2. Тревожность

В качестве одной из объяснительных схем причин преступного поведения может быть предложена идея о том, что оно детерминируется неблагоприятными условиями формирования и развития личности в детстве в родительской семье. Они в основном заключаются в психической депривации ребенка, его эмоциональном отвергании матерью и отцом. В дальнейшем это приводит к возникновению необратимых психологических особенностей: общей неуверенности индивида в жизни, ощущении неопределенности своих социальных статусов, тревожных ожиданий негативного, даже разрушительного воздействия среды[99]. По мнению Е. Г. Самовичева, отвергание создает у ребенка психологическое образование – полностью не осознаваемый страх смерти. Это не клинический симптом, его очень редко можно наблюдать в форме прямого, открытого высказывания преступника. Страх смерти связан с наиболее глубоким онтологическим основанием бытия индивида – чувства, права и уверенности в существовании, своей самоидентичности, автономии «Я» от «не-Я»[100].

Можно высказать следующую гипотезу: на самом высшем уровне тревожности вызывается страх смерти, который преодолевается, компенсируется путем агрессивных действий, носящих характер защиты от внешней агрессии[101]. В этом, на наш взгляд, состоит личностный смысл большинства насильственных преступлений. Не составляет исключения и значительная часть изнасилований, мотивация которых также может заключаться в утверждении себя как биологического существа. Все это, образно говоря, охрана своего биологического бытия. На низшем же уровне тревожность порождает общую неуверенность человека в своем социальном существовании, месте в жизни, в своей социальной определенности, ощущение угрозы ему. Совершение корыстных преступлений путем реального приобретения материальных благ позволяет снять, но часто лишь временно, как и в первом случае, названные фундаментальные, имманентные состояния и психотравмирующие переживания[102]. Можно сказать, что в этом заключается охрана своего социального бытия. Если в первом случае тревожность осознается весьма редко, то во втором – несколько чаще. Действительность, конечно, не столь однолинейна. Убийства, телесные повреждения, изнасилования, хулиганские действия могут совершаться и для защиты своего социального существования, преодоления связанных с ним неуверенности и беспокойства, например, в случаях оскорбления, унижения человеческого достоинства. При этом важно не то, что унижения и оскорбления в действительности имели место, главное, что они субъективно воспринимаются таковыми. Возможны и другие варианты сочетаний, когда, например, убийства совершаются ради приобретения материальных благ. В целом же социальные и биологические аспекты защиты теснейшим образом переплетаются и взаимодействуют друг с другом.

Таким образом, охрана, защита, подтверждение собственного бытия – биологического и социального – представляют, как можно полагать, личностный смысл большинства преступлений и это можно рассматривать в качестве гипотезы о причинах преступности в целом. Биологические особенности отдельных людей могут предрасполагать к повышенной тревожности, но это отнюдь не означает фатальности преступного поведения, поскольку ее неблагоприятные последствия вполне можно «снять» надлежащим воспитанием. Следовательно, ненадлежащее, неправильное воспитание, прежде всего эмоциональное отвергание родителями ребенка, и есть основная причина криминогенного проявления тревожности. Иными словами, такого рода проявления не биологического, а главным образом социального происхождения, поскольку заключаются в социальных условиях формирования личности. Именно эти обстоятельства объясняют, почему не совершают преступлений те лица, которые также могли испытывать страх смерти и неуверенность.

Однако, как показывают эмпирические данные, полученные в результате многочисленных криминологических исследований (они приводятся в работах, на которые мы здесь ссылаемся), именно среди преступников значительно больше тех, кто был отвергнут в детстве родителями, и тех, кто отличается высоким уровнем тревожности. Данные обстоятельства позволяют думать, что если человек был отвергнут родителями в детстве, тем самым начинается его дезадаптивное существование, закрепляются соответствующие отношения к среде, людям, обществу. Нравственное воспитание, во всяком случае в нынешнем его виде, является неэффективным именно потому, что оно, в частности, не в состоянии преодолеть страх смерти и тревожность.

В настоящей работе мы не будем подробно исследовать названные общетеоретические проблемы криминологии, имеющие, кстати говоря, прямое отношение к человеческому поведению вообще. Наша задача здесь уже – показать, что тревожность у преступников с психическим аномалиями выражена сильнее, чем у здоровых, в первую очередь потому, что они, как мы попытаемся доказать ниже, более дезадаптированы.

Несомненно, что выраженность тревожности у них связана и с самими психическими расстройствами, но очевидна ее обусловленность и эмоциональной депривацией в детстве. В целом же приведенные теоретические соображения о природе преступного поведения мы будем использовать в качестве важной исходной концепции.

В советской психологии тревожность определяется как «индивидуальная психологическая особенность, состоящая в повышенной склонности испытывать беспокойство в самых различных жизненных ситуациях, в том числе и таких, общественные характеристики которых к этому не располагают»[103]. Это «один из основных параметров индивидуальных различий. Тревожность обычно повышена при нервно-психических и тяжелых соматических заболеваниях, а также у здоровых людей, переживающих последствия психотравмы, у многих групп с отклоняющимся поведением. В целом тревожность является проявлением субъективного неблагополучия личности. Современные исследования тревожности направлены на различение ситуативной тревожности, связанной с конкретной внешней ситуацией, и личностной, являющейся стабильным свойством личности, а также на разработку методов анализа тревожности как результата взаимодействий и ее окружения»[104].

