2. Когнитивное звено преступного поведения (принятие решения и планирование)

Вслед за формированием мотивов преступного поведения наступает этап принятия решения. Мотивация, планирование и исполнение преступления составляют в совокупности механизм преступного поведения при совершении умышленных преступлений[189].

Применительно к лицам с психическими аномалиями все три этапа (звена) этого механизма изучены пока еще недостаточно. При этом можно с уверенностью сказать, что о когнитивном звене преступления, включающем принятие решения и планирование, мы знаем меньше всего, ни в отечественных, ни в зарубежных исследованиях вопрос о конкретной роли дефектов мышления и интеллекта у преступников с психическими аномалиями в преступном поведении специально не изучался.

В судебно-психиатрических работах, посвященных экспертной оценке психически больных, в разделах, касающихся юридического (психологического) критерия вменяемости, т. е. оценки способности лиц с психической патологией отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими, имеются общие характеристики нарушений познавательной деятельности при шизофрении, эпилепсии, органических заболеваниях головного мозга, психопатии, олигофрении и др., выработаны признаки, дифференцирующие с учетом структуры и глубины расстройств вменяемость – невменяемость. Однако вопрос о том, каким образом нарушения восприятия, памяти, мышления, интеллекта, прогнозирования преломляются в механизме преступного поведения, специально не рассматривался и в таком виде ставится впервые.

Вместе с тем изучение нарушений познавательной деятельности при психических заболеваниях – наиболее разработанный и методически оснащенный раздел отечественной патопсихологии[190]. Благодаря тому, что патопсихологи более 30 лет разрабатывали именно эту проблему, когнитивные разделы криминальной патопсихологии могут строиться не на пустом месте.

Как и в других разделах криминальной патопсихологии, мы попытаемся опираться на структуру патопсихологических синдромов. Для того, чтобы проследить процесс принятия решения, планирования преступления у лиц с психическими нарушениями, недостаточно отметить те или иные нарушения мышления или интеллекта. Реализация преступного намерения происходит с опорой как на нарушенные, так и на сохранные звенья когнитивных процессов. Доказательством этого служит то, что слабоумные больные с глубокой степенью олигофрении или слабоумия, больные шизофренией на этапе слабоумия не совершают общественно опасных действий. Наибольшую общественную опасность представляют, как известно, больные с психопатоподобными синдромами, образующими причудливые и разнообразные рисунки нарушенных и сохранных сторон психики.

Под принятием решения в психологии понимают волевой акт формирования последовательности действий, ведущих к достижению цели на основе преобразования исходной информации. Основные этапы процесса принятия решения включают информационную подготовку решения и саму процедуру его принятия с выбором программы действия, включающей прогнозирование изменений ситуации, возможных последствий своих действий. В принятии решений участвуют различные уровни психического отражения – от познавательно-перцептивного до рече-мыслительного.

На каждом из этих этапов уровни нарушения отражения, составляющие суть психической патологии, определяют особенности принятия решения у лиц с психическими аномалиями.

Психопатия. Уже в первых работах, в которых психопатии были выделены в самостоятельную нозологическую единицу, содержатся данные о нарушениях интеллектуальной сферы при этих патологических состояниях[191]. Однако в центре внимания клиницистов в основном были аффективные и волевые расстройства при психопатиях, ведущая роль которых и нашла свое отражение в соответствующих определениях и классификациях[192].

Первая работа, специально посвященная особенностям интеллекта психопатов, была опубликована Е. Блейлером. Он описал механизм так называемого относительного слабоумия, характерного, как считал автор, для психопатических личностей. По мнению Е. Блейлера, «относительное слабоумие» проявляется в виде разрыва между приобретенными знаниями и практическим их применением. Это слабоумие является результатом неблагоприятного соотношения различных психических функций между собой, а не результатом снижения или недоразвития относительно какого-то среднего уровня нормы. Ни одна из отдельно взятых функций не может быть названа причиной слабоумия. Предполагаемым механизмом «относительного слабоумия» Е. Блейлер считал нарушение соотношения между возможностями интеллекта и целями, которые ставит перед собой субъект под влиянием аффектов и влечений[193].

Название работы «Относительное слабоумие», по-видимому, послужило в какой-то мере поводом для заостренной постановки проблемы. В дальнейшем во многих исследованиях вопрос рассматривался в виде альтернативы: сохранен или нарушен интеллект при психопатиях.

Ряд авторов подтвердили наблюдения Е. Блейлера, однако при объяснении механизмов интеллектуальных нарушений при психопатиях акцент сместился на роль аффективных моментов. Эта точка зрения, закрепленная в определениях «аффективное слабоумие» и «аффективно-волевое слабоумие», получила распространение в руководствах по психиатрии и считается наиболее признанной. Суть ее сводится к тому, что эмоционально-волевые расстройства отражаются и на интеллекте психопатов, на особенностях их мышления, что ведет к непоследовательности суждений, «аффективной логике», нарушениям целенаправленности, резонерству[194].

