3. Внушаемость

Внушаемость, хотя и никогда не подвергалась специальному криминологическому анализу, относится к числу тех внутренних обстоятельств, которые активно участвуют в детерминации преступного поведения. Ее криминогенную роль можно проследить при совершении самых разнообразных преступлений: хищений, краж, убийств, нанесении телесных повреждений, хулиганства, бродяжничества и т. д. Она наиболее очевидна в групповом преступном поведении, и можно утверждать, что внушаемость представляет собой одну из психологических основ такого поведения. Именно внушаемость способствует противоправным действиям несовершеннолетних, которые в большинстве случаев совершаются в группе. Этот фактор достаточно заметен и при совершении преступлений в одиночку, если человек действует под влиянием каких-то людей (о чем некоторые из них могут и не подозревать) либо идей и представлений, имеющих в его глазах значительную ценность. Внушаемость может выступать и в качестве барьера, существенно препятствующего реализации воспитательных, профилактических усилий, в том числе в деле исправления и перевоспитания осужденных. В этих ситуациях часто можно наблюдать, что подобные усилия блокируются воздействиями тех лиц, престиж и авторитет которых оцениваются как более предпочтительные.

Внушение представляет собой механизм психологического воздействия на личность, в результате которого субъект усваивает внешние для него побуждения, оценки, формы поведения. Очевидно, что внушение может явиться существенным фактором мотивации поведения, в том числе противоправного. Этому способствуют главные признаки состояния внушения, которыми считаются некритичность субъекта, невозможность произвольной коррекции внушенного содержания[129]. Внушение как особый психический процесс представляет интерес для различных разделов психологии: общей, социальной, медицинской. Тем не менее многие аспекты данного вопроса, особенно касающиеся патопсихологии, и тем более криминальной патопсихологии, остаются малоизученными.

Одним из дискуссионных вопросов является существование внушаемости как личностной черты. Большинство авторов связывают внушаемость с общей личностной и интеллектуальной незрелостью, отводя ей определенную функциональную роль в онтогенезе, как фактору первичных, еще не интериоризированных, интерпсихических отношений между людьми[130]. В клинических работах на основании наблюдения подражательных форм истерического поведения внушаемость единодушно относят к чертам истерической личности[131]. Внушаемость связывают также и с интеллектуальной недостаточностью, и с отрицательным отношением субъекта к себе, с неуверенностью в своих силах, низкой самооценкой, определяющими ориентацию в поведении на мнения других людей.

Существует точка зрения, согласно которой внушаемость является не устойчивой, а относительной чертой, проявляющейся только в соответствующих, различных для каждого индивида ситуационных условиях. На внушаемость субъекта влияет повышение значимости ситуации, при этом личностно-значимое чаще принимается на веру[132].

Изучение внушения и внушаемости как личностной или ситуативной черты привлекает внимание к одной из важных проблем криминальной патопсихологии, а именно к необходимости исследования особенностей общения лиц с психическими аномалиями между собой и с психически здоровыми людьми, различных форм суггестивных воздействий, которые при этом возникают. О необходимости применения социологических, социально-психологических методов к изучению пограничных состояний писал еще О. В. Кербиков[133]. Именно с их помощью можно в полной мере оценить роль внушения в формировании некоторых форм поведения, в том числе и противоправного у лиц с психическими нарушениями. Из этого следует, что продуктивным подходом к изучению проблемы внушения в криминальной патопсихологии будет не только решение вопроса о внушаемости как личностной или ситуативной черте, но и исследование группового взаимодействия при совершении преступных действий, поскольку внушение чаще всего возникает и проявляется в процессе непосредственного общения. Вместе с тем, как показывает отечественный и зарубежный исторический опыт, внушение и внушаемость по отношению к персонифицированным источникам, определенным идеям могут быть существенным фактором в поведении не только малых, но и больших групп, охватывать за редким исключением резистентных к внушению лиц, целые страны, побуждать огромные массы людей к совершению противоестественных и преступных действий.

Мотивы преступных действий лиц с психическими нарушениями, связанные с повышенной внушаемостью, делающие поведение объективно необоснованным, оторванным, по внешним оценкам, от реальных потребностей субъекта, установлены, по данным эмпирических исследований, у 7% психопатических личностей[134] и у 40,5% умственно отсталых с олигофренией в степени дебильности[135].

В качестве примера преступных действий, совершенных под влиянием внушения, приведем следующее наблюдение. Б., 29 лет, обвинялась в хищении денежных средств. С детства отличалась усидчивостью, прилежностью, исполнительностью. Окончила 8 классов и медицинское училище с отличием. В 23 года вышла замуж, от брака имеет двоих детей. Длительное время жила у родителей мужа, отношения с которыми были конфликтными. Сильно уставала, настроение было подавленным, часто плакала, была раздражительной, плохо спала, похудела. Устроилась работать кассиром в парикмахерскую, намеревалась в последующем работать по специальности. По дороге с работы к Б. на улице подошла женщина, которая сказала ей, что она «плохо выглядит», спросила, где и с кем она живет, где работает, обещала «гаданием» помочь ей. Следующую встречу она назначила в день получения Б. из банка крупной суммы денег. При этом присутствовали соучастницы, две другие женщины, «ассистирующие» лидеру, подтверждавшие ее «возможности». Через 10 дней Б., получив деньги из банка и отвезя их на работу, отправилась на встречу с этой женщиной. Узнав, что Б. пришла без денег, соучастницы стали требовать деньги, необходимые для «гадания», угрожали ей ухудшением состояния ее здоровья и отношений с мужем. Б. вернулась в бухгалтерию, взяла из сейфа деньги в сумме 10 415 руб. На улице в процессе «гадания» она отдала деньги одной из женщин, после чего все трое скрылись. Была привлечена к уголовной ответственности за хищение.

В период следствия обвиняла себя в случившемся, говорила, что «гадалка» так подействовала на нее своей внешностью и поведением, что она была готова выполнить любое ее приказание. При проведении комплексной судебной психолого-психиатрической экспертизы, назначенной с целью установления ее вменяемости, а также определения индивидуально-психологических особенностей личности, в частности внушаемости, и того, какое отражение они могли найти в ее поведении при совершении преступных действий, сообщила, что, когда «гадалка» подошла к ней на улице и с участливым лицом осведомилась о ее самочувствии, пообещав помочь, у нее не возникло сомнений в искренности слов «гадалки». В этот момент рядом оказалась женщина, которая была намерена принести «гадалке» за уже оказанную якобы ранее услугу значительную сумму денег. Была так «заворожена» словами «гадалки», что согласилась исполнить ее условия. Первые два дня после встречи самочувствие ее улучшилось, в последующие дни она с тревогой чего-то ждала, часто вспоминала о происшедшем с ней, охотно пошла на повторную встречу. При встрече ощущала некоторую тревогу, волнение, сказала «гадалке», что не может принести деньги, но та стала угрожать ей, что из-за этого ее ожидают несчаться. То же самое твердили и «ассистенты». Б. испугалась, пошла за деньгами и отдала их «гадалке». Затем по ее распоряжению закрыла глаза и стояла так три минуты. Открыв глаза и не увидев «гадалку», некоторое время считала, что так и должно быть, затем поняла, что ее обманули, у нее «внутри все оборвалось», она стала метаться по улице, искать «гадалку» и ее спутниц, но их уже нигде не было. Вернувшись на работу, сообщила о случившемся в милицию. Хорошо помнит все детали событий того периода, свои действия и ощущения.

Суждения Б. во многом примитивны. Наивна, доверчива, суеверна, верит во все «истории» и сплетни, которые рассказывают на работе. Запас сведений мал, круг интересов беден, однако она достаточно хорошо ориентирована в вопросах практической жизни, понимает противоправный характер и тяжесть инкриминируемого ей деяния. Озабочена своей дальнейшей судьбой, тяжело переживает случившееся, винит себя в излишней доверчивости, раскаивается в совершенном. При исследовании интеллекта в тесте Равена правильно выполнила за 20 минут 30 заданий из 60. Уровень интеллекта невысок (нижняя граница нормы), однако выраженных интеллектуальных расстройств не обнаружено. Справляется с мыслительными операциями сравнения, обобщения, установления причинно-следственных связей. По данным теста ММИЛ, настроение снижено, высокий уровень тревоги, отгорожена, замкнута, чувствительна, ранима. По сравнению со средней линией профиля (70Т) очень низкие (40Т) показатели по 5-й шкале (идентификация с женской социальной ролью), свидетельствующие о стремлении к защищенности, опеке, подчинению. Себя характеризует «очень податливой, мечтательной, уступчивой». Самооценка, уровень притязаний снижены. Решения в семейных проблемах всегда принимает муж, так как «он чаще всего оказывается прав».