Тревога – эмоциональное состояние, возникающее в ситуациях неопределенной опасности и проявляющееся в ожидании неблагополучного развития событий. В отличие от страха как реакции на конкретную угрозу тревожность представляет собой генерализованный, диффузный или беспредметный страх. Она часто бывает обусловлена неосознаваемостью источника опасности. Тревожность не только предупреждает субъекта о возможной опасности, но и побуждает к поиску и конкретизации этой опасности, к активному исследованию окружающей действительности с установкой определить угрожающий предмет. Она может проявляться как ощущение беспомощности, неуверенности в себе, бессилия перед внешними факторами, преувеличение их могущества и угрожающего характера. Поведенческие проявления тревоги заключаются в общей дезорганизации деятельности, нарушающей ее направленность и продуктивность. Тревога как механизм развития неврозов, формирующаяся на основе внутренних противоречий в развитии и строении психики человека (например, из-за завышенного уровня притязаний, недостаточной нравственной обоснованности мотивов и т.п.), может привести к неадекватному убеждению о существовании для личности угрозы со стороны других людей, собственного тела, собственных действий и др.[105]

Результаты изучения тревожности зарубежными исследователями во многом совпадают с выводами отечественной психологии. Так, X. Хекхаузен приводит следующие соображения Спилбергера: «…состояние тревожности (Т-состояния) характеризуется объективными, сознательно воспринимаемыми ощущениями угрозы или напряжения, сопровождаемыми или связанными с активацией или возбуждением автономной нервной системы. Тревожность как черта личности (Т-свойство), по-видимому, означает мотив или приобретенную поведенческую диспозицию, которая предрасполагает индивида к восприятию широкого круга объективно безопасных обстоятельств как содержащих угрозу, побуждая реагировать на них Т-состояниями, интенсивность которых не соответствует величине объективной опасности»[106]. В приведенном высказывании наше внимание привлекает тот момент, что тревожность как свойство личности может выступать в качестве мотива. По-видимому, она становится мотивом тогда, когда вызывает необходимость защиты от людей или явлений, субъективно воспринимаемых как угрожающие или деструктивные. Искаженное восприятие реальности особенно характерно, как мы попытаемся показать ниже, для лиц с психическими аномалиями именно в силу этих аномалий.

X. Хекхаузен, обобщая данные ряда исследований, приводит сведения, весьма любопытные с криминологических позиций: «…в ситуациях, которые вызывают боль или таят какую-либо иную физическую угрозу, индивиды с высокой Т-диспозицией не имеют никакого более выраженного Т-состояния по сравнению с обладающими менее высокой Т-диспозицией. Этого нельзя сказать про ситуации общения, когда другие ставят под сомнение самоуважение или авторитет индивида… Будут ли индивиды, отличающиеся друг от друга своими Т-диспозициями, отличаться также по интенсивности или экстенсивности Т-состояния, зависит от того, насколько данная ситуация воспринимается индивидом как содержащая угрозу, что, в свою очередь, существенно зависит от его прошлого опыта»[107].

Исследование тревожности у преступников, осуществленное В. В. Кулиничем с помощью методики Спилбергера, показало различное ее содержание в разных группах. Оказалось, что у воров тревожность носит, так сказать, ровный характер. Это позволяет многим из них постоянно чувствовать опасность, быть готовым к ней, что субъективно необходимо для «успешного» совершения краж в тайне от окружающих. В отличие от них у убийц тревожность носит характер вспышек, скачкообразна, актуализируясь в определенных, обычно травмирующих ситуациях, что часто приводит к дезорганизации поведения, игнорированию внешних обстоятельств. Не случайно столь значительная часть убийств совершается в условиях очевидности. И у тех и у других тревожность выше, чем в норме, что дает основание говорить о типичности для них этой черты как личностной диспозиции.

Тревога и тревожность могут быть рассмотрены в аспекте стресса. В современной науке этот термин используется как обозначающий следующие понятия: 1) сильное неблагоприятное, отрицательно влияющее на организм воздействие; 2) сильная неблагоприятная для организма физиологическая или психологическая реакция на действие стресса; 3) сильные как неблагоприятные, так и благоприятные для организма реакции разного рода; 4) неспецифические черты (элементы) физиологических и психологических реакций организма при сильных экстремальных для него воздействиях, вызывающих интенсивные проявления адаптационной активности; 5) неспецифические черты (элементы) физиологических и психологических реакций организма, возникающие при всяких реакциях организма[108]. В настоящее время сравнительно хорошо изучена первая стадия развития стресса – стадия мобилизации адаптационных резервов («тревога»), на протяжении которой в основном заканчивается формирование новой «функциональной системности», адекватной новым экстремальным требованиям среды[109].

Мы используем результаты исследований стресса в связи с тем, что стрессогенные воздействия быстрее, чем у здоровых, вызывают антиобщественные поступки у лиц с психическими аномалиями, поскольку их адаптационные возможности ниже. Не случайно, как показывают наши исследования, период после возникновения конфликта до начала преступных действий короче у вторых по сравнению с первыми. Кроме того, названные воздействия, особенно длительные, способствуют развитию психических расстройств, тем самым нарушая и поведение. Так, постоянно возникающие стрессогенные ситуации в местах лишения свободы могут приводить осужденных к новым правонарушениям. Думается, что воздействия подобных ситуаций являются одной из причин того, что число аномальных среди них растет по мере увеличения срока пребывания в исправительно-трудовых учреждениях.

Тревожность и тревога наблюдается в рамках большинства психиатрических синдромов: позитивных (продуктивных) психопатологических, в том числе в астеническом (состояние повышенной утомляемости, раздражительности и неустойчивого настроения), депрессивном (подавленное настроение, снижение психической и двигательной активности), деперсонализационном (расстройство самосознания, проявляющееся ощущением измененности некоторых или всех психических процессов – чувств, мыслей, представлений и т.д.), дереализационном (расстройство самосознания, сопровождаемое чувством измененности одушевленных и неодушевленных предметов, обстановки, явлений природы), растерянности (мучительное непонимание ситуации и (или) своего состояния, которые представляются необычными, получившими какой-то новый, неясный смысл), параноидном (особенно бред преследования), двигательных расстройств (обездвиженность, возбуждение или их чередование), помрачения (расстройства) сознания (клинического определения термина «помрачение сознания» нет) и т.д.,– а также ряда негативных (дефицитарных) психопатологических синдромов[110].