Альтернативная точка зрения, поддерживаемая рядом авторов, заключалась в утверждении об интактности (сохранности) мышления и интеллекта при психопатиях[195], а в некоторых работах отмечался даже присущий психопатическим личностям «интеллектуальный блеск»[196].

С целью проверки этих предположений нами было проведено экспериментальное исследование мышления при психопатиях, особенностей выбора целей, которые ставят себе психопатические личности, а также влияния аффективных переживаний, спровоцированных условиями эксперимента, на результаты их деятельности, выполнение мыслительных операций[197]. Для решения указанных задач был разработан экспериментальный прием, включающий использование известной методики «исключения предметов», которая представлялась испытуемым в форме исследования «уровня притязаний»[198].

15 карточек методики «исключения предметов», заключающейся в необходимости обобщить три изображенных предмета из четырех, исключив лишний, раскладывались на столе изображением вниз по порядку – от 1 до 15. Хотя объективно трудность заданий не была связана с порядковым номером (это было установлено специально проведенным ранжированием), испытуемым говорилось, что с увеличением номера карточки трудность возрастает, и предлагалось выбрать для выполнения любую из них. Попутно замечалось, что время выполнения ограничено. После каждого задания (выбор каждый раз испытуемый делал сам) давалась оценка результатам. Оценки «верно» или «неверно», включающие в себя «уложился во времени», «не уложился», давались в соответствии со схемой эксперимента и могли не совпадать с истинным уровнем выполнения заданий.

Обследованы психопатические личности, совершившие преступные действия, с возбудимой, истерической и тормозимой психопатией. Контрольную группу составили психически здоровые лица.

При анализе результатов рассматривались следующие показатели: особенности выбора первого задания, диапазон и направление выбора (в сторону увеличения или уменьшения трудности в зависимости от «успешного» или «неуспешного» выполнения предыдущего задания), средний уровень выбираемых заданий (как среднее арифметическое первых 10 выборов), особенности выполнения операций исключения и обобщения (привлекаемые признаки предметов и понятий, уровень обобщений, целенаправленность ответов).

Результаты проведенного исследования показали, что психопатические личности ставили себе более сложные задачи в условиях свободного выбора, чем здоровые люди в сходной ситуации. По-разному действовала на психопатические личности и здоровых испытуемых оценка результатов их действий. Несоответствие притязаний оценке не приводило у психопатических личностей к перестройке действий, как это наблюдалось у здоровых испытуемых, а вызывало аффективные реакции и неадекватные тактики поведения. В 23% сделанных выборов у психопатических личностей отмечался «неадекватный по направлению» выбор заданий: более «легких» после успеха (11%) и более «трудных» после «неуспеха» (12%).

Проведенное исследование обнаружило, таким образом, что аффективно обусловленные изменения поведения психопатических личностей определяются прежде всего особенностями выбора целей, нарушением звена регулятивной связи между уровнем притязаний, возможностями субъекта и предъявляемыми требованиями, т. е. нарушениями регулятивной и прогностической функций мышления.

Подтверждение этому было получено при анализе ответов испытуемых и распределения их в «поле притязаний». 62% операций исключения и обобщения были выполнены психопатическими личностями на основании существенных признаков предметов при достаточном уровне обобщений, в 16% ответов отмечалось снижение уровня обобщений и в 22% – искажение процесса обобщений, опора на несущественные признаки предметов и понятий, нарушение целенаправленности ответов.

При анализе распределения ответов с искажением процесса обобщения, резонерством и аффективно окрашенным рассуждательством было обнаружено, что 67% из них были даны в экспериментально сформированной «зоне повышенных притязаний», с которой у психопатических личностей было связано переживание успеха и неуспеха.

В различных клинических группах психопатических личностей эта связь была выражена по-разному. Наибольшая зависимость нарушений процесса обобщений от аффективно окрашенных переживаний успеха и неуспеха была обнаружена в группах возбудимых и истерических психопатов. У тормозимых психопатических личностей ответы с нарушением процесса обобщений были распределены по графикам уровня притязаний более равномерно.

Таким образом, впервые было получено экспериментальное подтверждение гипотезы Е. Блейлена об «относительном» и «аффективном» слабоумии психопатических личностей, заключающемся в выборе непосильных для собственных возможностей, интеллекта задач и сбоях мышления под влиянием аффективных моментов. В сочетании с переоценкой собственной личности, недостаточностью прогноза возможных последствий своих действий эти особенности мышления психопатических личностей находят отражение в, казалось бы, тщательно продуманных преступлениях.

