- Ну что ты встала, как статуя Юноны? - прошипел Дерек. - Давай весы!

Когда дедушка Элджи, с сигарой в одной руке и газетой в другой, мурлыча что-то под нос, спустился в гостинную, то не без удивления обнаружил Августу, одервенело стоявшую в проёме центрального входа и скрюченную, словно её внезапно расшиб приступ радикулита.

- Августа! - воскликнул он, как всегда, сияя жизнелюбием и оптимзмом. - Кто это заходил? Вы что-то громко разговаривали.

Однако дар речи ещё не полностью вернулся к старйшей в роду:

- Это... Был... Один... Мальчик... Друг... Невилла... Попросил... Для него... Наши... Весы... - Августа закашлялась.

- А, ты отправила ему старые весы! - обрадовался дедушка Элджи. - Замечательно! Давно надо было это сделать, а то что им зря пылиться в библиотеке!

Он уселся в кресло и развернул газету.

- Не знаю, как тебе, Августа, а мне приятно, что у Невилла есть друзья, которые заботятся о нём.

- Это серьёзный мальчик, - шёпотом согласилась Августа.

Невилл был поражён до глубины души:

- Ты великий волшебник... Она отдала тебе весы?!

- Да, - лениво подтвердил Дерек, - Я объяснил ей, что здесь, в Хогвартсе, они тебе нужнее.

- Ей кажется, что она главнее всех на свете...

- Ничего, - кивнул Дерек. - Мы поможем ей произвести переоценку ценностей.

Гермиона скорчила пессимистическую гримасу:

- Не удивлюсь, если завтра прочитаем, что бабушка Лонгботтом скоропостижно скончалась.

Рон радостно захохотал:

- В страшных судорогах!

Снейп тоже ошеломлённо уставился на весы, и первым делом спросил:

- Августа жива?

- Вполне, - ответил Дерек. - Она... как бы сказать... после кратких дебатов проявила понимание наших проблем.

Снейп покачал головой и невнятно пробурчал нечто наподобие "Наконец-то нашёлся человек", после чего вернулся к своему стандартному тону:

- Что ж, в самое ближайшее время мы станем свидетелями гибели легендарного раритета.

Но, как ни удивительно, ничего страшного не произошло - к досаде ожидавшего развлечений Малфоя - Невилл и впрямь мастерски владел настройкой весов, его обычная криворукость словно испарилась, и было любо-дорого посмотреть, как он протирает никелированные чашки проспиртованной ваткой. Он даже стал заметно спокойней, словно ему протянул руку явившийся из далёкого детства друг.

- Обитель чудес, - пробурчал Снейп. - Гортхаур, вы зарываете в землю талант. Вам надо идти в педагогику.

* * *

Как ни парадоксально звучит, но Френсис устроился совсем неплохо. Невольно в голову приходит вопрос - а не к этому ли он шёл всю жизнь? Звучит страшновато, но, боюсь, по-другому не скажешь

Он воссоздал ту самую комнату, в которой вырос, употребив всю мощь своей феноменальной памяти - а память его и впрямь вызывала всеобщее даже не восхищение, а откровенное изумление - и не только память. Френсис родился вундеркиндом, и феноменальные способности он пронес в себе до той самой койки в больнице святого Мунго. Ему ничего не стоило выучить один язык до обеда, а второй - после обеда, да так, что мог писать на этих языках стихи, а уж изъясняться весь вечер, в какой-нибудь заумной беседе, одними цитатами, причём всё равно, на каком языке, вообще было пустой забавой. В Хогвартс его приняли сразу на второй курс, а через месяц - на третий, и ни один преподаватель не решался с ним спорить.

В первую очередь - громадный, как дредноут, книжный шкаф, передовая цитадель фамильной библиотеки. Старинный термометр и дедушкин подарок - наборная деревянная змейка. Кавказский кинжал на одной из книжных полок - лежал, вольготно привалясь к коричнево-золотым томам Фейхтвангера и черным Конан-Дойля, а финальной поблескивающей шишкой ножен доставая даже до Мопассана. Многие книги достать и раскрыть не получалось, но что за беда! - он дословно помнил их содержание.

Величественно-торжественная люстра с цепью, уходящей к фигурным лепесткам рельефной розетки на потолке, на полу - ковер с пёстрым рисунком, приносящим удачу, упертый в угол ужасно, помнится, неудобный треугольный письменный стол с вырезом, словно для водителя в трамвае, а на столе - старый товарищ, отцовский бронзовый бульдог, его верный подручный в тайных налетах на все тот же книжный шкаф. Родители, опасаясь за душевное здоровье сына, старались снизить нагрузки на неокрепший разум, прятали волшебную палочку, а книги запирали, причем ключ от вожделенного книгохранилища, издевательски и призывно оставался в дверце шкафа, поскольку считалось, что без помощи магии детская рука не в состоянии справиться с дьявольски тугим, заедающим замком. Однако благоразумной родительской чете было невдомек, что литая нога бронзового помощника, рычагом вставленная в отверстие головки ключа, успешно решает проблему, и поток запретной информации продолжает беспрепятственно изливаться на жадные до знаний юные мозги. Ныне же друг-приятель бульдог, в награду за былые заслуги, красовался на почетном месте прямо перед глазами давно выросшего хозяина.