Как мы видим, тревога и тревожность не являются специфическими явлениями, присущими только некоторым синдромам. Они носят более или менее общий характер. Это позволяет предположить, что тревога и состояние тревожности могут рассматриваться в качестве общей синдромальной характеристики большинства психических болезней и аномалий. Небезосновательна поэтому гипотеза, что подобная их значимость связана с тем, что нарушения психики порождают ощущения субъективной дезадаптированности, повышенные, значительно более острые по сравнению со здоровыми переживания страха, неуверенности, беспомощности, уязвимости. Это иногда вызывает уход в себя или из общества, от людей («биологический» – самоубийство, «социальный» – систематическое бродяжничество) либо активную защиту в виде агрессии и т. д. В подавляющем большинстве случаев источники, природа, смысл названных переживаний не охватываются сознанием, что особенно характерно для лиц с нарушенной психикой. Тревожность, если она биологического происхождения или связана с эмоциональной депривацией ребенка в детстве, может быть, по-видимому, фактором, благоприятствующим развитию психических расстройств.

В свете сказанного криминологический интерес представляют собой выделенные К. Леонгардом в качестве самостоятельного типа тревожные (боязливые) личности из числа акцентуированных. Конечно, они не являются людьми с психическими аномалиями, но, по К. Леонгарду, акцентуация – это индивидуальные черты, обладающие тенденцией к переходу в патологическое состояние, образно говоря, предпатологические. По этой причине акцентуированные тревожные личности здесь не могут не привлечь наше внимание.

О подобных личностях К. Леонгард пишет, что в детском возрасте чувство страха у них нередко достигает крайней степени. Они боятся, например, засыпать в темноте или когда в помещении никого нет, заходить в неосвещенные комнаты и коридоры. Боятся собак. Трепещут перед грозой. Боятся других детей, поэтому те их часто преследуют и дразнят. Они не решаются защищаться от нападений, что как бы провоцирует других, более сильных и смелых детей поиздеваться над своим боязливым товарищем, ударить его. Это «козлы отпущения», как их обычно называют, или «мишени», как предлагает называть их К. Леонгард, ибо они постоянно «вызывают огонь на себя». Любопытно, что сверстники сразу распознают их слабое место.

У взрослых картина несколько иная, страх не столь полно поглощает их. Окружающие люди не представляются им угрожающими, как в детстве, а поэтому их тревожность не так бросается в глаза. Впрочем, неспособность отстоять свою позицию в споре остается. Достаточно противнику выступить поэнергичнее, как люди с тревожно-боязливым темпераментом стушевываются. Поэтому такие люди отличаются робостью, в которой чувствуется элемент покорности, униженности. Наряду с этим различают еще ананкастическую робость, спецификой которой является внутренняя неуверенность в себе. В первом случае человек постоянно настороже перед внешними раздражителями, во втором – источником робости служит собственное поведение человека, именно оно все время находится в центре внимания. Эти два типа робости можно дифференцировать при простом наблюдении. В обоих случаях возможна сверхкомпенсация в виде самоуверенности или даже дерзкого поведения, однако неестественность его сразу бросается в глаза. Временами к робости присоединяется пугливость, которая может иметь чисто рефлекторный характер, но может быть и проявлением внезапного страха. Чем ярче выражена пугливость, тем более вероятна сопровождающая ее повышенная возбудимость автономной нервной системы, усиливающая соматическую реакцию страха, которая через систему иннервации сердца может сделать страх еще более интенсивным[111].

В этом достаточно тонком описании тревожности (задачу вскрыть причины этого явления автор не ставит) для нас важен ряд моментов. Такие психологические особенности, как боязливость, пугливость, эмоция страха, когда они становятся неконтролируемыми субъективно, могут быть причиной совершения преступлений, например дезертирства, самовольного оставления части в боевой обстановке, добровольной сдачи в плен и некоторых других воинских преступлений. Дерзкое же поведение, могущее принять форму хулиганских действий, представляет собой психологическую компенсацию тревоги.

До тех пор, пока человек может осуществлять субъективный контроль над эмоциями опасности и страха, адекватно ситуации проявлять свои защитительные механизмы, его действия обычно не выходят за рамки социально допустимого. Потеря контроля как раз и может приводить к общественно опасным действиям. Такой контроль меньше способны осуществлять лица с психическими аномалиями и именно в силу таких аномалий.

Тревожность наличествует и в отдельных психических болезнях и аномалиях. Она наблюдается при шизофрении (напомним, что очень небольшая часть больных в состоянии стойкой ремиссии признаются вменяемыми), психических расстройствах вследствие черепно-мозговых травм. Весьма заметны страхи, тревоги, тревожность при психопатиях, которые, как известно, очень интересуют криминологию. В первую очередь это происходит потому, что в клинической картине психопатии, например, возбудимого типа наблюдается повышенная раздражительность, возбудимость в сочетании со взрывчатостью, злобностью, злопамятностью, склонностью к колебаниям настроения с преобладанием угрюмо-злобного его фона, мстительностью, вязкостью аффективных реакций и бурными проявлениями аффекта гнева в ответ на часто незначительные поводы. Психопаты паранойяльного типа чрезвычайно чувствительны к игнорированию их мнения, склонны к преувеличению значения разногласий, крайне обидчивы и злопамятны. Присущие им эгоизм, бескомпромиссность, желание в любой ситуации поступать по-своему, безапелляционная категоричность суждений, как правило, мешают поддерживать ровные отношения в семье и коллективе[112].