М., 35 лет, музыкант по профессии, с психопатией истерического круга, совершил убийство своей жены, инсценировав ее самоубийство. Вызванные М. работники милиции обнаружили труп с резаной раной в области шеи, предсмертное письмо, исполненное рукой жены М., в котором она, обвиняя руководителя Дома культуры, где работала, в сексуальных притязаниях, пишет о намерении покончить жизнь самоубийством. После проведенных почерковедческой и (довольно небрежно) судебно-медицинской экспертизы уголовное дело по факту самоубийства было прекращено. После этого М. неоднократно обращался в различные инстанции, требуя наказать руководителя Дома культуры. Многочисленные, изложенные в драматической форме жалобы М. возымели действие. Прокуратура вновь возбудила дело. Повторная судебно-медицинская экспертиза пришла к заключению, что погибшая не могла нанести себе две глубокие резаные раны в области сонной артерии. По заключению психолого-графологической экспертизы, проанализировавшей, кроме характерных особенностей почерка, содержание и стиль предсмертного письма, письменную продукцию погибшей (школьные сочинения, письма) и М., письмо исполнено рукой погибшей, однако стиль письма, обилие высокопарных рассуждений не свойственны ее письменной продукции, но зато являются характерным признаком писем и заявлений М. Эти данные послужили основанием для привлечения М. к уголовной ответственности. В процессе следствия было установлено, что М., ревнуя свою жену, уговорил ее написать «предсмертное» письмо, с тем чтобы использовать его для обвинения директора Дома культуры, с которым находился в конфликтных отношениях. Продиктовав жене текст письма, он затем ночью заранее приготовленной бритвой нанес ей смертельные ранения. Совершив преступление, М., склонный к рисовке и переоценке своей личности, своими демонстративными действиями, сам не желая того, способствовал собственному изобличению.

Подчеркивая слабость, дефектность у психопатических личностей наиболее ценной и сложной функции интеллекта – критических способностей, известный судебный психиатр А. М. Дубинин считал наиболее характерной особенностью интеллектуальной недостаточности при психопатиях то, что она тесно связана с ситуацией, с переживаниями, раскрывающими психопатические черты. Вне этих специфических для данной личности переживаний и особых ситуаций интеллект психопата может представляться полноценным, а в некоторых случаях блистает рядом способностей, скрывающих таящуюся дефектность[199].

С целью изучения возможной связи проявлений некритичности у психопатических личностей с теми или иными мотивами деятельности, которые можно создать в экспериментальной ситуации, нами было проведено специальное исследование. В эксперименте принимали участие психопатические личности истеро-возбудимого круга и тормозимые (астенические) психопаты. Контрольную группу составили психически здоровые лица.

С каждым испытуемым с помощью трех аналогичных по сложности вариантов методики Эббингауза[200] было проведено три серии опытов, направленных на исследование критичности к своим суждениям, действиям, высказываниям. Серии различались между собой содержанием текстов, в которых нужно было заполнить пропущенные слова, и инструкциями испытуемым. В первой серии опытов давалась обычная для этого задания инструкция: «Необходимо вставить в текст пропущенные слова». Во второй серии испытуемым предлагалось выполнить аналогичное задание, так как в предыдущем было допущено большое число грубых ошибок, т. е. вводился мотив «восстановления уязвленного самолюбия». В третьей серии искусственно создавалась ситуация «дефицита времени» с навязыванием испытуемым несвойственного им темпа работы. Результаты опытов у психопатических личностей и в контрольной группе здоровых испытуемых сравнивались между собой.

У здоровых испытуемых характер выполнения заданий в трех сериях опытов, число ошибок существенно не менялись. Во второй серии отмечалось некоторое замедление темпа работы по сравнению в первой серией. В третьей серии темп работы ускорялся, однако при этом полностью сохранялась функция контроля за своей деятельностью.

Психопатические личности в первой серии выполняли задание так же, как и здоровые испытуемые, обнаруживая тенденцию к самоконтролю своих действий. Однако во второй и третьей сериях опытов наблюдались значительные различия в результатах: числе ошибок, особенностях поведения психопатических личностей и здоровых испытуемых. Различались между собой и две группы психопатических личностей.

В группе истеро-возбудимых психопатов во второй серии отчетливо наблюдалась дезорганизация деятельности со значительным увеличением числа ошибок, уменьшением контроля за своими действиями, которые принимали неспланированный, импульсивный характер, сопровождались бурными аффективными реакциями. Условия «дефицита времени» в третьей серии, напротив, мобилизующе действовали на испытуемых этой группы, отмечалось значительное ускорение темпа работы без нарушения процесса самоконтроля.

