллатриса вас бы нашла и продолжала мучить - умом девушка не блистала, но таланта и колдовской хватки ей было не занимать.

- Почему "было"? Она что, умерла?

- Да, умерла. Отчасти поэтому я здесь. Но давайте не будем забегать вперед, позвольте объяснить все по порядку. Видите ли, мистер Лонгботтом, вы гений. Вы совершили невозможное, вы совершили чудо. Мне бы очень хотелось услышать рассказ о том, как вам это удалось, но, боюсь, ждать придется долго... Под влиянием стресса вы увели свой разум в такую зону мозга, о существовании которой в вашем мире мало кто знает, и уж точно никто не использует.

- Что же это за место?

Дерек пожал плечами.

- Древнейший - судя по всему, долаксианский - участок подкорки. Я называю его Подложкой - он подстилает все без исключения поведенческие центры и связан с ними даже трофически. Происхождение и назначение - пока что тайна за семью печатями, алгоритмы воздействия неизвестны, повлиять на Подложку не в силах даже валары. Мне удалось выяснить некоторые методы стимуляции, но это, что называется, булавочный укол, да и то наугад.

- Вы, я вижу, специалист.

- Да, в отличие от моего отца, у меня есть образование. Так вот, мистер Лонгботтом, неким волшебным способом, о характере которого можно только гадать, вы скрыли ваш разум и личность, а заодно разум и личность своей жены в эту никому не известную область.

- Как - жены? Элис...

- Да, мистер Лонгботтом, ваши способности потрясают. Элис - ваша соседка по палате и, так же, как и вы, заключена в недрах своей Подложки. Как такое удалось - трудно даже вообразить... Представьте мои чувства - я разговариваю с небывалым человеком... Однако продолжим. Всё это и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что вы абсолютно недосягаемы для врагов, а плохо потому, что в равной степени вы недосягаемы и для дружеской помощи. Ни у кого, в том числе и у меня, нет ключей к контролю над этой зоной. Невилл знает о моих изысканиях в этой области, и он надеется, что я могу как-то помочь вернуть его родителей к нормальной жизни... Чувствую себя чертовски неудобно перед ним, я ведь его должник, да, кстати сказать, и ваш тоже...