Конфликтность и враждебные действия психопатов, конечно, можно объяснить их агрессивностью. Но, на наш взгляд, этого объяснения недостаточно, поскольку сама агрессивность имеет свои причины. Необходимо поэтому задуматься над тем, что психологически стоит за ней, в чем субъективное значение конфликтности, агрессивности, враждебных поступков, ради чего они совершаются, тем более что их могут совершать и неагрессивные личности. Иными словами, нужно поставить проблему мотивации указанного поведения, в ходе решения которой ответить на вопрос, что внутренне, психологически, хотя и бессознательно, выигрывает индивид, действуя подобным образом. Именно в этом заключается специфика патопсихологического, а не психопатологического (могущего ограничиться лишь описанием) подхода.

Поэтому есть основания считать, что злобность, агрессивность во многом связаны со страхом и тревогой, постоянным ожиданием угроз, нападения, неприятностей, непонимания, в целом неблагоприятного развития событий, ощущением своей уязвимости. Не случайно исследователи отмечают, что «на фоне конфликтных отношений у психопатических личностей паранойяльного типа особенно обостряются недоверчивость, подозрительность, мнительность. Аффективная охваченность в таких случаях определяет одностороннюю оценку действительности, своеобразный отбор и интерпретацию различных событий в плане подтверждения собственной точки зрения. Вследствие этого возникающие подозрения все более укрепляются, обрастают „доказательствами“, приобретают бредовую окраску»[113]. Все это «заставляет» психопатов все время «держать» оборону, давать отпор, защищать себя.

В социально-психологическом плане это можно охарактеризовать как состояние дезадаптации, при которой значительно ослабляются и искажаются эмоциональные, интеллектуальные и иные психологические связи с окружающим миром. Л. М. Шмаонова, например, пишет, что у психопатических личностей шизоидного типа вследствие замкнутости и нарушения контакта с реальной действительностью она воспринимается весьма субъективно и неточно, как «в кривом зеркале». У этих лиц нет эмоционального резонанса с чужими переживаниями, им трудно найти адекватную форму контакта с окружающими. В жизни их обычно называют оригиналами, чудаками, странными, эксцентричными. Причудливость их интеллектуальной деятельности проявляется в особом обобщении фактов, образовании понятий и их сочетаний, неожиданных выводах, резонерских рассуждениях[114]. А. Е. Личко относительно подростков с умеренной психопатией отмечает, что срывы у них обычно ситуативно обусловлены, их глубина и продолжительность пропорциональны психической травме. Социальная адаптация неустойчива, снижена или ограниченна. При неустойчивой адаптации легко возникают срывы. При сниженной адаптации подростки учатся или работают явно ниже способностей. При ограниченной адаптации резко сужен круг интересов или жестко определена область, где возможна продуктивная деятельность и где иногда достигаются выдающиеся результаты. При выраженной психопатии у подростков социальная адаптация бывает неполной и нестойкой. Работу или учебу то бросают, то возобновляют. Отношения с родителями полны конфликтов или отличаются патологической зависимостью[115]. Все это не может не оказывать разрушающее влияние на поведение психопатов, порождая его антиобщественные формы.

Подводя итоги дифференцированного анализа основных форм пограничных нервно-психических расстройств, Ю. А. Александровский делает вывод о том, что эти расстройства, имеющие общие этиопатогенетические звенья и клиническую феноменологию, отражают ослабление возможностей адаптированной психической деятельности[116].

Таким образом, агрессивные, насильственные действия в значительном числе случаев своим субъективным источником могут иметь тревожность как состояние или как фундаментальное свойство личности, теснейшим образом связанную с нарушениями психической деятельности. Тревожность, порождаемая конфликтами и враждебностью, сама является следствием дезадаптированности индивида. Конфликты и враждебность не снимают тревожности, а, напротив, усиливают ее, создавая порочный круг, который и отражает механизм дезадаптации, возникающей на этой основе. Причины дезадаптации, конечно, следует усматривать в субъективных особенностях его отношений к окружающему миру. Но не следует игнорировать и обратное – отношение микросреды к конкретному человеку. Наблюдения показывают, что к психопатам, алкоголикам и особенно к олигофренам многие люди, даже близкие, относятся недоверчиво, презрительно, иногда и враждебно, «аномальные» личности часто «выталкиваются» из среды, нормальных связей и контактов, а это не может не вызывать ответных реакций. Поэтому можно утверждать, что тревожность и дезадаптированность лиц с психическими аномалиями объективно-субъективного происхождения, а поведение во многом носит полевой, реактивный характер. Данные обстоятельства необходимо всемерно учитывать при осуществлении мероприятий в рамках криминологической профилактики, в деле исправления и перевоспитания осужденных.

Попытаемся выяснить роль тревожности в преступном поведении алкоголиков.

Как известно, эти лица относятся к числу наиболее дезадаптированных, причем их дезадаптация сильнее, если алкоголизм усугубляется другими психическими аномалиями, чаще всего психопатией и расстройствами вследствие черепно-мозговых травм. Именно те лица, у которых имеется подобное сочетание психических аномалий, часто совершают насильственные преступления. В. А. Гурьева и В. Я. Гиндикин отмечают, что наиболее «агрессивный характер» острого алкогольного опьянения наблюдается как у возбудимых и неустойчивых психопатических личностей, так и у лиц с травматическим поражением центральной нервной системы. При психопатиях тормозного круга прием алкоголя дает кратковременное «облегчение», но затем появляются тоска, тревога, беспокойство, усиливаются вспыльчивость, раздражительность, на утро появляется раскаяние, усиливаются болезненная чувствительность, мнительность[117]. При абстинентном синдроме у алкоголиков аффективные расстройства имеют выраженный тревожный оттенок и могут сопровождаться фобиями с конкретно-житейским содержанием, нестойкими идеями отношения и обвинения в рамках тревожно-параноидной установки. Наблюдаются истощаемость, раздражительность, тревога, апатия, истерические проявления[118].