В тесте Роршаха отчетливые показатели тревоги, сниженного настроения, невысокого интеллектуального уровня. По суммарным данным личностных методик, у Б. выявляются признаки эмоциональной неустойчивости, повышенная тревожность, низкая самооценка, трудность принятия самостоятельных решений, невысокий интеллектуальный уровень, недостаточность прогнозирования возможных последствий своих действий, особенно в стрессовых ситуациях, внушаемость, пассивная подчиняемость субъективно авторитетным лицам. Перечисленные признаки складываются в патопсихологический синдром, в который наряду с указанными патохарактерологическими чертами входят и нормально психологическая доверчивость, и мягкость, и гиперсоциальные установки личности. Криминогенность синдрома связана с рядом признаков, ведущим из которых является внушаемость. Экспертная комиссия пришла к заключению, что Б. психическим заболеванием не страдает. В период правонарушения она не обнаруживала признаков и какого-либо временного болезненного расстройства психической деятельности, могла отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. По судебно-психиатрической оценке, Б. вменяема относительно содеянного. На основании вышеизложенного с этим нельзя не согласиться. Медицинских предпосылок невменяемости в этом случае не имеется. Вместе с тем выявленные при исследовании патохарактерологические особенности личности Б., и прежде всего внушаемость, нашли отражение в ее поведении при совершении преступления, в процессе формирования суггестивного (внушенного) мотива противоправных действий. Свойственные ей особенности личности, психическое состояние, в котором Б. находилась при совершении преступления, ограничивали ее способность предвидеть возможные последствия своих действий и оказывать активное сопротивление внушающему воздействию со стороны соучастников. По-видимому, это один из вариантов психических аномалий, одна из ситуаций, к которым применимо понятие ограниченной вменяемости[136].

Преступления, совершенные под влиянием внушаемости и внушения, обнаруживались не только в групповых преступлениях, но и в противоправных действиях лиц с психическими нарушениями, совершенных в одиночку, по тем же механизмам суггестивного воздействия субъективно авторитетных образцов поведения, литературных или киногероев и других персонифицированных и неперсонифицированных источников. В отдельных случаях внушаемость лиц с психическими аномалиями носила настолько тотальный характер, что весь жизненный путь субъекта представлял собой цепь различных отождествлений и имитаций. Так, Д., 36 лет, с диагнозом «психопатия истеро-возбудимого круга», в 17-летнем возрасте, посмотрев фильм «Жестокость», в котором герой покончил с собой, решил тоже застрелиться. Со слезами на глазах написал прощальные письма друзьям, думал о том, как его будут жалеть, плакать о нем. Выстрелил из самодельного пистолета себе в висок, но остался жив. К психопатическим расстройствам у него присоединились последствия перенесенной черепно-мозговой травмы. Неоднократно привлекался к уголовной ответственности за различные преступления. Отбыв последний срок наказания, работал киномехаником, женился. Отношения с женой были хорошими. Однажды услышал рассказ о том, будто сосед по дому живет со своей сестрой. Был расстроен, так как решил, что и его жена может сожительствовать со своим братом. Нанес ей в связи с этим ножевое ранение. И в этом случае внушаемость была одним из основных признаков, определившим криминогенность патопсихологического синдрома.

Повышенная внушаемость лиц с психическими нарушениями, чаще всего умственно отсталых, деградированных алкоголиков, истерических, неустойчивых и безвольных психопатов, сознательно используется лидерами преступных групп, отводящих этим лицам роль наиболее уязвимых исполнителей, бесправных помощников, а то и заведомых «козлов отпущения», на которых в случае разоблачения пытаются свалить основную вину. Наиболее криминогенными в этом плане являются сочетания внушаемости и трудности осмысления событий, неспособности к прогнозированию возможных последствий своих действий; внушаемости и демонстративности, стремления произвести впечатление на окружающих; внушаемости и отсутствия каких-либо самостоятельных нравственных ориентиров; внушаемости и агрессивности.

Повышенная внушаемость умственно отсталых используется не только преступниками, но и в ряде случаев, к сожалению, органами следствия. Зарегистрирован ряд уголовных дел, возбужденных, как правило, в связи с особо тяжкими преступлениями, чаще всего убийствами, сопряженными с изнасилованиями, совершенными в условиях неочевидности и трудных для расследования, где в качестве обвиняемых привлекались олигофрены, дававшие в процессе следствия признательные показания, подробно рассказывающие о содеянном, показывающие место и орудия преступления. На более поздних этапах следствия либо в судебном заседании выяснялась непричастность этих лиц к содеянному. Приведем одно из таких наблюдений.

Так, В., 26 лет, с диагнозом «олигофрения», обвинялся в изнасиловании и убийстве гр-ки А. В раннем детстве развивался с задержкой. Говорить начал в 5 лет. Рос болезненным, физически слабым ребенком, по характеру формировался малообщительным, обидчивым. Школу начал посещать своевременно, но школьный материал не усваивал, на уроках был неусидчивым, невнимательным. Дублировал 1 класс. По заключению медико-педагогической комиссии в 10-летнем возрасте с диагнозом «олигофрения в степени выраженной дебильности» был переведен для дальнейшего обучения во вспомогательную школу-интернат. К окончанию 8 класса считал только в пределах 100. Хорошо запоминал и правильно пересказывал содержание прочитанного учителями текста, но сам читать не любил, читал плохо, по слогам. Правильно без ошибок переписывал тексты, но писать под диктовку не мог. По характеру замкнутый, стремился к уединению. Трудовые навыки были развиты слабо, простейшие операции мог выполнить только под контролем взрослых. В работе и учебе медлительный, делал все без желания. По окончании 8 классов работал в совхозе вместе с матерью разнорабочим, а затем скотником. Работал всегда под присмотром матери, она же получала за него заработную плату.

Соседями и родственниками характеризовался добрым, отзывчивым, безотказным, безвредным, общительным, не злопамятным, но легко обидчивым. В ответ на обиду мог легко вспылить, становился злым, агрессивным, мог бросить в обидчика всем, что попадало ему под руку. Свидетели отмечают его повышенную внушаемость, считают, что его «можно было подбить на любое дело, если подойти к нему правильно, по-доброму». При приказах, сделанных в грубой форме, раздражался, отказывался работать. В разговорах с товарищами мог прихвастнуть, но быстро сознавался во лжи. Алкогольные напитки употреблял редко, после употребления спиртного не буянил, сразу шел домой спать. Очень любил маленьких детей, мог подолгу возиться с ними на улице. В августе 1977 г. (за 9 лет до настоящих событий) несовершеннолетний А. (брат будущей потерпевшей) совершил неосторожное убийство младшей сестры В., последний переживал гибель сестры, плакал. Несмотря на это, продолжал общаться с семьей А., при встречах с ними здоровался. Каких-либо обид либо угроз в их адрес никогда и никому не высказывал.

25 октября 1985 г. около деревни, в которой проживал В., было совершено изнасилование и убийство гр-ки А. Во время следствия проверялись различные версии по установлению лица, совершившего преступление. Состоялись и беседы с В., однако он конкретно ничего не пояснил. Поскольку В. в убийстве А. не подозревался, проверка его показаний не проводилась. 13 марта 1986 г. В. был вызван на допрос, где его спросили о гибели его сестры в 1977 г. В. сразу же замкнулся, стал плакать, односложно отвечал на вопросы. Ему был задан вопрос, не послужило ли это причиной убийства А. В. долгое время не отвечал, затем дал признательные показания, ссылаясь, что убил ее из-за мести семье А. В. был задержан в качестве подозреваемого. На следующий день при проверке его показаний на месте происшествия В. точно показал место утопления трупа и дал пояснения по обстоятельствам убийства. В дальнейшем он давал более подробные показания, однако в его поведении замечались странности, во время допроса не к месту шутил, пел песни, вел себя развязно, кривлялся, давал искаженные показания, угрожал убийством другим родственникам А. В последующем В. в течение одного и того же допроса то признавался в убийстве, то отрицал свою вину. Затем вновь стал давать показания по обстоятельствам убийства. При выезде на место происшествия тщательно искал пальто и сумку потерпевшей, которые он якобы спрятал в кустах, искал нож в яме с водой. После того как эти предметы не были найдены, заявил, что будет отрицать свою вину, так как у следствия мало доказательств.