Окно с тяжёлыми бархатными шторами открывало тщательно воссозданный вид на старинный парк в дедовской усадьбе, со старой липой, охваченной мхом по могучим корням. Но что липа! Мечтой Френсиса было воскресить трёхобхватный вековой дуб, к которому когда-то он так любил прижаться и попросить какой-то неясной помощи и опоры. Но нет. Несмотря на все усилия, по непостижимым законам здешнего миропорядка дуб упорно отказывался возникать на положенном месте. Расщеплённая сосна с расслоившейся корой, трещину в которой он в детстве старательно орошал мочой - пожалуйста, ещё один безымянный, узловатый ствол с дуплом и длинной, клонящейся к земле горизонтальной ветвью - сколько угодно, но дуб, хоть разорвись, не получался.

Дальше, впрочем, ещё хуже. По выходе из кабинета - фронтальная стена с дверью тоже пока не давалась - начиналась чёрт знает откуда взявшаяся унылая пустыня, выскочившая из безвестного закоулка памяти, и по прихоти неизъяснимых сил властно оттеснившая иные воспоминания: слабо всхолмлённая безжизненная равнина с редкими тумбами и столбами плоско срезанных гор, сливавшимися в синюю полосу на горизонте, и поросшую зарослями агавы, да островками колючих кустов, напоминавшими Френсису пучки волос на физиономии мужающего юнца - бесконечное, тягучее пространство - как и время, которого он не считал.

Был ли Френсис Лонгботтом выдающимся магом? На этот вопрос ответить не так-то просто. Фёдор Шаляпин и, скажем, Элла Фитцджеральд от природы были наделены отнюдь не самыми блестящими вокальными данными, однако потрясающее актерское мастерство и непревзойденная техника сделали их музыкальными легендами. Магический талант Френсиса был, возможно, не так уж велик, но знание и владение неисчислимым множеством известных, неизвестных, забытых и дьявольски изощренных колдовских методик выводили его в верхние строчки рейтинга волшебных авторитетов. Ему пророчили великую судьбу, но, увы, судьба явно запросила больше, чем Френсис мог ей дать.

Способности - это немало, но далеко не всё. Самый высокоскоростной болид "Формулы 1" ничего не выиграет, если за руль не сядет жаждущий победы гонщик, самый прекрасный корабль при идеальном попутном ветре никуда не поплывет, если к штурвалу не встанет глядящий за горизонт капитан. Отсутствие честолюбия - слишком слабое выражение, когда речь идет о Френсисе Лонгботтоме, его карьеру похоронило патологическое равнодушие, практически социопатия, полнейшее отвращение к какой-либо деятельности. Уже к десяти годам это был маленький, скептически-брюзгливо настроенный старичок, плохо переносящий любое общение, и заранее враждебный ко всему, что отвлекало его от книг, мыслей и коллекций. В Хогвартсе это был, пожалуй, самый мрачный и самый скучающий студент, редко покидающий пределы библиотеки и неодобрительно поглядывающий на чужое веселье и развлечения. Впрочем, в совете и подсказке он не отказывал никому.

Беспроигрышный успех этих подсказок и рекомендаций, по сути дела, указывает, как дальше могла сложиться судьба этого не покидающего своей комнаты пророка (Френсис практически дословно выполнял саркастичные указания гениального Бродского на эту тему) - он мог бы безбедно жить, даже не прибегая к поддержке сложно разветвленного клана Лонгботтомов. Люди, а точнее сказать - клиенты, являвшиеся за консультацией к непогрешимому знатоку с вопросами из самых различных отраслей магических знаний, сцепив зубы, терпели издевательский тон Френсиса и обеспечивали ему более чем сносное существование, а согласие прочитать самый пустяковый курс лекций давало возможность много лет не заботиться о прозе жизни. Вероятно, так бы всё и шло, не появись на его пути Элис Фортескью.

Здесь, как всегда, возникает извечный и бессмысленный вопрос: почему? Что такого особенного нашлось в этой довольно легкомысленной в ту пору девушке? Что замкнуло цепи, запустило процесс? Красота? Артистичность? Авантюрность? Скажу в очередной раз: неведомо, и не ломайте голову, ответа нет. Алгоритма никто еще не разгадал. Понять нельзя, надо запомнить.