Алкоголь обладает способностью, особенно в неблагоприятных, психотравмирующих ситуациях, выступать в качестве средства снятия неуверенности, тревоги, неопределенной тоски, плохого настроения, налаживания и улучшения социальных контактов, создавая субъективное ощущение адаптированности. Однако это действие алкоголя носит сугубо временный характер: указанные симптомы появляются вновь и вновь требуется употребление алкоголя. Для того же, чтобы его приобрести, больные алкоголизмом особенно те, деградация которых значительна, все чаще «вынуждены» прибегать к совершению имущественных преступлений.

В свете сказанного характерным является рассказ осужденного У.: «Надо было выпить, чтобы успокоиться, снять напряжение, поскольку не знал, куда девать себя, особенно когда жена окончательно ушла от меня. Пил „по-страшному“. Трезвым никогда не воровал, было боязно, а вот выпью и становлюсь смелым, все даетлегко».

Известную тягу алкоголиков к общению с себе подобными также можно оценивать в аспекте стремления преодолеть тревожность и неуверенность. Именно с ними и обычно ни с кем больше алкоголики чувствуют себя в своей стихии, нужными, понятыми, принятыми, ощущают общность интересов, некоторую спаянность, отсутствие привычных раздражителей. Здесь действует двойной успокаивающий фактор: принятие спиртных напитков и при этом общение с теми, кто тоже постоянно пьет, а поэтому может «понять тебя», разделить «твои взгляды и стремления». Естественно, что совершение противоправных действий в таких группах становится субъективно приемлемым даже для тех, кто ранее таких действий не допускал.

Не у всех алкоголиков выражена тревожность. Многие из них внешне уравновешенны, благодушны, часто с оттенком эйфории. Однако, как отмечал Б. С. Братусь, благодушие алкоголика носит особый характер. Так, в шутливых, казалось бы, высказываниях больных нередко сквозит элемент агрессивности, направленности против окружающих их людей. Недаром поэтому «алкогольный юмор» называют иногда в психиатрической литературе «мрачным юмором алкоголиков». Больные высмеивают своих близких, их успехи, не стыдятся раскрытия интимных сторон семейной жизни. Нередким объектом высмеивания становятся и сослуживцы больных, их бывшие друзья[119]. Как мы видим, благодушие может скрывать агрессивность, которая в ряде случаев своим источником имеет тревожность, выполняет функции защиты, о чем было сказано выше.

Таким образом, алкоголизация во всех ее многообразных проявлениях в основном представляет собой способ адаптации, пусть и ненадлежащий, обретения своего «я», преодоления тревожности, неуверенности, социальной неопределенности и даже самоутверждения, а в целом реакцией на неблагоприятные условия жизни. Пьянея (с помощью алкоголя, наркотических или токсических веществ), человек снимает тревожность, как бы уходит от травматичной, внутренне неприемлемой для него действительности, отгораживается от нее, преодолевает ее диктат и контроль. Он пытается таким путем снять этот контроль (в виде социальных норм, предписаний и ориентаций) и в себе самом, отключая с помощью алкоголя свое сознание, в котором эти нормы и предписания хранятся, приобретенные из общественной среды. Если она в лице норм, требований, принципов и т. д. ощушается субъективно неприемлемой, индивид «отталкивает» ее независимо от того, существует ли она вовне или внутри его. Быть может, в этом одна из наиболее важных причин того, что многие больные алкоголизмом, даже несмотря на собственные заверения, обещания и клятвы, упорно, на протяжении длительного времени фактически избегают лечения, негативно реагируют на воспитательные усилия и продолжают употреблять спиртные напитки. Обычно такое сопротивление психиатры расценивают как слабоволие алкоголиков, но, как видно, тут возможно и другое объяснение.

Могут возразить, что очень часто социальная среда объективно не содержит в себе ничего, что могло бы вызвать тревогу или страх и связанные с ними переживания и состояния, что это вызывается психическими нарушениями или иными особенностями человека. С этим нельзя не согласиться, но представляется, что это не имеет существенного значения: главное, что среда представляется, ощущается таковой. Отметим также, что мотивы поведения, связанные с преодолением тревожности, обычно носят бессознательный характер, они не становятся предметом интеллектуальной деятельности, сознанием не охватывается личностный смысл конкретных поступков.

Следовательно, наиболее эффективный путь борьбы с пьянством и его следствием – алкоголизмом в первую очередь заключается в изменении социальных условий жизни наряду и наравне с совершенствованием индивидуальной воспитательной работы. Все остальные меры, хотя и необходимы, носят частный характер.

Как отмечалось выше, тревожность может выступать в качестве причины совершения имущественных преступлений. Противозаконное приобретение денег и иных материальных благ помогает снимать тревожность, обрести некоторую уверенность, спокойствие. Однако, как и после употребления спиртных напитков при абстинентном синдроме у алкоголиков, неуверенность, тревога, непонятное беспокойство наступают вновь. Поэтому еще раз актуализируется потребность путем совершения краж и хищений преодолеть названные состояния и переживания. Сказанное особенно выпукло прослеживается на примере клептомании.

Термин «клептомания» был введен в психиатрию Марком, который описал осознанное безмотивное желание совершить кражу, по природе своей непреодолимое, несмотря на стремление индивида противостоять побуждению[120].