Давая показания об убийстве А., он описывал разные ножи, указывал на разные места, где в настоящее время находится нож, откуда брал камень для утопления трупа. Ряд показаний В. подтвержаются материалами дела. Мать В. считает, что подробности повреждений у А. ее сын мог узнать со слов односельчан, так как после обнаружения трупа в деревне «было мною разговоров». В связи с умственной отсталостью В. у следствия возникли сомнения в правдивости его признательных показаний, и он был направлен на судебную комплексную психолого-психиатрическую экспертизу.

При обследовании речь нечеткая, косноязычная, в основном отвечает на вопросы, самостоятельно беседу не поддерживает. Ответы его противоречивы, во многом зависят от характера вопроса. Во время беседы постоянно неадекватно улыбается, потягивается, при расспросах легко приходит в замешательство, часто не по существу отвечает на вопросы, с упорством отстаивает противоположное тому, о чем совсем недавно говорил. Психически больным себя не считает, высказывает недовольство тем, что его не призвали в армию, говорит, что хотел бы служить в танковых войсках. Категорически отрицает причастность к убийству А. Поясняет, что относился к погибшей хорошо, сожалел, когда узнал о ее гибели, был на похоронах, помогал нести гроб. Слышал много разных слухов о том, что с ней случилось. Заявляет, что на допросе 13 марта 1986 г. говорил неправду, признаваясь в убийстве. Не мог вспомнить, где находился в период времени, относящийся к убийству, поэтому указывал на разные места. Признательные показания объясняет и тем, что «интересно было попасть в тюрьму». При выезде на место происшествия пытался найти нож, сумочку, пальто потерпевшей, чтобы помочь следствию найти настоящего убийцу. Утверждает, что не помнит подробностей своих признательных показаний, «повторял слухи». Себя считает невиновным, благодушно улыбаясь, повторяет: «Суд разберется».

В отделении подчинялся режиму содержания, однако был внушаем, легко попадал под влияние других подэкспертных, нарушавших требования персонала. Речь изобилует штампами, заученными фразами. Ориентация в практической жизни ограничена сугубо бытовыми вопросами. Критическая оценка своих поступков, высказываний, сложившейся ситуации явно снижена. При экспериментально-психологическом исследовании выявлена выраженная интеллектуальная несостоятельность (неспособность к абстрагированию, установлению причинно-следственных связей) при хорошей механической памяти. Установлено сочетание повышенной внушаемости с упрямством и пассивной подчиняемостью. Комиссия пришла к заключению, что у В. имеются признаки олигофрении в степени выраженной дебильности. Учитывая особенности его психической деятельности (повышенную внушаемость, склонность к вымыслам, подчиняемость), В. не мог правильно воспринимать обстоятельства, имеющие значение для дела, и давать о них правильные показания, не исключена возможность самооговора.

Уголовное дело в отношении В. было прекращено из-за отсутствия доказательств. Данные им признательные показания были получены без применения следствием недозволенных средств, если не относить к ним использование беспомощного состояния больного олигофренией, связанного с его умственной отсталостью и повышенной внушаемостью.

В другом случае признание в изнасиловании и убийстве у больного олигофренией было получено в обмен на обещание «поехать в Москву и службу в армии на генеральской должности». При этом обвиняемый при психологическом обследовании радостно утверждал, что «конечно же, справится с этой работой». В нашу задачу не входило изучение вопроса, сколько уголовных дел такого рода прошли все этапы следствия и суда, закончились обвинительным приговором.

Единственной гарантией, страхующей в этих случаях от ошибок и злоупотреблений, может быть участие адвоката на начальных этапах следствия и проведение тогда же комплексных психолого-психиатрических экспертиз. Без соблюдения этих условий суды не должны принимать во внимание признательные показания лиц с психическими нарушениями. Повышенная внушаемость этих лиц, как ни одно другое нарушение или свойство личности, ограничивает их способность и право на осуществление самостоятельной защиты, препятствует выяснению истины по делу.

Внушаемость как личностная черта может претерпевать при особых обстоятельствах удивительные превращения. В зависимости от структуры психической аномалии, от особенностей интрапсихической переработки переживаний внушаемость психопатических и акцентуированных личностей, лиц с психопатоподобными расстройствами способствует возникновению не только описанных выше суггестивных форм поведения: пассивной подчиняемости, имитации, конформности, но и появлению совершенно противоположных психических и психопатологических новообразований: стойких, некорригируемых идей и представлений. В этих случаях на основе внушаемости возникают психические структуры, отличающиеся повышенной резистентностью, не поддающиеся какой-либо внешней коррекции.

На парадоксальную связь внушаемости и паранойи обратил внимание Е. Блейлер[137]. В ряде работ изучались механизмы психогенной индукции, взаимодействия, ведущего к переносу некорригируемых идей и представлений. При этом определенное значение придавалось личностным особенностям как индуктора, так и индуцируемого лица: стеничности, настойчивости, интеллектуальному превосходству у первого и эмоциональной неустойчивости, эгоцентричности, внушаемости у второго[138]. Парадоксальное сочетание внушаемости и упрямства обнаружено у психопатических личностей различных клинических форм, в структуре которых имеются признаки инфантилизма[139]. Даже паранойяльные психопаты с их большой эффективностью, охваченностью, способностью «заражать» окружающих своими идеями и подчинять их своему влиянию при определенных обстоятельствах могут обнаруживать повышенную внушаемость[140].

Несмотря на установление связи между внушаемостью и возникновением стойких сверхценных или бредовых идей в клинических наблюдениях, психологические механизмы этой трансформации остаются неизученными. Каким образом недостаточная резистентность к внешним воздействиям преобразуется в непроницаемую для внешних влияний, некорригируемую систему взглядов и убеждений? Эта проблема не только криминальной патопсихологии, очевидно, она имеет и общее значение.

Ответ на этот вопрос, как нам кажется, был получен при клинико-психолого-криминологическом изучении группы лиц, участвовавших в организации и работе религиозной секты «пятидесятников», среди которых были психически здоровые лица, душевнобольные, психопатические и акцентуированные личности, больные алкоголизмом в состоянии стойкой и длительной ремиссии. К уголовной ответственности были привлечены руководители секты К. и Ц. (оба психически здоровы). В процессе предварительного следствия и судебного разбирательства дела возникла необходимость в проведении членам секты (потерпевшим и свидетелям по делу) судебной комплексной психолого-психиатрической экспертизы с целью установления у них расстройств психической деятельности и возможной связи их возникновения с пребыванием в секте и исполнением практикуемых в ней экстатических обрядов, а также установления характерологических и патохарактерологических особенностей личности этих лиц, возможной их трансформации, связанной с пребыванием в секте, установления психологических мотивов вступления в секту и пребывания в ней.

При исследовании характерологических особенностей, мотивационной сферы психопатических и акцентуированных личностей было обнаружено, что всех их отличает сходная личностная динамика, связанная с появлением нового ведущего мотива (участие в жизни религиозной секты) и заключающаяся в изменении ценностных ориентаций, иерархии мотивов, особой трансформации, имевшейся у них ранее внушаемости.

Новый период жизни у обследованных нами лиц с психическими аномалиями, связанный с их пребыванием в секте, характеризуется сужением и обеднением круга интересов по сравнению с более ранними этапами, избирательностью и ограничением контактов и социальных связей по признаку единомыслия, появлением несвойственных им ранее ригидности, стойких, некорригируемых, трафаретных, некритично воспринятых в готовых формах концепций и суждений.

Приведем соответствующие наблюдения. Р., 47 лет, свидетель по делу. Наследственность психическими заболеваниями не отягощена. На втором году жизни перенес полиомиелит, после которого сохранйлось укорочение одной ноги с нарушением походки. В связи с Великой Отечественной войной в школе начал учиться только с 11 лет, проявлял средние способности. Закончил 4 класса, после чего продолжал учиться в школе рабочей молодежи, где получил неполное среднее образование. Был активным, общительным, стремился всегда быть в центре внимания. Любил поразить окружающих своей эрудицией. Для этого специально вычитывал из книг и журналов малоизвестные сведения и во время занятий в классе старался блеснуть своими познаниями, задавая учителю «каверзные» вопросы. Отличался повышенной впечатлительностью, склонностью к ярким образным представлениям, умел увлечь окружающих своими рассказами, изображая все «в лицах». Тяжело переживал свою хромоту, старался компенсировать физическую неполноценность развитием своих интеллектуальных способностей. В 16-летнем возрасте был признан в связи с хромотой инвалидом 3-й группы, что расценил как свидетельство «неполноценности» и болезненно переживал. Стал часто употреблять спиртные напитки, вступать в случайные половые связи, играть в азартные карточные игры и на бегах, проигрывал большие суммы денег. В этот период забывал о своем физическом дефекте, «чувствовал себя героем». В дальнейшем злоупотребление алкоголем приняло систематический характер, стал допускать прогулы на работе. Был период, когда длительное время не работал. К моменту обследования работал электросварщиком на заводе. Женат вторым браком, имеет от этого брака двоих детей, отношения с женой хорошие.