В группе тормозимых психопатических личностей во второй серии наблюдалось значительное замедление темпа выполнения задания с неоднократным чтением текста, подбором дублирующих слов, которые, по мнению испытуемых, «более глубоко» раскрывают смысловую сторону рассказа, т. е. отмечалось усиление функции контроля за своей деятельностью, проявлявшееся в основном в снижении продуктивности. В третьей серии нарушение привычного темпа работы, внешняя временная регламентация деятельности привели в этой группе испытуемых к значительному ухудшению качества выполнения задания. Часть испытуемых отказалась от работы, остальные допускали грубые ошибки, которые не замечались ими даже после окончания работы, обнаруживалось значительное снижение самоконтроля, способности к адекватной оценке и коррекции своих действий. Судя по самоотчету испытуемых, ведущим мотивом в третьей серии оказалось стремление к сохранению привычного стереотипа действий, неприятие внешней императивной регламентации.

Таким образом, в этом исследовании были получены экспериментальные данные, свидетельствующие о том, что между нарушениями критичности к своим действиям у психопатических личностей и мотивами их деятельности существует тесная избирательная связь. У психопатических личностей истеро-возбудимого круга нарушения критичности проявляются при актуализации мотива «восстановления уязвленного самолюбия», у тормозимых психопатов – в условиях внешней регламентации деятельности, при актуализации мотива сохранения личностной автономии с собственным привычным стереотипом действий.

Поскольку критичность включает в себя и оценку ситуации, и самоконтроль, и прогнозирование возможных последствий своих действий[201], нарушения критичности у психопатических личностей, проявляющиеся в определенных ситуациях, чаще всего при актуализации мотивов психопатической самоактуализации, определяют особенности принятия решений и планирования преступлений в этих случаях.

Так., Г., 46 лет, врач по образованию, кандидат медицинских наук, самолюбивый, мстительный, конфликтный, по словам сослуживцев, «способный создавать невозможную обстановку на работе», стремящийся подчеркнуть свое превосходство над другими, с целью отомстить администрации за плохую характеристику вложил в конверт три ампулы с холерным возбудителем и анонимно отослал их в областной отдел КГБ, сопроводив письмом с критикой дисциплины, обвинениями в халатности дирекции института, где работал. Был привлечен к уголовной ответственности, направлен на судебно-психиатрическую экспертизу, признан вменяемым с диагнозом «паранойяльная психопатия». Психологическое исследование Г. обнаружило у него особенности мышления, которые вполне охватываются понятием «относительного» и «аффективного слабоумия», несмотря на то что формальных нарушений интеллекта у него не установлено.

Особое внимание в современной литературе уделяется способности психопатических личностей к учету прошлого опыта, обучению на собственных ошибках, планированию и предвидению, прогнозированию возможных последствий собственных действий[202].

Предварительное программирование предстоящей деятельности с учетом возможных последствий собственных действий, прогнозирование будущего на основе прошлого опыта – важнейшее условие оптимальной организации человеческого поведения. В полной мере все это можно отнести и к такой специфической форме деятельности, как преступное поведение.

Наиболее существенным признаком в изменениях внешней среды, на который субъект может ориентироваться при прогнозе дальнейших событий, является частота наступления каждого события в его прошлом опыте. На основе сведений о чередовании событий субъект создает внутреннюю модель вероятностной организации среды и предсказывает наступление определенных событий[203].

Прогнозирование будущего дает возможность подготовиться к нему. Биологическая целесообразность опережающих реакций очевидна, так как благодаря им возможна своевременная, не запаздывающая по отношению в изменяющимся внешним условиям организация действий, направленных на достижение какой-либо цели.

Подготовка к действиям, которые надо совершить в предстоящей ситуации, прогнозируемой с определенной вероятностью на основании прошлого опыта субъекта, получила название преднастройки к движениям[204].

Для уточнения способности психопатических личностей к формированию опыта и его использованию для произвольной регуляции поведения при решении различных задач в разных условиях были проведены эксперименты по «вероятностному прогнозированию»[205].

Исследование проводилось с помощью методики регистрации времени двигательной реакции при реагировании испытуемых на разновероятные сигналы, появляющиеся в случайной последовательности. Одним из критериев обучения (формирования опыта) было установление стабильной разницы во времени реакции на частые и редкие сигналы в соответствии с законом Хика[206]. После установления этой разницы условия эксперимента варьировались. Оценивались изменения значений времени реакции при введении повышенной значимости сигналов, изменении статистической структуры их последовательности. Такой методичесий прием обеспечивал получение объективных результатов, деятельности испытуемых и возможность количественной оценки данных.

Как показали результаты проведенного исследования, у психопатических личностей, так же как и у здоровых испытуемых, формируется опыт относительно статистической структуры предъявляемой им последовательности сигналов. Это подтверждает представления клиницистов, что способность к усвоению нового материала, формированию опыта, дифференциации частых и редких событий при психопатиях не страдает.