Существуют различные точки зрения на генезис и мотивы клептомании. Психиатры рассматривали вопрос, в какой степени можно говорить о самостоятельном инстинкте присвоения, сходном с инстинктом самосохранения или половым. В связи с этим обращалось внимание на частое сочетание клептомании с другими расстройствами влечений у психопатических личностей: сексуальными перверзиями, дромоманией (склонностью к скитаниям, бродяжничеству) и т. д.

Авторы психоаналитического направления рассматривали клептоманию как один из вариантов сексуальных перверзий, как «клапан для садомазохистских тенденций». J. Wyrsch связывает клептоманию с сексуальными конфликтами и подсознательным стремлением преодолеть что-то запретное[121]. W. Stekel, М. Aggernacs предполагают символическое значение клептоманического акта[122]. V. Student в качестве главного фактора клептоманических действий называет агрессивные тенденции, которые под влиянием сдерживающих моментов приобретают способность к трансформации[123].

М. И. Лукомская (1974г.) вслед за V. Student и другими чешскими психиатрами предпочитает пользоваться термином «патические кражи». К ним относятся кражи, целью которых является не материальная выгода, а сам процесс похищения[124]. В качестве побудительных причин этих краж могут выступать такие мотивы, как самоутверждение, месть, стремление привлечь к себе внимание и др. В большинстве описанных ею случаев мотивы краж носят хотя и необычный, но психологически понятный характер. В этом плане понятие «патические кражи» шире понятия клептомании. Часть «патических краж» совершается по аффектогенным, импульсивным, суггестивным мотивам, мотивам психопатической самоактуализации. Однако наряду с ними психопатические личности совершают кражи, причины которых сам похититель не всегда может осознать и объяснить. Эти мотивы различались по содержанию, различными были и степень их осознания субъектом, мотивировки, способность к рационализации своего поведения. Объединяло их то, что все они были мотивами-«суррогатами», замещающими адекватное опредмечивание какой-либо потребности.

Нами было изучено 10 психопатических личностей с клептоманическими проявлениями. Преобладали среди них истерические психопаты.

В ряде случаев связь между мотивом-«суррогатом» и лежащей за ним потребностью осознавалась самим субъектом и установление этой потребности не вызывало затруднений. Так, например, при фетишизме совершались кражи предметов, удовлетворяющих сексуальную потребность. Испытуемый Н., 50 лет, длительное время похищал у сотрудниц и незнакомых женщин бывшую в употреблении губную помаду, пользуясь которой, вызывал у себя сексуальное возбуждение. Во время исследования подробно рассказал, каким образом возник и сформировался мотив противоправных действий.

В других случаях похищаемые предметы, часто однородные, имели, по-видимому, символическое значение, связь между ними и какой-либо определенной потребностью субъектом не осознавалась. Так, Д., 40 лет, инженер, ранее не судимый, после смерти матери, заходя в различные учреждения, стал совершать мелкие кражи. Украденные вещи «копил» в своем письменном столе, никуда не реализуя.

Вся сложность вопросов, связанных с генезисом клептомании, ее механизмами, аккумулирована, с нашей точки зрения, в следующем наблюдении.

П., 34 лет, привлечена к уголовной ответственности за ряд совершенных краж. Ее наследственность психопатологически не отягощена. Мать – по характеру ласковая, очень аккуратная, ревнивая, «правильная», любила настоять на своем, запасливая, хозяйка в доме. Отец – вспыльчивый, но отходчивый, общительный, откровенный. П. воспитывалась в домашних условиях по типу «кумира семьи». В школу пошла семи лет, училась хорошо, была очень аккуратной, всегда имела с собой несколько запасных комплектов письменных принадлежностей. Во 2 – 3-м классах все свои карманные деньги тратила на приобретение всевозможных канцелярских товаров, которыми не пользовалась, но содержала их в образцовом порядке. В школе была активной, любознательной, занималась общественной работой, спортом. По характеру была общительной, но дружила только с девочками из «благополучных семей». С подросткового возраста была недовольна своей внешностью. Мечтала сделать пластическую операцию носа. Прижигала кислотой родинки, мучилась от боли, но была довольна результатом. По окончании 10 классов устроилась работать продавцом, одновременно училась в заочном торговом институте. Была неравнодушна к вещам (белью, туфлям, сумочкам), понравившуюся вещь доставала во что бы то ни стало, однако быстро теряла к ней интерес и, пользуясь своим служебным положением в магазине, обменивала ее на что-либо другое.