С 29-летнего возраста состоит в секте пятидесятников «христиан евангельской веры». Со времени вступления в секту прекратил употреблять спиртные напитки, бросил курить. Свободное от работы время проводит в семье, посещает собрания секты, общается с единоверцами. При обследовании вначале беседует неохотно, на вопросы отвечает односложно, однако увлекается своим рассказом, становится оживленным, многословным, говорит с речевым напором, не позволяя себя перебить. Речь изобилует выспренными выражениями, которые часто употребляет не к месту. О себе говорит с переоценкой, заявляет, что ему «не было равных» в знании литературы, спортивных новостей, в организации досуга. Однако при уточняющих вопросах выясняется, что с момента вступления в секту он прочел всего одну художественную книгу, кино, театры, концерты не посещает. Запас общеобразовательных сведений у него беден. Обнаруживая свою неосведомленность в некоторых общеизвестных вопросах, Р. не смущается, с многозначительностью и пафосом, поучительным тоном рассуждает на банальные темы. Не скрывает самодовольства в связи с проявленным к нему вниманием присутствующих и предоставленной ему возможностью высказаться, особенно когда беседа переходит на религиозную тему.

Свой приход в общину объясняет тем, что «встретил очень хорошего и правильного человека», захотел быть таким же, как он. Поверил, когда тот сказал, что все его «достоинства» объясняются тем, что он «верующий», и пришел вместе с ним в общину. Утверждает, что «поверив в Бога», он стал совсем другим человеком: «Бросил пить, играть в карты, перестал прогуливать работу, сделался хорошим семьянином, стал общаться в основном с „братьями по духу“ и жить как „предписано верующему“». Высказывания Р. перемежаются с цитатами из Евангелия, временами речь приобретает характер монолога. При этом дает понять, что он относится к «избранникам божьим». Благодаря силе его веры он обладает особыми, не свойственными большинству верующих способностями. Рассказывает, что во время молитвы он слышит «голос божий», который подсказывает ему ответы на все его вопросы, предостерегает от неверных шагов. Приводит пример, как однажды при посадке в автобус он услышал его голос: «Не ходи!», а потом узнал, что автобус перевернулся.

С гордостью говорит о том, что он обладает даром «иноговорения». Во время молитвы ощущает особый подъем, чувствует приятный запах, «божье воздыхание», «любовь огромную ко всем». В этот момент за него начинает говорить кто-то другой. Голос особый, нежный, без упреков и укоров. Содержание передать не может, так как для этого нужен особый дар «толкования». Сообщает, что однажды во время молитвы вдруг увидел «свет, превосходящий солнце», почувствовал на голове «тяжесть возложенных рук», потом увидел пламя от своих рук, тело его поднялось над землей и некоторое время плавало в воздухе. На эту тему может говорить долго, с удовольствием, подчеркивая свою исключительность. Утверждает, что вера в Бога «спасла» его, оградила от пьянства. При исследовании личности обнаруживает невысокий интеллектуальный уровень (в тесте Равена справился лишь с 19 заданиями из 60) в сочетании с переоценкой своих возможностей, самодовольство, склонность к рисовке и позерству, стремление к самоутверждению, желание быть в центре внимания окружающих, избирательную внушаемость. Сопоставление анамнестических сведений и настоящего состояния позволяет установить трансформацию личностных черт с перестройкой ценностных ориентаций, сужением и обеднением интересов до монотематических, избирательностью и ограничением круга контактов и социальных связей, появление новых для Р. оценочных критериев в интерпретации субъективных переживаний и происходящих событий, появление несвойственных ему ранее ригидности, стойких трафаретных, воспринятых в готовой форме, некорригируемых суждений при снижении способности к собственным умозаключениям, изменения поведения с появлением монотонной и узконаправленной активности.

Экспертная комиссия пришла к заключению, что Р. психическим заболеванием не страдает, а является психопатической личностью. Анализ динамики психического состояния Р. показал, что к моменту обследования у него наряду с заострением присущих ему психопатических особенностей личности наблюдается трансформация некоторых черт (в частности, неустойчивость и внушаемость трансформировались в сочетание избирательной внушаемости по отношению к узкому кругу лиц и идей и повышенной толерантности к обширному кругу внешних стимулов, потерявших для него свое значение), а также усложнение структуры психопатии за счет присоединения сверхценных идей религиозного содержания. Формирование и содержание указанных личностных новообразований связано с пребыванием Р. в секте.

Членами секты были люди с разным образованием, разной судьбой; мотивы, по которым эти лица вступили в нее, также были различны. Однако благоприятной почвой во всех случаях служило наличие заблокированных, значимых в период времени, предшествующий вступлению в секту, мотивов: коммуникативного самоутверждения, стремления быть в центре внимания окружающих и др.

Реальная или условная блокада значимых мотивов занимала определенное место в структуре личностной дисгармонии. Появление нового ведущего мотива (участие в жизни религиозной секты), воспринимаемого в качестве универсального способа разрешения актуальных жизненных трудностей, снимающего необходимость логического анализа, активных самостоятельных действий, полностью перестраивало прежнюю иерархию мотивов, приводило к определенной личностной трансформации.

Так, К., 31 года, сотрудница научно-исследовательского института, свидетель по тому же делу, в своих показаниях сообщила: «Как личность я была очень незащищенная, очень слабый тип, неуверенная в себе. Мне приходилось преодолевать большие трудности. Внутри всегда было желание считаться с интересами других людей, не попирать их, может быть, поэтому мне всегда было так сложно. Мне было 4 года, когда я впервые задумалась, что я умру. Как это может быть, я хочу жить, я не могу умереть. Что это за черта, через которую я должна перейти? Это очень взволновало меня. На уровне разума это не работает. Для меня это был вопрос жизни и смерти, слишком серьезная вещь. Религия для меня – это стремление жить честно. Это приятно каждому человеку считать себя порядочным. Я отгородилась от других людей, потому что очень боялась потерять то, что нашла. Избавилась от многих своих привычек, которые мне были приятны. Например, курила и мне это нравилось. И не пью совсем. Чтобы поступать по правде, нужно поступиться своими интересами. Обижают – хочется отомстить, отбирают – хочется вернуть. Мне всегда хотелось быть хорошо одетой, я раньше любила это. Но это не тот путь. Это мелко, но на каждом шагу приходится жертвовать своими интересами, чтобы поступать по правде. Это непросто. А критерий истины один – он в слове божьем».

Еще одна история прихода в секту Г., 60 лет, окончившей философский факультет МГУ, редакционного работника: «Человек в определенный период начинает понимать, что он грешник и нуждается в спасении. Почему я почувствовала себя грешником? Моя дочь перенесла менингит, умственная отсталость с детства, имбецильность. Сейчас ей 31 год. К кому бы я ни приходила, мне никто не мог сказать ничего утешительного. Я потеряла веру во врачей, надежду на исцеление никто не давал, а Бог дает. Самое главное, что Бог принес на землю, это спасение. В моей жизни ничего не изменилось, но появилась надежда, я думаю и прошу, я верю в это. Моя надежда приобрела почву. Встреча с Богом – встреча любви. Я чувствовала, что я виновата в болезни дочери, я считала, что это из-за того, что я делала аборты, считала, что дочь страдает по моей вине. Что изменилось в моей жизни? Да, раньше я много читала, следила за журналами „Новый мир“, „Иностранная литература“, поэзия, театр. Сейчас нет надобности. Что такое литература? Поиски истины. Когда у меня появился неисчерпаемый источник истины, когда я стала читать Слово, отпала необходимость в другом чтении. Нет нужды. Когда человек читает Слово, он входит в поток жизни, тут дается нечто такое, что не может дать ни одна книга».

Иллюзия универсального разрешения всех проблем в приведенных случаях повышает субъективную значимость нового ведущего мотива, приводя к концентрации вокруг него аффективности, построению ригидных, жестких концепций и суждений, снижению критичности. Внушаемость становится узкоизбирательной и проявляющейся только по отношению к лицам и источникам, связанным с ведущим мотивом.