Элис была круглолицей, большеглазой и быстроногой, она носилась по бесчисленным лестницам Хогвартса с грацией миядзаковских девушек. Еще она была увлеченной, целеустремленной и постоянно была захвачена разного рода идеями. Слыла большой выдумщицей, но твердого характера, умея заставить окружающих считаться со своими фантазиями. Жизнь ее протекала в горячем и размашистом ритме. Капризница и выдумщица, подружка и всегдашняя защитница весёлой шайки Мародеров, казалось бы, у такого анахорета как Френсис, Элис могла вызывать только раздражение - ан нет. Череда образов, в которые она с такой лёгкостью впадала, что-то задевала в нём, что-то пробуждала. Что-то таинственное, непонятное, то ли сон, то ли воспоминание далекого детства - знакомое, но давно забытое. Что-то откликнулось... нет, нет, совсем не понимаю. Ситуация была новой, Френсис был озадачен - возможно, стоит вспомнить, что Элис была на полтора года старше - но пока он размышлял, как подступиться к делу, судьба пришла ему на помощь. Элис сама вызвала на разговор первого ученика курса.

Она подошла к нему на внутренней галерее Центрального Квадрата, у лестницы, и произнесла ледяным тоном: "Нам надо поговорить", после чего быстрым шагом направилась в правый аппендикс второго этажа. Испытывая необычайную лёгкость в ногах, Френсис последовал за ней. У высокого каменного проёма, за выступом пилястра, Элис потребовала Выручай-Комнату. Френсис с сомнением поджал губы, но Элис относилась к тем немногим вдохновенным натурам, которым Выручай-Комната являлась по первому же зову. Усевшись на какие-то ящики возле белоснежного черепа допотопного монстра, размером с хороший буфет и проросшего рогами и клыками, Элис сменила манеру.

- Ты должен мне помочь, - сказала она максимально интригующим тоном. - Ох, ты какой-то косматый, но тебе идет... - Затем жеманно-театральным движением она сложила перед собой вытянутые руки ладонями наружу, уронила голову на плечо, и возвела к потолку затуманенный взгляд.

- Ах, я так влюблена, так влюблена... - но тут же вышла из образа, - Ну ладно, пусть не очень, но все-таки... Короче, мне нравится один мальчик.

- Знаю я этого мальчика, - проворчал Френсис.

- Да, его все знают, да, возможно это пошло, неоригинально - вот ужас-то! - но все-таки.

В тот год в Хогвартсе буйствовала эпидемия увлеченности Гарретом Лампони. Явление это отнюдь не редкость в разного рода сообществах, компаниях и разного рода коллективах: вдруг, как поветрие, как эпидемия, неведомо почему, в кумиры и властители дум выходит и обретает необычайную популярность некая личность (впоследствии, как правило, ничем не примечательная), и это веяние - то ли мода, то ли массовый психоз - на какое-то время захватывает самые разнородные слои и группы. Гребень какой волны подхватил Гаррета, теперь не объяснит никто, что уж там одновременно сработало в умах и сердцах - Бог весть, но вот что-то... Что-то. Что ж, он был слащаво-красив, остроумен, харизматичен и фантастически обаятелен. Других достоинств не имелось, но в юности с подобными пустяками не считаются. Гаррет очень нравился девушкам и прекрасно об этом знал, амплуа миляги-парня, души общества и заводилы он освоил в совершенстве. Им бредила едва ли не треть школы. На Элис он внимания не обращал - она пала случайной, побочной жертвой его наработанного образа.

- Мы с тобой, - с жаром объясняла Элис. - изобразим влюбленных. Ну, не то, что бы уж совсем, ты понимаешь, но, вобщем, пару. Ты весь такой отвлеченный, углублённый, учёный, так что никто не подумает. У Гаррета с Имоджин уже всё, излет, прости-прощай, а тут уже новогодний бал. И перед самым балом я тебя как будто бы бросаю...

Тут она изобразила следующую пантомиму: с презрением надменно отвернулась, прикрыв глаза, и обеими руками решительно отодвинула от себя что-то невидимое и громоздкое.

...- а он видит, что я теперь одна, и это срабатывает, понимаешь? Ой, я сама знаю, что глупость, но поделать ничего не могу... Ты согласен?

- Зачем всё это? - хмуро спросил Френсис.

Элис пришла в ужас.

- Как ты можешь так говорить?! - возмущенным шёпотом закричала она. - Ты что, никогда не был влюблён?

- Нет, - откровенно признался Френсис.

Она посмотрела на него с такой глубокой, искренней жалостью, что он был покорен уже окончательно. Кроме того, в ее взгляде он прочитал еще нечто - загадочный, бессознательный cтрах или опасение, словно Элис видела что-то, никому не доступное - словом, этот взгляд обещал тайну, а тайны манят. Древний авторитет учит, что умножающий знание умножает скорбь. В умножении своих знаний Френсис превзошел многих современников, и, хотя нельзя сказать, что от этого очень скорбел, но разочарованиями был отравлен весьма и весьма основательно - он прекрасно понимал, что завоевание свистуна и пустозвона Лампони задача невозможная и бессмысленная, что кроме раздражения и сожалений о бесцельно потраченном времени и силах ничего из этого не выйдет, но соблазн хотя бы поиграть в любовь с легкомысленной фантазеркой и прелестницей Элис перевесил все доводы разума. Френсис согласился.