- Эльфы - это явления природы, раса красивых идиотов, порода чисто орнаментальная, как выразился один образованный человек. Эльфы живут здесь уже многие сотни лет. И чего они добились? Кто построил их роскошные чертоги? Гномы. Кто выковал их знаменитое оружие? Гномы. Кто создал пресловутые драгоценности? Тоже гномы. Эльфы - это естественный материал для исследований, во всех остальных смыслах они пустое место.

- Ну, их женщин, насколько мне известно, ты вниманием не обделяешь.

- Что ж, да, не спорю, эльфийские девушки действительно бывают очень хороши, но это просто часть природы - флора и фауна. Разум и душа у них идут не дальше мозжечка. Секс с ними - это все равно, что почесаться, если чешется. Это не любовь, здесь нет повода ревновать. Для меня на свете есть только одна женщина - это ты. И, кстати, такой попы как у тебя, нет ни у кого из эльфов.

В самом деле, в доме у Саурона постоянно находились пять или шесть пышнотелых эльфийских красоток, занятых готовкой и уборкой. Это были отработанные экземпляры его опытов по контролю над сознанием и механизмов мышления. В головах у этих девушек не было ничего, кроме маниакальной преданности повелителю и желанию угодить ему любой ценой - пылу этих чувств могла бы позавидовать Лучиэнь. Время от времени они надоедали Саурону, и он заменял их другими.

- Это толпа бездельников. Чем они заняты? Водят хороводы и непрерывно что-то празднуют - начало лета, середину лета, конец лета, восход солнца во второй четверг осени. Да, еще они охотятся - страх, как благородно. А знаешь, где они берут лошадей для этой своей охоты? У меня. С моих конных заводов в Рохане. У них вообще нет сельского хозяйства. А вот леса твои они рубят.

- Ну, знаешь, ты тоже черте что творишь.

- Да, но у меня программа рекультивации, сама знаешь, мы сажаем лес. Смотри, к востоку от Эред-Энгрина уже сплошная тайга, я даже секвойю восстановил. И о лесах - вот тебе пример. Лес у меня начинает прямо возле дома, зимой его заметает метра чуть не на два, а там живут кабаны, и им приходится туго. Осенью я своих дурищ рассылаю по домам, каждая возвращается с мешком или двумя желудей, и я подкармливаю кабанов. Заметь, я на них не охочусь, а просто кормлю. Ну, и так же птиц. Кому из твоих эльфов такое придет в голову?

- Свинский аргумент, - заметила Йаванна, ероша длинными пальцами ему волосы.

- Хорошо, тогда вот тебе аргумент символический. Мой сосед Тингол, элфийский царь-государь, с ним еще был летаргический припадок от любви, может быть, слышала. У него было всё - страна, дружина, власть, богатство, умница жена. И чего же он достиг? Я скажу. Он чертовски величественно смотрелся на троне. Кого ни спросишь - как там в царстве у Тингола? - тебе отвечают: он так величественно выглядит! В итоге - государство развалил, загубил жизнь родной дочери и умер дурацкой смертью у себя же подвале. Зато величия!.. - тут Саурон уточнил, какой частью тела Тинголу следовало есть собственное величие. - Ив, это и есть символ эльфийского правления и всей их жизни - дурь, безделье и величие. А вернее сказать, спесь.

Они помолчали, и Саурон сказал:

- Ив, переезжай ко мне. Ну что тебе там делать. Мелькор в чем-то прав - валары это прошлое. А тут... Ты генный инженер, я генный инженер, дел невпроворот, вон, на закисленных землях все растет плохо, а мне ораву орков кормить, надо что-то придумывать... Дом у меня не хуже, чем в Валиноре, тебе понравится. Сейчас ты невенчанная жена валара, будешь невенчанная жена майара - хочешь, присвоим Мелькору королевский титул, он нас обвенчает...

Йаванна только вздохнула:

- Я все понимаю, милый, и с кислотными почвами тебе помогу, исправлять ошибки Мелькора давно уже моя работа, но мой жребий там, в Амане.

- А ты плюнь на жребий, пусть он там и остается, если климат ему подходит, и просто приезжай.

Йаванна снова вздохнула и ничего не сказала.

* * *

Но едва Саурон успел до какой-то степени обустроиться, вздохнуть и приступить к делам, как подкралась новая опасность. Если от воинственных эльфов можно было укрыться за самодельными горами и гранитными толщами, то от шального нрава Моргота деться было некуда. До поры до времени мятежный валар, как мог, сдерживал вулкан в своей душе, но неистовый характер, а главное - вера в собственную избранность и гениальность понемногу брали верх.

