В мастерской, устроенной в нашем доме на Хенли-стрит, я выкраиваю перчатки и треугольные вставки для подмышек. А потом разношу соседям их заказы. Когда мне протягивают полпенни чаевых, я благодарю скупой улыбкой.

Я знаю, как отличить добротную кожу козлёнка, телёнка или оленёнка – она белая и нежная, и такие перчатки подходят для женских ручек. Кожа собак дешевле и годится только для деревенщины.

Вот чем я вынужден заниматься в шестнадцать лет. У меня уже пробивается щетина, школьная наука осталась позади, но денег, чтобы поступить в Оксфорд и выучиться в университете, нам взять негде. А ведь именно образование отличает джентльмена от крестьянина.

Отец потерял накопленное состояние и лишился всех должностей. У нас уже не будет герба. И мне никогда не стать дворянином.

Один из моих бывших школьных учителей, узнав, что на досуге я пишу стихи, попросил:

– А ты не сочинишь пару строк, чтобы отнести их потом моей возлюбленной вместе вот с этими перчатками?

– Почему бы и нет? – ответил я.

На куске пергамента я вывожу слова: «Подарок лучший – то, в чём есть потребность». А потом увлекаюсь и приписываю: «О, если бы я был твоей перчаткой, чтобы коснуться мне твоей щеки!» И подписываюсь фамилией учителя.

Передавая девушке свёрток, я отдельно указываю ей на записку. И пока она читает, заливаюсь краской от смущения. Камзол на мне новёхонький, а вот штаны с буфами ношеные, хотя и выглядят прилично.

Она даёт мне пенни на чай.

На обратном пути меня распирает от радости: стихи ей понравились!

Если я стану поэтом, то помогу отцу вернуть утраченное положение в обществе. Поэта все уважают. Да, я человек амбициозный. Без амбиций далеко не уедешь.

Но молодость берёт своё. Я болтаю без умолку, бросаю вокруг томные взоры и влюбляюсь едва ли не каждый день. Есть одна прекрасная девушка с золотыми волосами, которой я хочу преподнести пару изящных лайковых перчаток, сопроводив их стихами: «Луна-завистница больна от огорченья, что ты её прекраснее. Ты – солнце».

Девушку зовут Энн Хатауэй, и на празднике середины лета мы танцуем с ней вокруг майского шеста. Потом сооружаем шалаш из веток, украшаем его цветами и остаемся в нём на ночь. Наша любовь – навсегда.

И вот в восемнадцать лет я женюсь и становлюсь отцом крошки Сюзанны. В суете между кормлениями и утешением плачущей дочери времени на поэзию почти не остаётся. Потом рождаются близнецы Хемнет и Джудит. «Прощайте, мечты о славе!» – думаю я.

Однако в нашем доме на Хенли-стрит всегда можно улучить минутку для лицедейства. Может быть, близкие мне льстят, но они клянутся, что я хороший актёр. Ну а я готов отдавать театру все силы. Актёр должен уметь всё. Наш сосед Джордж Тиберн учит меня играть на лютне, и у меня уже неплохо выходит. С Энн и детьми я упражняюсь в танце. Или сражаюсь с кухонным очагом, вооружившись поварёшкой, словно шпагой. И когда я протыкаю очагу брюхо, крошка Сюзанна хлопает в ладоши. «Ему конец!» – кричит она.

Одеваюсь я очень тщательно: костюмы у меня хоть и не новые, но затейливые. Да и бархатные вещи тоже есть. Обращаясь к своей тени, я учусь произносить возвышенные речи и оттачиваю галантные движения. Я уже умею отвешивать поклоны, достойные самой королевы.

И не устану благодарить природу, одарившую меня гибким телом и быстрым умом. Этот быстрый ум, как и раньше, заставляет меня охотиться за словами, а они кружатся, пляшут и норовят ускользнуть. Но однажды именно слова решат мою судьбу.