Для проверки предположения об избирательной внушаемости у этих лиц на основе использования теста Роршаха был проведен специальный эксперимент, процедура которого была разработана нами для этих целей. Члену секты Р. предлагались таблицы теста Роршаха, фиксировались ответы. Затем в присутствии Р. таблицы показывались еще двум людям: одному из экспертов (постороннему для Р. человеку) и руководителю секты Ц. В заключительной фазе эксперимента Р. повторно предъявлялись таблицы теста и регистрировались все изменения в его ответах. Был обнаружен отчетливый сдвиг детерминантов ответов Р. под избирательным влиянием мнения Ц., значимого и авторитетного для него лица.

Полученные данные позволили подойти к изучению суггестивных воздействий не только через исследование внушаемости как личностной или ситуативной черты, но и через раскрытие механизмов группового взаимодействия, перестраивающего структуру и иерархию мотивов его участников, среди которых могут быть и психически здоровые и лица с психическими аномалиями.

Лидером преступной группы с мощным суггестивным воздействием может быть и душевнобольной. Среди наблюдений такого рода выделяется «экстрасенсорная» группа «астрального каратэ», члены которой, вызволяя своего лидера из психиатрической больницы, совершили покушение на убийство должностного лица. Окружение больного шизофренией А., среди которых были и психически здоровые люди, и психопатические личности, копировало болезненные неологизмы, разорванность речи своего лидера, воспринимало и транслировало идеи величия, другую психопатологическую симптоматику. Трудности дифференциальной диагностики, которые возникают при этих обстоятельствах, – это особая проблема. Наибольший интерес представляли межличностные отношения в этой группе, строящиеся в соответствии с требованиями лидера, его болезненными притязаниями, нарушенным мышлением и парадоксальными эмоциональными реакциями и в силу этого носившие особый патологический характер. Формировалась и поддерживалась патология отношений, патология общения. Носителем патологии был уже не один – больной человек, а довольно большая группа лиц, среди которых были формально психически здоровые люди. В психиатрии описаны случаи индуцированного бреда, в том числе и ведущие к совершению групповых общественно опасных действий. В наших случаях речь идет о более широком феномене, о формировании на основе внушения и внушаемости устойчивой патологической системы отношений с выраженной тенденцией к экспансии и социальной агрессивностью.

За счет чего психически больной человек становится лидером группы? Это кажется абсурдным, противоречит житейским представлениям о психических заболеваниях и социальных отношениях. Тем не менее охваченность доминирующей идеей, некорригируемая убежденность в своей исключительности, паталогичность, маскируемая парадоксальностью и афористичностью высказываний, отражающие нарушения мышления и эмоциональной сферы, для внешнего наблюдателя могут складываться в облик необычности, силы, призванности, стойкости, могут оказаться привлекательными для определенной категорий лиц.

На основе внушения и внушаемости совершались тяжкие преступления лицами, у которых для этого, казалось бы, не было ни субъективных оснований, ни иных личностных предпосылок.

В ночь с 10 на 11 февраля 1985 года в г. Вильнюсе, в центре города, в квартире художника А. Ка-са, в присутствии четырех человек (все с высшим образованием) А. Борубаевым, М. Кымбатбаевым, В. Пе-вым, И. С-вым, Г. Бу-ным было совершено убийство с особой жестокостью известного киноартиста Т. Нигматулина. В течение нескольких часов, с перерывом на чаепитие, Т. Нигматулина избивали руками и ногами, причинив ему 119 телесных повреждений. Смерть наступила от несовместимых с жизнью повреждений внутренних органов, травматического шока. Т. Нигматулин, чемпион Узбекистана по каратэ, не оказывал сопротивления убийцам. Присутствующие при убийстве лица не помешали избиению, не пытались остановить убийц, не пытались звать на помощь. Расследование показало, что все участники этой трагедии были хорошо знакомы друг с другом, уже несколько лет их объединяла вера в «экстрасенсорные способности» А. Борубаева и М. Кымбатбаева и идея создания лаборатории по исследованию «скрытых способностей человека». В реализации этой идеи в той или иной степени принимали участие десятки людей, среди них научные сотрудники, врачи, писатели, инженеры, студенты.

В процессе следствия и суда термины «внушение» и «внушаемость» употреблялись наиболее часто, ими пытались объяснить поведение всех участников событий. Для установления их роли в содеянном в отношении всех обвиняемых по делу были назначены психолого-психиатрические экспертизы.

Первое, что бросается в глаза при работе с «экстрасенсами» (это относится и к членам упомянутой ранее группы «астрального каратэ», и к другим группам), это набор приемов привлечения внимания и интереса, рассчитанный на доверчивость аудитории. Делаются заявления о возможности диагностики и лечения даже на расстоянии, по фотографии, различных заболеваний, розыска преступников. Сообщается о якобы имевших место положительных результатах, о контактах с научными лабораториями, о помощи правоохранительным органам. Предъявляются протоколы загадочных экспериментов, например, неизвестно кем выполненные записи электроэнцефаллограммы с изменениями, якобы вызванными психическими воздействиями на расстоянии. При этом любые попытки экспериментальной проверки под разными предлогами категорически отвергаются. Следует подчеркнуть, что ни одно из сделанных «экстрасенсами» заявлений не удалось проверить. Так, например, один из «экстрасенсов» заявил, что «при выходе в астрал человек теряет в весе 200–300 грамм, это и есть вес души». Предложение немедленно проверить с помощью напольных весов этот сенсационный факт, меняющий всю материалистическую картину мира, было отвергнуто с мотивировкой: «Мне не нужна проверка, я знаю, что это так». Не удалось экспериментально проверить и очень заинтересовавшую экспертов способность одного из «экстрасенсов» угадывать выигрышные номера в «спортлото». Оказалось, что для этого нужно выполнить невыполнимое к моменту обследования условие – собрать в одном помещении всех членов группы, которые бы усилили «биополе» до нужной величины.

А. Борубаев и М. Кымбатбаев, обвинявшиеся в мошенничестве и убийстве, при проведении экспертизы отрицали наличие у себя каких-либо особых способностей – это была позиция, занятая ими в процессе следствия и суда. Но и тщательное клинико-психологическое исследование не обнаружило у них каких-либо особенностей восприятия, памяти, мышления, позволяющих предположить какие-то особые их свойства, в том числе и «экстрасенсорные». Оба были признаны вменяемыми относительно содеянного, А. Борубаев – с диагнозом «психопатия», М. Кымбатбаев – с выявленными у него «последствиями перенесенного органического заболевания головного мозга, интеллектуальной ограниченностью». И все же в процессе экспертного исследования особые свойства и навыки у А. Борубаева были обнаружены. Они относятся к его личности и способности манипулировать окружающими людьми, оказывать на них внушающее воздействие, использовать все это для достижения своих целей.

Набор приемов, которым пользовался А. Борубаев, включал в себя: использование повышенного интереса окружающих к восточной культуре, восточной философии, к идее развития своих психологических способностей путем какого-либо специального тренинга. Знания его в этой области были более чем поверхостные. На суде в качестве вещественного доказательства обозревалась изъятая у него библиотека, состоящая всего лишь из научно-популярных брошюр. Тем не менее почерпнутых из них сведений оказалось достаточно, чтобы большинство свидетелей говорили о том, что А. Борубаев мог поддерживать на любом уровне любую беседу, говорил всегда о том, что было интересно именно этому конкретному собеседнику, производил впечатление глубоко эрудированного человека. Детально разработанный «имидж», в котором все имело значение: внешний облик, легенда «молодого ученого», изучающего природный уникум – М. Кымбатбаева, не говорящего по-русски дервиша в экзотической одежде, увешанного бусами и значками, принимающего картинные позы и продуцирующего «биополе». Этим же целям служили ненароком предъявляемые «вещественные доказательства», свидетельствующие о высоком рейтинге среди посвященных и специалистов: рекомендательное письмо, подписанное А. Софроновым, бывшим главным редактором «Огонька», фотография «экстрасенса № 1» Е. Давиташвили (Джуны) с надписью: «Моему учителю Абаю», книги с дарственными надписями известных писателей и ученых. Самым эффективным для преступников образом эксплуатировалось свойство столичных «салонов» передавать по эстафете «модную достопримечательность», мотивированное стремлением «быть на уровне», что, во-первых, постоянно расширяло сферы общения, во-вторых, придавало качество апробированности. Мотивы поведения А. Борубаева, установленные судом, сводились к самоутверждению, борьбе за первенство и власть в неформальном объединении «экстрасенсов», корысти. Все сподвижники давали деньги на будущую лабораторию по изучению «особых свойств человека». Обманным путем А. Борубаевым и М. Кымбатбаевым было получено от разных лиц более 10 тыс. руб.