Увы, одних способностей, или даже таланта, для покорения жизненных высот мало. Нужен еще союз ума и воли, без которого даже самая яркая одаренность ничего не достигнет. Если Саурон, в восторге от обретенной свободы, наперекор недостатку средств, условий и оборудования, жизнерадостно разворачивал свои исследования, изобретая всевозможные оригинальные ходы и рождая идеи, то у Мелькора дела шли неважно, а честно сказать, вообще никак не шли.

Это превращалось в настоящую трагедию и причину многих бед. С самого начала - можно даже сказать, с начала времен - Мелькор строил свою карьеру на критике чужих деяний. Он бы остроумен, наблюдателен, его издевательства и насмешки были зачастую жестоки, но смотрелись всегда крайне эффектно. Пользуясь своим высоким званием и способностями, Мелькор обожал вмешаться, испортить, извратить, а потом еще и поднять автора на смех.

Сам же он отнюдь не спешил за что-то браться, величественно намекая, что среди валарских трудов не видит дела, достойного усилий такого гения, как он, и что ему нет смысла растрачивать свой дар на мелочи. То, что он создал себе репутацию злобного пакостника, ничуть его не смущало, ибо, как ни удивительно, сам Мелькор, несмотря на весь свой ум, искренне верил, что он - величайший из творцов, что благодаря своим прозрениям, вдохновениям и видению истинной природы вещей запросто сотворит нечто такое, что покажет всем этим завистникам и неумехам, насколько смешны и жалки их потуги на созидание.

И вот такой час настал. Мелькор явился в Средиземье, в Ангбанд, полный решимости потрясти Вселенную своими творениями - его собственный, независимый мир затмит и превзойдет все, что создал Илуватар со своими никчемными подручными.

Но вместо триумфа начался кошмар. Сначала что-то одно было не так, потом - второе, затем не хватало чего-то третьего, и понемногу, шаг за шагом выяснилось, что ни к какому творчеству и вообще к труду Мелькор не способен. Он даже не имел представления, как подступиться к какому-то делу - наметить схему или, скажем, разложить на примерные этапы, не говоря уж о том, чтобы что-то просто сделать своими руками. Волшебные откровения никак не вязались с каждодневной усидчивостью, вдохновенный наскок не желал сочетаться с ремесленным навыком. Мелькор хватался то за одно, то за другое, начинал вновь и вновь с завидным упорством, но все бестолку, все безрезультатно. Через некоторое время стало понятно, что создание нового мира откладывается на неопределенный срок, и у Мелькора вполне хватало ума сообразить, что на сей раз он проиграл.

Подобно многим злодеям, Мелькор обладал артистической натурой, провал на публике грыз и глодал его душу. Как ни презирал он бездарного и нерешительного Манвэ, но все же тот был и оставался полновластным правителем двух миров, а чего достиг он, Мелькор? Интриговал, издевался, вредил - а в итоге не добился ничего, кроме лиходейской славы. Его притязания на Средиземье так и зависли в воздухе - ни защитить их, ни оправдать не вышло. Напыщенно клялся, что построит небывалый, свободный мир - и угодил в нелепое, смешное положение, предстал перед валарами пустым хвастунишкой, синицей, которая обещала поджечь море. Словом, ничего, кроме всенародного срама.

Середнячок Манвэ уступал Мелькору умом, не ведал тех вспышек мистического вдохновения, которые озаряли душу его беспутного брата, зато обладал терпением и здравым смыслом - главными свойствами хорошего администратора и, в сущности, залогом успеха на длинной жизненной дистанции. Кроме того, Манвэ всегда умел держать себя в руках, чем Мелькор никак не мог похвастаться - с самоуверенностью первого ученика он безрассудно - и часто себе на погибель - давал волю страстям.

Когда же страсти оставляли Мелькора, в дело вступали другие, еще менее привлекательные стороны его характера: зависть, мелочная злоба и бешеная, всепоглощающая ревность к чужой власти, славе и преуспеванию. Себя Мелькор считал несправедливо обделенным удачей - хотя на самом деле удача служила ему на удивление долго и преданно - и, естественно, неоцененным и обиженным друзьями и собратьями, которых он возненавидел и которым считал себя вправе мстить

Страсти и раздирали Мелькора в этой ужасной, непереносимой для его гордости и самомнения ситуации. Отрываясь от многотрудных хлопот, Саурон видел, что патрон начинает походить на перегретый котел, над которым дребезжит горячим стеклом зашкаливший манометр. Чуя недоброе, встревоженный чародей заводил душеспасительные беседы.

- Повелитель, мне не нравятся твои настроения. Наш час придет, но пока что нам следует сидеть тише воды, ниже травы. Прости за банальность, но у цивилизации валаров за спиной тысячи лет развития, громадная мощь и немереные резервы, а мы только-только утвердились на крохотном клочке земли. Нагрянут наши родственнички сейчас - и нас хватит хорошо, если на семь с половиной минут боя. Наше дело правое, но впереди еще долгий путь, мы едва начали, время работает на нас...