В Стратфорд приезжает театральная труппа «Слуги королевы Елизаветы». Нас больше не приглашают на спектакли, отец занимает слишком низкое положение. Но когда актёры показывают «Семь смертных грехов» в трактире «Лебедь», я прихожу посмотреть. Представление дают во дворе, на сооружённых наскоро подмостках. Стоя в толпе среди крестьян и ремесленников, я слышу, как они щёлкают зубами орехи, как отпускают сальные шуточки, когда парень, играющий девушку, валится на спину, задрав ноги.

Завтра наступает середина лета. Ещё одно лето в Стратфорде. Сколько их уже было?..

Если бы я стал актёром и играл в театре, я оправдал бы надежды, которые возлагали на меня отец и мать.

Между тем гастролёры загружают в повозку реквизит: костюмы, трон, голову льва, зеркало в позолоченной раме. Краем уха ловлю их разговор. В труппе не хватает актёра: некем заменить Уильяма Нелла, которого коллега отправил на тот свет в драке в деревне Тейм.

В голове проносится мысль: «Это мой шанс!»

В стороне от суеты прохлаждается шут Дик Тарлтон – отдыхает, напрыгавшись на сцене. Я бросаюсь к нему.

– Вы можете выслушать меня?

Тарлтон поднимает глаза – у него грустный взгляд паяца.

– Возьмите меня в театр! – набравшись смелости, прошу я.

– Гм-м, а ты не староват, чтобы учиться актёрскому ремеслу?

Он прав, мне уже двадцать три года. У меня есть жена и трое маленьких детей. Обычно актёры приходят в театр ещё юношами и начинают с женских ролей.

– Я быстро учусь.

– М-м-м, а записать роль сумеешь?

– О да! Я и стихи пишу… Хотите, почитаю? У меня есть с собой стихотворение про Венеру и Адониса, пока только начало. Но, по-моему, выходит неплохо.

Он качает головой – нет, поэзия его не интересует.

– Умеешь быстро переписывать?

– Моё перо бежит по бумаге быстрее мысли!

– А шпагой владеешь?

Я вспоминаю поварёшку.

– Лучше всех! – уверяю я и делаю вид, что протыкаю шпагой воздух.

Он заливается звонким смехом, и его колокольчики тут же оживают.

– М-м-м, а ты мне нравишься, голубчик! Ну-ка, продекламируй что-нибудь.

Я с выражением читаю стихи собственного сочинения: «Свет – разве свет, коль Сильвии не вижу? И радость – радость ли, коль Сильвии здесь нет?»

Кажется, я переборщил с эмоциями… Но колокольчики снова отвечают весёлым перезвоном.

– Так и быть, возьму тебя на испытательный срок!

– А вы куда едете, в Лондон? – спрашиваю я. Только бы он не заметил, в какой восторг я прихожу от одного упоминания столицы!

– Да, но не сразу. Сначала наберёшься опыта в провинции. Это же не проблема?

– Конечно, нет! – я готов продать душу дьяволу, только чтобы играть на сцене.

– Тогда поторопись, мы отправляемся через час!

Я лечу домой и собираю в узелок свои скудные пожитки. Кое-какие вещи приходится попросить у отца.

– Актёр!.. Как же так? – сокрушается мать. – Разве это уважаемая профессия?

– Театр всегда будет нужен людям, – заверяю я, нежно обнимая и утешая её. Как же я люблю маму!

Жене я объясняю, что не могу упустить такой шанс. В Стратфорде у меня нет будущего. Я обещаю Энн высылать заработанные деньги, обещаю, что куплю нам хороший дом и ей больше не придётся жить под одной крышей с моими родителями и братьями.

Мы прощаемся и не можем сдержать слёз. Уходя, я оглядываюсь – но только один раз. Честолюбие подгоняет мои молодые мускулистые ноги вперёд – туда, где меня ждёт Лондон.

Прощай, Уилл-перчаточник.