Одним из наиболее примечательных парадоксов ситуации, сложившейся на судебном процессе в г. Вильнюсе, было то, что многочисленные потерпевшие от мошеннических действий А. Борубаева и М. Кымбатбаева, таковыми себя не считали. Денег, которые они давали на организацию лаборатории, им было не жалко. Они не считали себя обманутыми, они получили от «экстрасенсов» то, что искали. Среди них были люди разного возраста, образования, с различным жизненным опытом, психически здоровые, психопатические и акцентуированные личности, душевнобольные. Их всех объединяло то, что в течение длительного времени они жили в мире как бы с иными физическими законами: с возможностью «выхода в астрал» и перемещением в нем во времени и пространстве, с общением на уровне «взаимодействия биополей», медицинской помощью путем «коррекции биополя». И как следствие в мире с другими психологическими и социальными законами: самосовершенствованием через «просветление», верой в особые способности лидера группы и беспрекословном ему подчинении, игнорировании существующих социальных и морально-этических норм. Сектантская картина мира позволяла строить и свою систему отношений в группе, организованной по принципу секты. Окружение «экстрасенсов» формировалось из людей с нереализованными, но значимыми для них мотивами: самоактуализации, общения, психологического комфорта, приближения к идеальному «Я», с внушаемостью, усиленной в зоне действия значимых для них мотивов. В мире, выстроенном А. Борубаевым, эти мотивы начинали действовать.

Посмотрим на случившееся глазами потерпевших и свидетелей. Из стенограммы судебного заседания: И., 40 лет, филолог, преподаватель одного из московских вузов: «В 22 года я перенесла психическую травму. Пятнадцать лет была в тяжелом состоянии. Главное – это неуверенность в себе. От меня не было пользы ни себе, ни другим. В 1983 году на вечере в Политехническом музее увидела Абая и Мирзу. Абая представили как молодого ученого. Поехала в Каракалпакию. Меня поразило, как живет Мирза, поразила обстановка дома. Увидела, что можно быть другим – свободным, относящимся к людям с состраданием. Увидела себя иначе, чем раньше, поняла, что я самоуверенный человек, появилось желание быть скромнее, просто честно жить. После поездки избавилась от болезни. Раньше всегда было подавленное состояние, теперь почувствовала цель в жизни. Хотелось больше работать, быть более требовательной к себе. Раньше была депрессия, тяжелое состояние, врачи не понимали, что со мной, таблетки не помогали. Теперь, уже три года, этого нет. Защитила диссертацию, работаю в полную силу, у меня благодарности от декана. Абай скромный человек, располагал к себе знаниями, чувствуется, что человек знает. Они помогают людям, они мне помогли. Как я могу сказать, что они мне не помогли? Я хочу жить здоровой, работать нормально, я не хочу жить как во сне. Книжки – это ерунда, что там книжки читать, нужно жизнь менять. Как я оцениваю их после случившегося? Я не понимаю, что значит дать оценку. Все виноваты, живем неправильно. Все виноваты, все люди. В мире война, люди убивают друг друга, почему же каждый не отвечает за это? Жить надо по-другому».

К., 23 лет, фельдшер-лаборант: «Долгое время я не мог найти себе друзей. По своим качествам характера я трудно схожусь с людьми. На работе, дома постоянное напряжение. Моральное одиночество. Если вдруг появляется возможность с кем-то общаться, то это ценишь. Целью моих поездок в Каракалпакию было общение, продолжение общения. К Абаю отношусь с большим уважением. Я не чувствовал к себе раздраженного отношения, чувствовал тактичность, симпатию. Видите ли, если есть возможность с человеком общаться и продолжать общение – это и есть главное. Я приехал к ним, меня там приняли, значит, общение возможно. Я считаю и уверен, и так оно и есть, что ни Мирза, ни Абай не виновны в убийстве. Талгат Нигматулин был чемпионом, это была проверка на выносливость, и он не выдержал».

Так видели Абая Борубаева и Мирзу Кымбатбаева потерпевшие и свидетели. Следует ли из этого, что все видели их такими глазами? Нет, как видно из протокола судебного заседания, находились люди, которые ясно понимали происходящее. Свидетель А., 50 лет, бригадир колхоза, в котором числился М. Кымбатбаев: «Я был сосед Мирзы, вместе росли, родились в одном кишлаке. В детстве Мирза с детьми не общался, никогда не играл, держался за юбку матери. Хотел – шел в школу, не хотел – не шел. Отец был слепой, мать не работала. Мирзе пришлось их кормить. Продавал на базаре дрова, траву, возил их на ишаке. Так кормил родителей. Потом стал в колхозе работать. Часто пропускал, но ему прощали, т. к. должен был заботиться о родителях. После наводнения все переселились в поселок. Все дома построили, он не мог построить дом. Построил времянку, там и сейчас живет. Пропалывал хлопок, помогал соседям. В 1973 году перестал работать. Не выполнял требования бригадира, не хотел или не умел. Например, надо в 6 часов выйти, а он приходит в 8–10. Ишака, корову продал. Зарабатывал тем, что боролся на свадьбах, тоях. Победителю дают барана, бычка, костюм, деньги. Стал чаще ходить в Султан-Бабу („святое“ место, где собирались „дервиши“), приносил оттуда пищу, чай, потом стали давать ему деньги. Мирза не молился, только просил. Так и стал собирать милостыню. Сначала избегал своих односельчан, прятался от них, потом перестал стесняться. Односельчане считали, пусть ходит, ничего плохого не делает, своих родителей нужно кормить. Аксакалы сказали, Мирзу нормальным считать нельзя, он блаженный, не от мира сего. Но он и не верующий, никакой он не дервиш. Мирза простой человек, его можно считать за дурачка. Потом приехал Абай. Он представил себя научным сотрудником Московского университета. Стало приезжать много людей, трое-четверо, восемь-десять. По улицам ходили, взявшись за руки. Появился документ за подписью Софронова: „Надо изучать Мирзу“. Софронов просил помочь обком партии. Я, например, спорил с приезжими: „Зачем вы его изучаете? У него ничего нет. Зачем вам это надо?“ Был один кандидат технических наук. Дал мне болгарский журнал со статьей про старуху-прорицательницу. Этой старухе наши ученые отвезли фотографию Мирзы. Она сказала, что у Мирзы есть большая сила. Они все были кандидатами наук, технических, медицинских, все ученые были. Они меня учили, сейчас век космоса, он может в космосе пригодиться. Даже взяли его в кино сниматься. Мне было стыдно, что Мирзу, этого дурачка, которого мы не уважаем, сделали легендарным героем. Приезжали молодые люди, студенты и студентки, человек по десять. Жили у Мирзы, купались в арыке. Даже порядочная корова не ляжет там, а они лежали. Все были довольны. Кем я считаю приезжих, нормальными или ненормальными? Я думаю, нормальные бы не приехали».

Молодые женщины с высшим образованием из столичных городов ехали на край света, жили там в запущенной хижине-времянке пожилого деревенского юродивого, которого «никто не уважает», и возвращались домой просветленными.

Кандидаты наук высокомерно поучали А. из-за его критического отношения к Мирзе. Здравый взгляд бригадира для них неприемлем. Им интересен не он, не его жизнь, а Мирза, который даже дом себе построить не может. Они ехали за тысячи километров, чтобы приобщиться к деревенскому дурачку, сделали из него «легендарного героя».

Здесь возникает вопрос. Дает ли само по себе образование какие-либо гарантии гармонического развития личности с таким важнейшим его элементом – критичностью? Можно ли быть уверенным, что образование противостоит суеверию, внушаемости, пассивной подчиняемости, и особенно в тех случаях, когда они обусловливают проявления жестокости, агрессивности? В свое время криминологами была выдвинута наивная гипотеза о прямой связи между незнанием законов и совершением преступлений. Для проверки этой гипотезы были изучены группа правопослушных граждан и группа преступников-рецидивистов. Проверялось их знание уголовного кодекса. Первая группа обнаружила минимальные знания, зато вторая, как и следовало ожидать, знала УК почти наизусть. Гипотеза оказалсь слишком наивной. Но ее проверка заставила вернуться к вопросу о нравственном пороге, обеспечивающем действенное правосознание. Заповедь «не убий» – знание или нечто большее, чем знание? Или, как мы скажем сегодня, за счет чего эта формула наполняется личностным смыслом, становится мотивообразующим фактором?