Но, терзаемый уязвленным самолюбием, Мелькор сгорал от желания любым способом поднять обрушенный имидж, и был глух к голосу разума.

Самого Саурона нынешняя ситуация более чем устраивала. Вырвавшись из ежовых рукавиц мрачного и нетерпимого к чужим замыслам ортодокса Ауле, окунувшись в атмосферу и пропитавшись идеями научного сообщества многих миров, где его выслушивали и разговаривали на равных, оказавшись в курсе современных достижений, он, наконец, получил свободу - возможность в собственной лаборатории осуществлять то, что пришло и еще придет в голову. Это же просто упоение - быть самому себе хозяином, и спокойно строить планы на будущее - а планы у Саурона были великие.

Еще ему нравилась природа северного Эриадора - после оранжерейно-безлико-однообразного климата Амана смена времен года почему-то пришлась Саурону очень по душе. Он любил зиму с ее роскошными снежными коврами в полях, лесах горах, с гренадерскими шапками на пнях и скалах, любил жар натопленной печи и черно-белый рисунок чащоб. Любил бурные вёсны с ледяной пальбой на реках, любил скромное обаяние короткого лета, но более всего - пышные погребальные наряды осени. Словом, Саурон стал настоящим поклонником Средиземья.

* * *

Прежде чем переходить к дальнейшим событиям, придется сделать очередное отступление и, как всегда, прояснить некоторые вопросы. Как в любой летописи или предании, в саге о валарах и эльдарах присутствуют туманные, неясно пересказанные места, требующие дополнительного истолкования. В первую очередь это, естественно, пробелы - скажем, какой-то эпизод или история персонажа вдруг обрывается и, как выразился принц Гамлет - "дальше - тишина", или же наоборот, некие обстоятельства неожиданно, без малейших предисловий, возникают словно бы из ниоткуда.

Кроме того, встречается достаточно фрагментов, редакторски выправленных, но откровенно тёмных по смыслу, об истинной подоплеке которых можно только гадать, или же истинное значение которых было некогда утрачено, затем превратно домыслено и вписано задним числом.

Однако есть уж и вовсе удивительная категория позднейших вставок, вписанных неведомо кем, которые вызывали недоумение даже у самих героев нашей эпопеи. В первую очередь, это, безусловно, падение Нуменора. Уже за временными границами нашего повествования, будучи в дальних странах, из случайно попавшей в руки книги, Саурон в полном недоумении узнал, что, оказывается, в какие-то смутные времена, он сначала погубил, а потом и утопил таинственный волшебный остров с волшебным королевством. Мифический злодей откровенно растерялся и вслух задал вопрос, предвосхитивший крылатую фразу классиков:

- А эта бредятина откуда?

Нечего и говорить, что, несмотря на все недостатки характера, Саурон никаких островных государств на дно морское не отправлял, и таких имен, как Менельтарма и Ар-Фаразон, отродясь не слыхал.

Очень похожая ситуация и в истории с Сильмарилами. Изрядно покопавшись в памяти, Саурон припомнил, что да, из последнего набега на Валинор Моргот действительно принес какие-то аккумуляторы. Но прихватил он много чего, подобно грабителю-кочевнику

основательно почистив валарские склады, и на такую мелочь внимания не обратили. Само же предположение, будто бесноватый Феанор, скандалист и демагог, вдруг оказался чудесным мастером, создавшим бриллианты неисчислимых фантастических свойств, ничего, кроме смеха, не вызывает. Единственное искусство, которым, по мнению Саурона, владел Феанор - это вводить себя в состояние истерики и драть глотку на разного рода сомнительных сборищах. Самое же главное - для бесконечных войн, разорения и уничтожения собственной культуры, убийств соседей и родственников, ни в какой поддержке мистических алмазов эльфы не нуждались - с этим нолдоры успешно справлялись своими силами.

* * *

Итак. Произошло то, чего так боялся Саурон. Во время Праздника Сбора плодов в Амане (предание долго и невразумительно объясняет, откуда в краю, где нет ни зимы, ни лета, и никаких плодов никто не собирает, взялся такой праздник), когда валары в компании избранных эльфов, по обыкновению, пели и плясали на лужайках Таникветиль перед престолом Манвэ (интересно, а ему самому не хотелось спуститься и поплясать вместе со всеми?), в Валинор, более не в силах сдерживаться, нагрянул Моргот вместе со своей давней подружкой - кошмарным чудищем Унголиантой. Озлобленная парочка поднялась на холм Эзеллохар, проникла в брошенное без надзора и охраны святилище, и там Унголианта высосала жизнь из священных дерев, а потом еще и запила водой из ритуальных прудов. Моргот обчистил кладовые, мимоходом пригвоздив к воротам запротестовавшего было короля Финвэ, затем напарники развернулись и помчались обратно на восток.