Различия между здоровыми испытуемыми и психопатическими личностями выявились в звене использования опыта, там, где сформированный опыт необходимо было использовать для регуляции собственных действий. У здоровых испытуемых полученные знания о структуре сигналов использовались ими для выработки определенной тактики поведения, направленной на достижение поставленной цели. У психопатических личностей знания о статистической структуре сигналов не оказывали существенного влияния на тактику поведения. Их реагирование определялось непосредственным подчинением ситуации, при этом прошлый опыт не являлся ведущим в регуляции деятельности.

При изменении структуры предъявляемой последовательности сигналов было обнаружено, что в основе непосредственного подчинения ситуации у психопатических личностей может лежать то, что субъективная вероятность ожидания последующего сигнала определяется у них в значительной степени только последними, предшествующими событиями, тогда как в норме используется больший отрезок прошлого опыта.

С этими результатами хорошо согласуются данные, полученные с помощью Тематического апперцептивного теста ТАТ, касающиеся временной перспективы в рассказах психопатических личностей и психически здоровых лиц. У психически здоровых испытуемых категории прошлого и будущего встречаются в 75% рассказов, тогда как у психопатических личностей они зарегистрированы менее чем в 15% рассказов. Психопатические личности и в рассказах ТАТ и в экспериментах по вероятностному прогнозированию опираются на «укороченный» отрезок прошлого опыта либо вообще игнорируют его в своем поведении в актуально существующей ситуации.

Наиболее значительные различия между психически здоровыми испытуемыми и психопатическими личностями проявились при введении в эксперимент по вероятностному прогнозированию повышенной значимости сигналов, меняющей эмоциональное отношение испытуемых к выполняемой деятельности. Придание повышенной значимости тем или иным сигналам ставит перед испытуемыми новую задачу, которая у здоровых людей приводит к изменениям результатов деятельности в соответствии с новой целью, выбранной тактикой решения поставленной задачи. У психопатических личностей введение повышенной значимости сигналов не только не перестраивало их деятельность в соответствии с поставленной задачей, но даже приводило к обратным результатам: увеличению числа ошибок и времени реакции на значимые сигналы.

Между тремя группами психопатических личностей, участвовавших в эксперименте, были обнаружены и определенные различия. Для возбудимых и истерических психопатов наиболее характерным было непосредственное следование за изменением внешних условий, большая подчиняемость внешним влияниям, что исключало адекватное прогнозирование, регуляцию собственных действий. В группе тормозимых психопатов были обнаружены неудачные попытки прогнозирования, когнитивной регуляции своего поведения, но они лишь усугубляли неадекватность реакций.

В процедуру эксперимента была введена самооценка испытуемыми своей способности к прогнозированию. Мнение психопатических личностей о себе в этом плане достаточно иллюстративно. Например, Г. (возбудимый психопат) говорил: «Я сначала ляпну, а потом уже думаю, что сказал. И вообще я никогда не задумываюсь о будущем, что меня ждет, живу одним днем»; Ш. (возбудимый психопат): «У меня как-то все само собой получается, сперва сделаю, потом подумаю. За это и сел»; Л, (возбудимая психопатия): «Когда я начинаю думать, я уже сижу в тюрьме».

Зато в группе истерических психопатов большинство испытуемых отстаивали максимально высокую оценку своей способности к планированию и прогнозированию. Так, Л., неоднократно привлекавшийся к уголовной ответственности за мелкие кражи, говорил: «Я планирую, причем планирую очень далеко. Я прогнозирую на очень далекое будущее. Мои прогнозы похожи на шахматы. Так же как гроссмейстер видит на несколько ходов вперед, так и я, все, что мне может помешагь, я стараюсь обойти. Вообще у меня в жизни не было таких целей, которых бы я не добивался. Единственно, что могло мне помешать, это тюрьма», 3., обвиняемый в изнасиловании, утверждал: «Почти всегда все, что я делаю, у меня с расчетом на будущее».

Характерной для этих испытуемых была определенная подмена понятий. Под «прогнозом» они понимали, как выяснилось из беседы, «цель, которую ставил перед собой и которой добивался». Так, упомянутый выше Л. считал: «Вообще у меня в жизни не было таких целей, которых бы я не добивался. Будущее – это то, к чему мы стремимся. На пути к целям, которые я ставил перед собой, бывали различные шероховатости, это был долгий или менее долгий путь. Я стремился иметь ребенка, и вот я имею ребенка, самый элементарный такой прогноз. Бывает, что я меняю прогноз, тогда я меняю цель. Если говорить о более далеких прогнозах, ну вот я освободился и задумал поступить в институт. Я шел к этой цели прямым путем. Мне не нужно было много заниматься, мне нужно было только освежить знания по химии, по биологии. Я бы безусловно поступил. Брат благодаря мне поступил в институт». На вопрос: «Так вы поступили в институт?» – Л. ответил: «Ну где же я поступил, если меня посадили».