Летом 1968 г. познакомилась с женатым человеком намного старше себя, сблизилась с ним. Переживала случившееся, самостоятельно зашила себе промежность, с тем чтобы больше не допустить близких отношений, однако через день из-за невыносимой боли сама сняла швы. Продолжала встречаться с этим человеком, хотя тяготилась внебрачными отношениями. Ревновала сожителя к жене, а после его развода – к другим женщинам, выслеживала его, устраивала сцены. Стала раздражительной, вспыльчивой, появились головные боли, быстрая утомляемость. На фоне продолжающихся напряженных отношений с этим мужчиной познакомилась со своим будущим мужем и в 1970 г. вышла за него замуж. Первое время отношения в семье были хорошими, но после рождения сына начались конфликты, упрекала мужа за внимание к другим женщинам, в том, что он ей не помогает. После одного из конфликтов с ним за одну ночь вывезла из квартиры все принадлежащее ей имущество, распределив его по знакомым. Тяжело переживала развод, много плакала, тосковала, стала задумчивой, одинокой, плохо спала, с трудом справлялась с работой, уволилась из магазина, устроилась работать стрелком охраны на завод. Сначала ее травмировало такое социальное снижение, затем перестала обращать на это внимание. Ночами, когда сын засыпал, бродила по тем местам, где когда-то бывала вместе с мужем, следила за тем домом, где он проживал. Постепенно с 1976 г. стала возвращать в квартиру свои вещи, вывезенные после конфликта с мужем. Делала это поздно вечером, так как стеснялась окружающих. Перевезя все, продолжала ночные прогулки. Иногда, возвращаясь домой, «прихватывала» с собой «что-нибудь» (оставленные без присмотра вещи, белье, сушившееся на дворе, и т. д.). Постепенно появились стереотипно повторяющиеся состояния: она внезапно просыпалась ночью с чувством тревоги, при этом появлялось желание выйти на улицу, «как будто что-то толкало». Во время таких прогулок брала «все, что плохо лежит»: висевшее на веревке белье, ведра, бутылки, если видела плохо закрытую дверь или окно, уносила что-нибудь из вещей (телефонные аппараты, детские коляски, пишущую машинку, пальто, сапоги, оргстекло и т. д.). Принося все это домой, испытывала чувство облегчения, сразу засыпала. Утром было ощущение чуждости содеянного. Принесенные вещи не пыталась реализовать, складывала их в пустующие комнаты. Зачем брала все эти вещи, объяснить не могла, мысль, что совершает кражу, никогда в голову не приходила.

Подрабатывала в лаборатории, приносила оттуда «все, что давали» – колбы, трубки, реторты. Собирала и заспиртовывала дождевых червей, собирала коллекцию бабочек, сделала гербарии. Накопила огромные запасы продуктов. Летом ездила ночью на велосипеде собирать ягоды на чужих садовых участках, «сваливала» ягоды дома толстым слоем на пол, не пытаясь их реализовать. Была задержана при «сборе» ягод. Якобы даже обрадовалась аресту, так как «иначе не смогла бы остановиться», «не понимала, что ворует».

После привлечения к уголовной ответственности была направлена на судебно-психиатрическую экспертизу. При проведении исследования охотно вступает в контакт, подробно, обстоятельно рассказывает о себе, в речи много слов с уменьшительными суффиксами. Себя характеризует обидчивой, неуверенной в себе, малообщительной, вспыльчивой, любящей определенность, «дотошной», очень аккуратной и педантичной. Отмечает, что настроение у нее меняется по любому, часто незначительному, поводу. В моменты волнения чувствует комок в горле, немеют руки и ноги, «всю трясет». Сообщает, что с детства любила вещи, часто ненужные, накапливала их в большом количестве и, хотя не пользовалась ими, держала в образцовом порядке, всегда было трудно с ними расставаться. Считает, что с детства была «собственницей», требовала, чтобы подруги дружили только с ней, сожителю и мужу запрещала смотреть на проходящих женщин. После развода с мужем стала тоскливой, утратила интерес ко всему, казалось, что перестала любить сына. После каждого приезда мужа к сыну бывала так взволнована, что приходилось уходить из дома ночью и долго ходить, чтобы успокоиться. Постепенно такие уходы из дома перестали быть связанными с приездами мужа, приобрели спонтанный характер, сопровождались чувством тревоги, которая проходила только после того, как она что-то приносила домой.

При психологическом исследовании обнаруживаются признаки эгоцентризма, черты театральности, демонстративности. Мышление испытуемой конкретное, со склонностью к детализации, актуализации малосущественных признаков предметов, суждения незрелы. Экспертная комиссия пришла к заключению, что П. является психопатической личностью мозаичной структуры со склонностью к сверхценным образованиям и декомпенсациям. В условиях психотравмирующей ситуации у П. развилось состояние декомпенсации, которое сопровождалось заострением присущих ей патохарактерологических особенностей, депрессией с тревогой, расстройством влечений в виде клептоманических проявлений и плюшкинства, истерическими формами реагирования, с невозможностью корригировать свое поведение, значительной социальной дезадаптацией, снижением критики и возможности прогнозировать последствия своих действий. Относительно содеянного П. была признана невменяемой.

Однако сложность этого случая заключается не в экспертной его оценке, а в вопросе о мотивации противоправных действий. Кречмер вслед за 3. Фрейдом считал, что в основе возникновения патологии влечений, в том числе клептомании и дромомании, лежат энергетические превращения полового влечения, и различал два типа таких превращений: конверсию и сублимирование. Причем, если сублимирование Кречмер понимал сугубо в психоаналитическом плане, то конверсию определял более широко и включал в нее не только превращения либидо в телесные механизмы, но и «элементарные превращения аффекта»[125]. В. А. Гиляровский, описывая все виды патологии влечений у психопатических личностеий и объясняя некоторые из них актуализацией «архаических влечений», не дал своего объяснения происхождению клептомании[126]. П. Б. Ганнушкин описал механизмы формирования и фиксации у психопатических личностей импульсивных навыков, включая и клептоматические, которые рассматриваются автором как своеобразная привычная форма разрядки эмоционального напряжения[127]. К этой точке зрения присоединяется и М. И. Лукомская, которая считает, что возникновение подобных импульсивных краж на фоне нарастающего аффективного напряжения и состояние облегчения, успокоения, возникающее после их совершения, свидетельствуют о том, что эти действия служат в качестве своеобразного «клапана» и становятся привычной формой эмоциональной разрядки[128]. И все же клинические описания не отвечают на вопрос о выборе «способа» разрядки аффективного напряжения в этих случаях, о потребности, лежащей в основе клептомании.

