И вот я набираюсь опыта в провинции.

Я ни на шаг не отхожу от Дика Тарлтона – мне так многому нужно у него научиться! В театре я чувствую себя ребёнком, а он уже столько лет на сцене. К тому же у него врождённый талант смешить: не успевает он состроить гримасу, как зрители хватаются за животы от хохота.

Он учит меня, как танцевать, даже когда сил уже не осталось, как быстро менять костюмы, ловко изображать драчуна или дуэлянта, ставить на место крикливых пьяных зрителей, сочинять слова на ходу, если вдруг забыл роль. Учусь я быстро, как и обещал.

Я даю Дику почитать кое-что из своих стихов.

– О, тут есть сто́ящие вещи, Уилл, – произносит он с самым серьёзным видом. – И стоить они могут… как пара домашних тапочек! – и заливается хохотом.

Посетив по пути Кентербери, город архиепископа, мы направляемся в Лондон и подъезжаем к нему с юга. Коллеги-актёры встают с повозок и на ходу бьют в барабаны и дудят в трубы – пусть все знают о нашем прибытии! Я остаюсь сидеть, зажатый между головой льва и большим зеркалом в позолоченной раме, с нетерпением ожидая первой встречи со столицей.

– Нет ничего лучше лондонского зловония, Уилл. Ах, как оно прочищает нос! – восклицает Дик.

Оседлав голову льва, шут дышит глубоко, полной грудью. А у меня уже щекочет в носу от запаха навоза и сточных канав. Бедный мой желудок, как бы его не вывернуло. Не может быть, чтобы так разило из Лондона!

От нетерпения я не могу усидеть на месте. Я увижу столицу – Вестминстер, где заседает парламент, и Уайтхолл, где живёт королева. При дворе столько возможностей для авантюристов, честолюбцев и поэтов! А во мне, кажется, живут все трое. Но, когда я делюсь этими мыслями с Диком, он начинает хохотать, как сумасшедший.

– А ещё Лондон всегда манил наивных простачков, Уилл. Понимаешь, о чём я?

Я не обижаюсь, шут – что с него взять? Я уверен, что далеко пойду.

А вот и Лондонский мост. При виде этих ворот в город я забываю даже о вони, шибающей в нос. Девятнадцать арок моста, его бесчисленные жилые дома и торговые лавки, громоздящиеся друг на друга, как башни, – от этого зрелища дух захватывает.

Под нами река – словно серебряный клинок. Я не могу оторвать глаз от лебедей, величественно скользящих между баржами и лодками.

– Эх, славные птички, жирные! – улыбается Дик, проследив за моим взглядом. – Вижу, тебе уже не терпится поймать одну и пустить в наваристое жаркое? Даже не вздумай, не то тебе прямая дорога в тюрьму! Лебеди – собственность королевы. Подушки и одеяла на королевском ложе набиты их нежными перьями.

Он становится серьёзным и качает головой.

– Не забывай, что нас, актёров, никто не защитит. Так что веди себя как подобает, юноша! – наставляет Тарлтон и вдруг закатывает глаза, как умеет только он. Его губы растягиваются в ухмылке. – Ах да, наш Уилл ведь и мухи не обидит. Добряк Уилл отдаст мухам обед, а сам останется голодным!

Я слушаю его вполуха и любуюсь сверкающей гладью реки.

– Темза – главная магистраль Лондона, – продолжает рассказывать Дик. – Видишь вон там дворцы знатных господ? Это Дарем-хаус, особняк сэра Уолтера Рэли. Он основал колонию Вирджиния в Новом Свете. А это Эксетер-хаус, здесь живёт граф Эссекс, нынешний фаворит королевы. Раньше такие особняки принадлежали мужским и женским монастырям, а потом Генрих VIII, отец нашей королевы, распустил монастыри и поселил в их бывших владениях своих прихвостней.

От деревянного пирса Эксетер-хауса отчаливает позолоченная лодка с носом в форме лебедя. На вёслах сидят гребцы в ливреях. Под балдахином можно заметить элегантную фигуру графа Эссекса.

– Он взял курс на Вестминстер. Может быть, там как раз заседает парламент. А вот если бы его повезли в другую сторону, вверх по течению… – шут горестно вздыхает. – Тогда ему не позавидуешь. Там находится Тауэр, где томятся в застенках враги королевы!

Я бросаю взгляд направо, на хорошо различимый чёрный силуэт башни, и тут же отвожу глаза. Ни ногой в это место, где мучают людей!

Я рассматриваю торговые корабли, паромы и снующие туда-сюда маленькие лодочки, на которых простой люд добирается по своим делам. Мне кажется, что я такой же ловкий и шустрый, как эти лодочки. Мне нужно всё и сразу.

Миновав мост, мы оказываемся возле высокой стены. Дик поясняет, указывая на неё:

– За этими стенами живёт бо́льшая часть лондонцев. Но нам не разрешают выступать внутри. Эти напыщенные индюки из городского совета нас ненавидят: мы, видите ли, разносим болезни и опасные идеи, а заодно и подстрекаем к бунтам! Их возмущает, что мы, актёры, просто ломаем комедию, что наши выдуманные истории про любовь и приключения подают скверный пример. Ох, Уилл! Эти старые клячи боятся, как бы у людей в головах не завелась хотя бы крошечная идейка. Но мы всё равно пройдёмся по городу, и о приезде театра все узнают. Не позволим подрезать крылья нашей фантазии!

Спрыгнув с головы льва на землю, Тарлтон выпрямляется во весь свой маленький росточек – всего-то метр тридцать – и давай скакать, позвякивая шутовскими колокольчиками и выкрикивая:

– Эгей! К вам приехали «Слуги королевы Елизаветы»! Все, все, все! Не пропустите! Приходите непременно: сегодня вечером вас ждёт представление в театре «Роза»! «Семь смертных грехов»! Спешите видеть!

Я смеюсь и тоже начинаю размахивать руками, как Дик.

– «Слуги королевы Елизаветы» уже в Лондоне! Не пропустите! – надрываю я глотку.

И вот мы в самом сердце города, и я ощущаю невероятный прилив энергии. Жизнь вокруг бьёт ключом: торговцы наперебой предлагают товары, толкутся домохозяйки, снуют столяры, корабельные плотники, жестянщики, красильщики. Здесь все и всё в постоянном движении.

Стоит несмолкающий гомон: цокают копыта, грохочут колёса экипажей, кричат бродячие лоточники, бранятся подмастерья. И в этом людском море, среди неотёсанных мужланов, среди галдежа и смрадного дыхания, я чувствую себя счастливым. В таком городе легко затеряться и предаваться фантазиям. Если вы мечтаете сбежать от своего прошлого, забыть, кто вы, и стать кем-то другим, то это идеальное место.

– А что, здесь живут только молодые? – спрашиваю я Дика. – По-моему, я не видел никого старше тридцати.

– Ах, Уилл, в Лондоне долго не живут: то чума зверствует, то палачи! – поясняет шут и показывает на виселицу посреди площади. – Славная казнь – единственное зрелище, которое доставляет удовольствие отцам города. Ну и ещё хорошая порка, – добавляет он, кивая на позорный столб.

Это отвратительно. Меня сейчас стошнит. Я знаю, что люди любят глазеть, как казнят приговорённых, но сам не выношу насилия. Словно прочитав мои мысли, Дик начинает хохотать, а его колокольчики – позванивать.

– Это местечко как раз для тебя, Уилл-добряк!