Подмена понятий прогноза и цели носит, по-видимому, защитно-компенсаторный характер, является попыткой вытеснения, маскировкой «активно-личностной» позицией нарушений прогностической функции мышления.

В группе тормозимых психопатических личностей (астенические, шизоидные, психастеники) все испытуемые с теми или иными оговорками считают, что пытаются заранее продумывать свое поведение. И все единодушно отметили неудачность этих попыток. И., обвиняемый в краже: «У меня всегда были планы, утром я уже знал планировку дня. Но чаще всего получалось не так, как хотелось. Я в последнее время специально делал наоборот, потому что знал, что тогда может получиться как надо».

Многие психопатические личности из группы тормозимых отмечали, что, когда они строят какие-то планы, заранее что-либо продумывают, в этих случаях результат бывает хуже, чем в случае действий без предварительной программы. Так, К., обвиняемый в квартирной краже, рассказал: «Обычно поступаю правильно, когда не думаю, а когда начинаю думать, видимо, переоцениваю шансы, сам себя. Раз попробовал, попрогнозировал, и вот я здесь».

В некоторых случаях испытуемые пытались анализировать причины неадекватности своих планов, прогнозов. Показательно в этом смысле высказывание испытуемого С., обвиняемого в хищении: «Я планирование понимаю как именно осознанное, рассчитанное, взвешенное решение вопроса. Обдумывание выражалось в построении таких надежд, в таких представлениях, до вживания в тот образ, в тот вид деятельности, который мне представлялся в перспективе. Вот именно вживание, а расчет у меня отсутствовал, я уже жил в том мире, который для себя создал, а его еще не было. А поступки уже начинал совершать соответственно созданному миру, фантазиям таким. Зато очень больно было, когда происходило столкновение с реальностью. Она жестоко доказывает, что то, что вообразил себе, еще не означает, что это есть на самом деле».

Несколько по-иному пытался ту же мысль выразить испытуемый Т., участник групповой квартирной кражи: «Да, придумаю, у меня романтика в голове. Но ты понимаешь – романтика, а кто смотрит на тебя, думает— вот дурак завернутый». Испытуемые отмечали, что иногда им легче понять поведение и планы других людей, чем свое собственное. Так, испытуемый И. говорил: «То, что я говорил о других, сбывалось, а о себе я даже не загадываю, потому что знаю, что будет наоборот».

Такая самооценка согласуется с объективными результатами деятельности психопатических личностей тормозимого круга в эксперименте по «вероятностному прогнозированию», в котором у них возрастало число ошибок и среднее время реакции при попытках прогнозирования на основании имеющихся знаний.

Полученный в эксперименте, казалось бы, парадоксальный факт, что именно «программирование», предварительное обдумывание своих действий психопатическими личностями тормозимого круга является в какой-то мере дезадаптирующим фактором, ведущим к явному ухудшению результатов, находит свое подтверждение в материалах уголовных дел этих испытуемых. Их «спланированные» противоправные действия поражали своей вычурностью, недостаточной логичностью, неадекватностью прогноза возможных последствий.

Так, И., 31 года, со средне-техническим образованием, легко ранимый, обидчивый, стеснительный, трудно привыкающий к новой обстановке, скромный и добросовестный на работе, в то же время трусливый и переживающий свою трусость, решил «проверить», как ведут себя люди в критический момент, кроме того, хотелось посмотреть, «как живут люди в уголовном мире». Дождавшись, когда из магазина выйдут покупатели, зашел в магазин, закрыл дверь, достал из кармана хозяйственный нож, прошел за прилавок к продавцу, приставил нож к его груди, при этом повторял: «Хватит, хватит». Был разоружен и привлечен к уголовной ответственности за разбойное нападение. Ничего странного в своем поступке не видит, объясняет свои действия тем, что «интересуется психологией людей».

Как здоровые люди, так и психопатические личности в своей жизни сталкиваются с проблемой выбора между несколькими вариантами поведения, которым необходимо дать сравнительную оценку и предпочесть один из них. Принятие решения основывается по крайней мере на двух моментах: анализе ситуации и учете собственных возможностей.

В последнее время широко развивается исследование принятия решений средствами математических наук, которые позволяют получать обобщенные и формализованные данные, формулировать правила выбора стратегий поведения, правила принятия решений в условиях неопределенности, обеспечивающие оптимальные в данной ситуации результаты[207].