Разнообразие патогенетических факторов исключает однозначное сведение генезиса клептомании к трансформации только лишь сексуальной потребности, как это делается в психоаналитических работах. В приведенных выше наблюдениях заблокированной для адекватной реализации была не только сексуальная потребность. Затронутыми оказались различные потребности «я». В примере с Д. расстройства влечений с клептоманией возникли у него после смерти матери. В случаях клептомании у психопатических личностей тормозимого круга отмечались нарушения межличностных контактов, отгороженность, замкнутость, дезадаптированность в целом, которые усугубляли тревожность, беспокойство, неуверенность и могли служить основой для формирования мотивов-«суррогатов». Важным для понимания механизмов формирования клептомании признаком может оказаться обнаруженное на профилях ММИЛ этих лиц независимо от клинического варианта психопатии повышение на 3-й и 1-й шкалах, свидетельствующее обычно о механизме «соматизации тревоги». Между тем, по данным самооценки, испытуемые не предъявляли жалоб на соматическое здоровье. Можно поэтому предположить, что высокая степень эгоцентризма, обнаруживаемая в этой группе психопатических личностей, блокирует в каком-либо звене обычное фрустрирование этого механизма. «Соматизация тревоги» трансформируется в поиск специфических ситуаций «опредмечивания» тревоги с формированием мотива-«суррогата» в виде клептомании.

На примере П. ясно прослеживается ее постоянное стремление снять тревожность путем постоянного, внешне бессмысленного, но внутренне глубоко мотивированного совершения многочисленных краж и хищений. В данном случае не представляется принципиальным то, что она признана невменяемой. Для нас здесь важно проследить механизм и субъективные источники совершения общественно опасных действий лицом, у которого тревожность является ведущей психологической чертой.

Криминогенность тревожности заключается не только в том, что она включает в себя беспокойство, субъективное ощущение своей уязвимости, незащищенности, личностной неопределенности. Она детерминирует специфическое, точнее, соответствующее мироощущение, восприятие окружающей среды тоже как неопределенной, расплывчатой, неясной, чуждой и даже враждебной. Поэтому непонятны и чужды ее нормы, предписания и запреты, перестающие играть регулирующую роль. Именно совокупность этих двух моментов образует тревожность не только как состояние, но и как психологическую черту, личностную диспозицию, формирующую в конечном итоге дезадаптированность индивида как его отношение к миру. Очень важно подчеркнуть, что тревожная личность бессознательно проецирует свои состояния и переживания на среду и воспринимает ее уже таковой.

См.: Лангмейер Й., Матейчек 3. Психическая депривация в детском возрасте Прага, 1984; Антонян Ю. М. Психологическое отчуждение личности и преступное поведение. Ереван, 1987. С. 36–98.

См.: Антонян Ю. М., Голубев В. П., Кудряков Ю. Н. Личность корыстного преступника. Томск, 1989. С. 74–85.

См.: Антонян Ю. М., Самовичев Е. Г. Указ. соч. С. 20–57.

См.: Самовичев Е. Г. Личность насильственного преступника и проблемы преступного насилия // Личность преступника и предупреждение преступлений. С. 81.

Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. M.: Педагогика, 1986. Т. 1. С. 247.

См.: Там же.

Краткий психологический словарь. М.: Политиздат, 1985. С. 361.

Психологический словарь. М.: Педагогика, 1983. С. 374.

См.: Там же. С. 13.

См.: Китаев-Смык Л. А. Психология стресса. M.: Наука, 1983. С. 23.

Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. M.: Педагогика, 1986. Т. 1. С. 247.

См.: Там же. С. 310.

См.: Руководство по психиатрии / Под ред. Г. В. Морозова. M.: Медицина, 1988 Т. 2. С. 308–310.

См.: Леонгард. К. Акцентуированные личности. Киев. 1981. С. 131.

См.: Руководство по психиатрии / Под ред. Г. В. Морозова. М.: Медицина, 1988. Т. 1. С. 95–180.

См.: Гурьева В. А., Гиндикин В. Я. Юношеские психопатии и алкоголизм. М.: Медицина, 1980. С. 160.

См.: Александровский Ю. А. Состояния психической дезадаптации: (Пограничные нервно-психические расстройства). М.: Наука, 1976. С. 102.

См.: Личко А. Е. Психопатии и акцентуации характера у подростков. Л.: Медицина, 1983. С. 14–15.

См.: Справочник по психиатрии. М.: Медицина, 1985. С. 244.

См.: Братусь Б. С. Указ. соч. С. 74.

См.: Алкоголизм: (Руководство для врачей) / Под ред. Г. В. Морозова и др. М.: Медицина, 1983. С. 90–91.

Marc С. С. De la folie, consideree dabs ses rapports avec les questions medico-judiciaires. P.: Bailliere, 1840. T. 2.

См.: Лукомская М. И. О так называемых патических кражах и их судебно-психиатрической оценке // Вопросы судебно-психиатрической экспертизы М., 1974. С. 147–149.

Student V. Prispevek k problematice patickych kradezi // Cs. Psychiat. 1971. T. 67.

Stekel W. Impulshandlungen. B.: Urban, 1922; Aggernaes M. A. study of kleptomania with illustrative case // Acta psychiat. scand. 1961. V. 36. P. 1–46.

Wyrsch J. Gerichtliche Psychiatrie. Bern: Haupt, 1955.

См.: Лукомская М. И. О так называемых патических кражах и их судебно-психиатрической оценке // Вопросы судебно-психиатрической экспертизы. М., 1974. С. 147–149.

См.: Ганнушкин П.Б. Клиника психопатий, их статика, динамика, систематика. М.: север, 1933.

См.: Гиляровский В. А. Психиатрия. М.; Л.: Медгиз, 1938.

Kretchmer E. Der triebhafte Verbrecher und sein Diagnostik // Arch. Psychiat. Nervenkr. 1953. Bd. 191. N. S. 1–33.