Но есть и другая сторона, касающаяся вопроса о сектантской, с утраченной критикой картине мира, формирующейся на основе внушаемости. Сохраняется ли формула «не убий» с ее четким пониманием смертности человека, хрупкости человеческой жизни в мире биополей, «астральных прогулок»? И не отсюда ли невероятное заявление фельдшера-лаборанта К.: «Талгат был чемпионом. Это была проверка на выносливость, и он не выдержал». Модель мира и мотивы человеческого поведения, его смысл неразрывно связаны. Иная, искаженная модель мира – искаженный смысл. Юродивый в таком искаженном мире становится легендарным героем, убийство – проверкой на выносливость. «Избивая Талгата, мы были уверены, что в присутствии Абая и Мирзы с их особыми способностями ничего трагического произойти не может», – заявил на суде гуманитарий, сотрудник одного из ведущих академических институтов, кандидат исторических наук.

Убийству Т. Нигматулина предшествовало «наведение порядка» путем избиения среди инакомыслящих экстрасенсов, организованное А. Борубаевым. По замыслу А. Борубаева, известный артист кино, считающий, что своим творческим ростом он обязан общению с лидером экстрасенсов, также должен был принимать участие в этих акциях. Не оправдавший этих ожиданий Т. Нигматулин был избит до смерти. Избиение продолжалось несколько часов, начиналось и прекращалось по команде А. Борубаева, завершающие удары нанес он сам. Исполнителями были два московских студента С. и Б., научный сотрудник П. Никто из них не отличался ранее жестокостью и агрессивностью, их объединяла вера в особые способности Борубаева и стремление к безоговорочному выполнению его приказов. Все трое с диагнозом «психопатия», «психопатические черты характера» были признаны вменяемыми относительно содеянного. У всех троих обнаружена внушаемость как одна из ведущих черт личности. Все трое при совершении преступных действий находились под внушающим воздействием А. Борубаева, однако их психическое состояние не было болезненным и не лишало их способности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. Чтобы лучше понять, как подобное может произойти, приведем результаты исследования одного из них.

П., 41 год. Данных о наличии психически больных среди близких родственников нет. В детстве развивался нормально. В школу поступил своевременно, учение давалось легко по всем предметам, был отличником до 5 класса, однако отличался повышенной обидчивостью и ранимостью. В 12-летнем возрасте заболел гриппом, осложнившимся энцефалитом, болел очень тяжело, более двух месяцев находился на стационарном лечении. Переживал из-за длительного пропуска занятий, однако после выписки из больницы продолжал хорошо учиться в школе. Сам П. рассказывает, что после выписки из больницы его беспокоила головная боль, приходилось выполнять упражнения по устранению косоглазия, оставшегося после болезни. Был освобожден от уроков физкультуры до 10-го класса. Стал «тугодумом», тратил больше времени на выполнение домашних заданий, хуже запоминал и понимал объяснения учителей по точным предметам. При выполнении контрольных работ по этим предметам испытывал ощущение «цейтнота». Отмечает также, что стал более обидчивым и ранимым, застревающим на неприятных переживаниях. Испытывал чувство неполноценности в отношении своих физических данных, видя, как его сверстники играли в спортивные игры, легко выполняли те или иные физические упражнения. Наряду с этим ему приятно было, когда он получал лестные отзывы учителей за успешные ответы по гуманитарным предметам, особенно по истории.

По словам П., похвалы учительницы истории сыграли «важную роль» в выборе им своей будущей профессии. В 1964 году. П. поступил на вечернее отделение исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, однако уже в ноябре того же года был призван на военную службу. В период прохождения допризывной и призывной военно-врачебной комиссии жалоб на состояние своего здоровья не предъявлял, самочувствие было вполне удовлетворительным, отсрочки от призыва, каких-либо ограничений в годности к военной службе у него не было. Службу проходил в танковой роте. Жару, езду в танке переносил вполне удовлетворительно. Однако во время учений он, будучи заряжающим орудия, не справился со своими обязанностями (нужно было быстро подавать тяжелые снаряды), в связи с чем в дальнейшем был переведен в охранную роту. П. отслужил положенный срок и в 1967 г. был уволен в запас. Вернувшись в Москву, продолжил учение в МГУ на вечернем отделении того же факультета. Учебу в университете сочетал с работой, одно время был библиотекарем, затем экономистом, младшим редактором в ряде учреждений. Совмещение работы с учебой требовало, по его словам, необходимости «соблюдать личную дисциплину, иметь определенную физическую подготовку, выносливость». Поскольку считал, что у него неважно со здоровьем, то решил укрепить его с помощью различных физических упражнений. Позднее со своим другом по университету Т. после прочтения в журнале «Сельская молодежь» статьи о комплексе упражнений индийской гимнастики «Хатха-йога» и узнав о существовании в Москве группы, занимающейся по этой системе, приобщился к ней. В 1973 г. П. окончил МГУ и был принят младшим научным сотрудником в Институт экономики мировой социалистической системы АН СССР. Со своими обязанностями он справлялся, через два года был принят в аспирантуру, утвердил тему кандидатской диссертации.

В те годы, по словам П., было «модным заниматься каратэ», и вместе со своим другом Т. стал заниматься в секции каратэ, для того чтобы укрепить здоровье. В последующем по предложению руководителя их секции он сам с 1978 году стал тренировать подростков в секции каратэ, не имея аттестации тренера и официального на то разрешения. Эту секцию в числе других подростков посещали и обвиняемые по настоящему делу Б. и С. После запрещения секций каратэ (1981 год) П. продолжал встречаться со своими учениками, вместе посещали музеи, обсуждали различные вопросы, преимущественно о восточной философии и медицине, экстрасенсорике, других «загадках» человеческой психики. П. рассказывает, что он довольно интенсивно работал над диссертацией, переутомлялся и, по его мнению, на нервной почве в 1979 году появилась на руках экзема. В 1981 году П. успешно защитил диссертацию на степень кандидата исторических наук. Продолжал работать в прежней должности. В официальной характеристике сообщается, что П. выполнял задания, связанные с тематикой института, имеет ряд печатных работ, является членом ДНД, выступал с лекциями, вел занятия пропагандистов РК КПСС, дисциплинарных и партийных взысканий у него не было. Отмечено, что особенностью его характера является замкнутость, близких, дружеских отношений с сотрудниками не поддерживал, был вежлив, выдержан. Несколько раз был командирован в социалистические страны с целью знакомства с работой научно-исследовательских институтов и чтения курса лекций. По сведениям, полученным от П., наряду с выполнением своей основной работы и «занятиями» с учениками он проявлял большой интерес к экстрасенсорике, другим необъяснимым явлениям в природе, в самом человеке, его возможностях. В начале 1980 года у него состоялось знакомство с А. Борубаевым, который произвел на него впечатление своей образованностью, начитанностью и глубокими знаниями в области «народной медицины, нетрадиционных методов лечения, Хатха-йоги и экстрасенсорики». Борубаев, бывая в Москве, периодически проживал в квартире П. По кругу лиц, общавшихся с Абаем, по их отношению к нему П. понял, что Борубаев – «известная личность в Москве», его знакомые восторженно отзывались о нем как об «экстрасенсе». Абай же держался скромно, но не отрицал, что является экстрасенсом, однажды снял у него «физическую усталость, массируя определенную группу мышц». Все это имело на него, по словам П., определенное воздействие. В последующем Абай познакомил П. с «самородком, экстрасенсом по имени Мирза», который, как считает П., «вылечил» у него кожное заболевание – экзему рук. С помощью П. состоялось знакомство его «учеников» Б. и С. с А. Борубаевым и М. Кымбатбаевым.