Модели теории принятия решения не только учитывают вероятностные, статистические свойства среды, но и пытаются вскрыть личностные, субъективные детерминанты в поведении выбора. Признается, что выбор субъекта и выгодность ему того или иного исхода определяются не только прогнозами вероятностной структуры ситуации, но и мотивационными моментами: системами вознаграждений, установками, потребностями и вкусами субъекта[208]. Теория принятия решений дает «рецепт» выбора линии поведения в неопределенной ситуации, в тех случаях, когда необходимо принимать решение и действовать, невзирая на ограниченность знаний об условиях деятельности.

Выбор одного из возможных действий и предсказание ожидаемых результатов должны выводиться из логического анализа ситуации. Как считает О. К. Тихомиров, содержание мыслительной деятельности человека, предшествующей принятию им решения, состоит в исследовании ситуации, формировании ее оценки и основанного на этом плана дальнейших действий[209]. Контролируется поведение его результатами, которые могут быть как положительными, так и отрицательными. Такова теоретическая модель, от которой, впрочем, часто отклоняется поведение и здоровых людей. При этом людям свойственно рационально объяснять свои поступки и описывать свое поведение как ясное и последовательное, даже если оно таковым не является[210].

Важную роль в принятии решений, планировании действий играет учет субъектом собственных возможностей. Адекватная самооценка, по мнению А. Г. Спиркина, предполагает критическое отношение к себе, постоянное примеривание своих возможностей к предъявляемым жизнью требованиям, умение самостоятельно ставить перед собой осуществимые цели, строго оценивать течение своей мысли и ее результаты, подвергать тщательной проверке выдвигаемые догадки, вдумчиво взвешивать все за и против, отказываться от неоправдавшихся гипотез и версий[211].

У психически здоровых людей самооценка является важнейшим фактором когнитивной регуляции поведения, она определяет достижимость целей, которые перед собой ставит субъект, осуществляет обратную связь между возможностями субъекта и предъявляемыми требованиями, между планом и результатами деятельности.

Ошибки в принятии решений, неадекватность прогноза у психопатических личностей истеро-возбудимого круга во многом являются следствием односторонней оценки ситуации, зашоренной, доминирующей, требующей сиюминутного удовлетворения потребностью. Из прошлого опыта, имеющихся знаний вычленяются только те элементы, которые могут быть использованы для подтверждения, что цель, диктуемая этой актуальной потребностью, осуществима. Такого рода селекция прошлого опыта в сочетании с неадекватной самооценкой, не выполняющей у психопатических личностей функции звена обратной связи, препятствует полноценному прогнозу последствий собственных действий. Формально психопатические личности понимают противоправность и наказуемость содеянного при совершении преступных действий, ретроспективно невысоко оценивают вероятность ухода от ответственности, однако все эти факторы не учитываются при принятии решения.

У психопатических личностей тормозимого круга нарушения прогностической и регулятивной функций мышления представляются несколько иными, может быть, даже более глубокими и менее зависимыми от ситуации, чем у истерических и возбудимых психопатов. В основе дефектов принятия решений лежат особенности собственной мыслительной деятельности, предварительное «обдумывание», выбор в условиях неопределенности программ поведения на основе искаженных представлений о ситуации, о самих себе, своих возможностях.

Олигофрения. Нарушения интеллекта и мышления – главный признак врожденного слабоумия, или олигофрении. Олигофреническое врожденное слабоумие, отличающееся от приобретенного слабоумия относительной стабильностью (хотя, по наблюдениям клиницистов, некоторые олигофрены с возрастом «умнеют»), заключается прежде всего в низком запасе сведений и знаний, неспособности к обучению, бедном словаре, недоразвитии понятийного, абстрактного мышления, недостаточности высших, произвольных форм психической деятельности: памяти, внимания, нарушениях прогнозирования и планирования собственных действий[212].

Выраженность этих нарушений различна в зависимости от глубины слабоумия. В психиатрической и патопсихологической практике наиболее распространенным критерием группировки олигофрений является количественная оценка интеллектуальной недостаточности. С учетом психометрических показателей различают три степени психического недоразвития: идиотию (глубокая умственная отсталость), имбецильность (резко выраженная умственная отсталость) и дебильность (легкое недоразвитие)[213].

На примере олигофрении можно, как уже отмечалось, заметить парадоксальную на первый взгляд обратную зависимость между сохранностью психической деятельности, достаточной сохранностью личности больных и риском общественно опасных и преступных действий. Чем сохраннее психическая деятельность больных, тем этот риск больше. Больные с тяжелыми степенями олигофрении (идиотией и имбецильностью) практически не попадают в поле зрения ни судебно-следственных органов, ни даже судебных психиатров. Они не совершают противоправных действий, а если такое и случается (поджоги, импульсивные попытки изнасилования), судебно-психиатрическая оценка в этих случаях бывает однозначной[214].