По сведениям П., с 1981 года он ежегодно ездил к Мирзе в Каракалпакию, с тем чтобы с его помощью как экстрасенса устранить свой недуг (экзему), сменить обстановку, психически отдохнуть от нагрузок в институте, а также «наблюдать за Мирзой, как за экстрасенсом, понять принципы формирования сверхчувствительности, найти для себя методику развить в себе эти способности, научиться устранять разные недомогания с помощью владения биотоками и на этой основе укрепить свое здоровье, повысить на многие годы уровень трудоспособности». Был убежден в способности и возможности А. Борубаева создать «Институт изучения человека», основной задачей которого явились бы отбор и изучение экстрасенсов. По этой причине П. воспринимал частные сборы денег с лиц, приезжавших к Мирзе, как необходимость для создания фонда на нужды еще неорганизованного института или, как его называл Мирза, «конторы». По сведениям П., в середине января 1985 года ему из Вильнюса позвонил А. Борубаев и попросил поехать вместе со своими «учениками», так как возможно ему будет нужна «физическая защита». Прибыв в Вильнюс, по указанию А. Борубаева и с целью доказать ему свою преданность П. вместе с С. и Б. совершил избиение ряда лиц. В ночь с 10 на 11 февраля 1985 года в квартире художника А. Ка-са, где все они остановились, выполняя указание А. Борубаева, совместно со своими «учениками», Борубаевым и Кымбатбаевым участвовал в избиении и убийстве Т. Нигматулина за то, что тот не принял участия в их предыдущих действиях. Будучи привлечен к уголовной ответственности, П. дал признательные показания, раскаивался в содеянном.

При проведении ему комплексной психолого-психиатрической экспертизы подробно сообщает сведения о себе, подчеркивая отдельные значимые для него периоды или эпизоды из своей жизни. В беседе обстоятелен, склонен к самоанализу, пытается анализировать психологические мотивы своего поведения. Самооценка развернута и детальна, фиксирован на проблемах своих взаимоотношений с окружающими, считает себя «ранимым», «обидчивым» и «глубоко переживающим обиду», испытывает чувство неполноценности «своих природных способностей», поэтому «стремился добиться высоких результатов в науке за счет усидчивости, трудолюбия, развития этих качеств», считает, что «запаздывает в своем личностном развитии, все жизненные этапы, обязательные для человека, проходит с опозданием». В связи с «низкой самооценкой» всегда «осознанно» тянулся к авторитетным лицам, более доверял их мнению, чем своему, в окружающих особенно ценил «черты мужского характера», «самостоятельность в выборе решения», «умение убедить других». Сообщает, что при общении с А. Борубаевым чувствовал его интеллектуальное превосходство, большую образованность в вопросах восточной народной медицины и философии. Большое значение в формировании его отношения к Борубаеву имела реакция окружающих: «я чувствовал, что он московская знаменитость», оценки и рекомендательные письма известных писателей и ученых. Общаясь с Борубаевым, чувствовал себя причастным к «делу, имеющему государственную важность», к «людям, имеющим ценность для страны», заявляет, что «ощущение сплоченности, причастности повышало его самооценку». Отмечает, что самооценку повышали и занятия с «учениками», появилось «менторское чувство», «это нравилось», был в этом момент самоутверждения. По его словам, тяжело переживает случившееся, испытывает ужас перед тем, что произошло, содеянное называет «чудовищным». Помнит и достаточно подробно излагает обстоятельства, при которых был избит и убит Т. Нигматулин. Уверяет, что намерения убивать Т. Нигматулина у него не было, думал «вот побьем еще и на этом закончится», но по распоряжению Абая вновь и вновь начинали избивать.

При выполнении экспериментальных заданий П. испытывает затруднения при необходимости быстрых ответов, в работе в условиях дефицита времени жалуется на усталость. При исследовании мнестических процессов кривая заучивания 10 слов – 6, 6, 9, 10. Через 1 час вопроизвел 6 слов. При опосредованном запоминании (пиктограмма) отсроченно воспроизвел все 12 слов. Ассоциативные образы адекватны по содержанию, конкретны. При исследовании мышления улавливает и передает условный смысл пословиц, выполняет операции сравнения, обобщения. Опирается на конкретные, практически значимые признаки предметов и понятий, в ряде случаев испытывает некоторые затруднения при выборе существенного, главного. Стремится во всех заданиях выполнить инструкцию, поэтому в пробе «сравнение понятий» идет на сравнение так называемых несравнимых понятий, уровень ответов при этом снижается, однако не отказывается от выполнения задания. Нарушений операционной стороны мышления не обнаружено. Отмечаются черты обстоятельности, склонность к детализации, некоторая незрелость суждений, склонность к рассуждательству на личностно значимые темы. По данным личностных тестов, обнаруживаются индивидуально-психологические особенности личности с низкой самооценкой, стремлением к гиперкомпенсации, внушаемостью по отношению к субъективно авторитетным лицам, легкостью формирования на основе внушаемости и стремления к гиперкомпенсации сверхценных увлечений и интересов (каратэ, парапсихология, восточные философия и медицина) с дальнейшим использованием их для реализации потребности в лидерстве и самоутверждении.

Экспертная комиссия пришла к заключению, что указанные патохарактерологические особенности личности П. не сопровождаются нарушениями мышления, критических способностей и не лишают его возможности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. Вместе с тем свойственные ему черты личности, и прежде всего избирательная внушаемость, могли найти отражение в мотивации и особенностях его поведения при совершении преступных действий. Однако психологическая зависимость П. от Борубаева, возникшая на основе внушаемости, не носила характера болезненного расстройства психической деятельности и поэтому ее также нельзя рассматривать как фактор, лишающий П. возможности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. П. был осужден к 13 годам лишения свободы.

На суде в Вильнюсе к экспертам подходили потерпевшие с вопросом: «Как же вы говорите, что Борубаев и Кымбатбаев мошенники, ведь они нам помогли?» Действительно, «экстрасенсы» на свой страх, риск и вкус пользовались элементами так называемой эмоционально-стрессовой терапии, которую не в таких, конечно, экстравагантных формах применяют и профессиональные психотерапевты[141]. Дело не в приемах. Дело в целях. Цель психотерапевта состоит в разрешении внутренних конфликтов пациента, в увеличении числа «степеней свободы» внутренне мотивированного поведения. Цели А. Борубаева и других лидеров сект – в манипулирований окружающими с помощью приемов доморощенной психотекники, использовании своих «пациентов», людей с психологическими проблемами, с психическими аномалиями, для собственного самоутверждения, выкачивания денег. Психотерапевт помогает и «отпускает», лидеры сект ревностно пасут свое «стадо». Власть над окружающими становится привычной, отказаться от нее невозможно. В нее столько вложено, что начинают верить в свои особые способности, в особое предназначение. Но никакой реальной основы для этой власти нет. Рано или поздно она кем-то ставится под сомнение. И когда кто-то пытается разрушить сложившуюся систему отношений, создается потенциальная возможность преступления. И не случайно, а закономерно, что эти группы порождают тяжкие, насильственные преступления.

Якубик А. Истерия. М.: Медицина, 1982. 342 с.

См.: Куликов В. Н. Вопросы психологии внушения. Иваново, 1972. 164 с.

См.: Сыропятов О. Г. Клиническая оценка умственно отсталых в судебно-психиатрической практике // Актуальные вопросы неврологии, психиатрии и нейрохирургии. Рига, 1985. Т. 1. С. 427–430.

См.: Гульдан В. В. Психологические механизмы формирования суггестивных мотивов противоправных действий у психопатических личностей // Психические расстройства, не исключающие вменяемости. М., 1984. С. 90–99.

См.: Кербиков О. В. Микросоциология, конкретно-социологические исследования и психиатрия // Вести. АМН СССР. 1965. № 1. С. 7–16.

См.: Кравков С. В. Указ, соч.; Бакеев В. А. Экспериментальный анализ психологических механизмов внушаемости: Автореф. дис… канд. психол. наук. М., 1970. 24 с.

См.: Белов В. П., Чахкиева О. Л. Инфантилизм в клинической картине психопатии // Психологические исследования в практике врачебно-трудовой экспертизы. М., 1972. С. 127–141.

См.: Печерникова Т. П. Случай индуцированного помешательства в судебно-психиатрической практике // Практика судебно-психиатрической экспертизы. М., 1960. № 2. С. 73–77.

См.: Блейлер Е. Аффективность, внушаемость и паранойя. Одесса, 1929. 138 с.

См.: Уголовный закон: Опыт теоретического моделирования. M.: Наука, 1987 С. 74–80.

См.: Рожнов В. Е. Руководство по психотерапии. Ташкент, 1979.

См.: Косачев А. Л. К вопросу о роли индукции в клинике паранойяльной психопатии // Практика судебно-психиатрической экспертизы. М., 1972. Вып. 19. С. 61–68.

См.: Бехтерев В. М. Внушение и его роль в общественной жизни. СПб.: Риккер. 175 с.; Кравков С. В. Внушение. Психология и педагогика. М.: Русский книжник, 1924. 44 с.; Березанская Н. Б. Роль внушаемости и критичности в процессе целеобразования // Психологические механизмы целеобразования. М., 1977. С. 123–142.