Зато число больных олигофренией в степени дебильности среди преступников, по нашим данным, составляет 3,2%, что, кстати, соответствует распространенности олигофрении среди населения. По данным Всемирной организации здравоохранения, ею поражено от 1 до 3% населения[215]. Примерное соответствие этих цифр свидетельствует о том, что нельзя говорить о какой-то особой криминогенности олигофрении по сравнению с психически здоровыми людьми. Вместе с тем преступное поведение больных олигофренией в степени дебильности имеет свои особенности, значительно отличается от такового у психически здоровых преступников прежде всего в его когнитивном звене.

Вопрос об особенностях принятия решения и планировании преступлений умственно отсталыми в криминологической и судебно-психиатрической литературе до сих пор не рассматривался. Даже его постановка выглядит необычной. Значительная часть преступлений больных олигофренией носит ситуационный, неспланированный характер, в которых звено принятия решения, планирования редуцировано или вообще отсутствует. Однако, по данным О. Г. Сыропятова, у 32% больных с легкой и выраженной дебильностью отмечаются преступные действия, связанные с реализацией корысти, мести, зависти, в которых прослеживаются своеобразные попытки «продуманных» действий, «планов» и «прогнозов». Пример такого «прогноза» имеется и в нашем материале. К., 20 лет, с выраженной дебильностью, обвинялся в том, что разбил несколько тракторов, сбрасывая их в овраг, так как «хотел посмотреть, как они будут падать». После возбуждения уголовного дела разбил еще один трактор, чтобы «затянуть следствие и до осени побыть на свободе».

Большинство авторов, начиная с Э. Крепелина, отмечают «тотальное» недоразвитие психики при олигофрении[216]. Наряду с нарушениями интеллекта и мышления патопсихологический симптомокомплекс психического недоразвития при дебильности включает в себя малый запас общих сведений и знаний, недостаточную осведомленность не только в отвлеченных, но и в житейских понятиях, а также нарушения восприятия, памяти, речи, эмоционально-волевой сферы.

Принятию решения должен предшествовать анализ ситуации имеющимися средствами, опирающийся на данные прошлого опыта. С целью определения способности умственно отсталых к формированию опыта относительно частотных характеристик предъявляемых им сигналов и его использованию для организации ответных действий было проведено исследование с помощью методики регистрации времени двигательной реакции. В литературе имеются указания на замедление времени реакции у олигофренов, при этом многие авторы сходятся в том, что причина этого нарушения кроется не столько в двигательном звене, сколько в замедлении процессов переработки информации[217]. Ленинградские исследователи отмечали, что олигофрены с нерезко выраженной дебильностью обычно правильно оценивают частоты предъявляемых им сигналов. Однако они оказываются не в состоянии учесть связанные со случайным характером предъявлений колебания в числе следующих друг за другом одинаковых сигналов, поэтому предсказывают переход к альтернативному сигналу либо преждевременно, либо с опозданием[218].

Нами были исследованы больные олигофренией в степени нерезко выраженной и глубокой дебильности. Контрольную группу составили психически здоровые испытуемые.

Испытуемым с помощью цифровой лампы предъявлялась случайная последовательность двух световых сигналов – цифры 2 и 3, с частотой предъявления Р₂ = 0,9 и Р₃ = 0,1, т. е из каждых 100 сигналов было 88–90 двоек и 10–12 троек. Одну из предъявляемых цифр (3) испытуемый должен был гасить правой рукой, а другую (2) – левой, нажимая на одну из двух кнопок, расположенных на пульте перед ним. Одновременно с появлением сигнала запускался миллисекундомер, который останавливался при нажатии соответствующей кнопки пульта.

С каждым испытуемым было проведено две экспериментальные серии по измерению времени реакции выбора: предварительная (тренировочная) и основная. Критерием формирования опыта относительно частотных характеристик сигналов было установление разницы во времени реакции на них в соответствии с законом Хика[219]. Измерялось также время простой двигательной реакции.

Регистрировались время реакции (ВР) и субъективный отчет испытуемых. Результаты были подвергнуты статистической обработке.

Таблица 2

Как видно из таблицы, время простой двигательной реакции у больных олигофренией увеличено по сравнению со здоровыми испытуемыми. Средние значения времени простой двигательной реакции у больных олигофренией, полученные нами, согласуются с данными других авторов[220].

Время реакции выбора на частый и редкий сигналы у здоровых испытуемых распределялось в соответствии с частотой сигналов, на частые сигналы было достоверно меньшим, чем на редкие. Различия во времени реакции на частые и редкие сигналы объясняются тем, что на основании частотных характеристик предъявляемой последовательности сигналов у испытуемых формируется внутренняя, субъективная модель вероятностной организации этой последовательности, определяющая через механизм преднастроечных реакций разницу во времени реакции.

У больных олигофренией в степени дебильности наряду с абсолютным увеличением времени реакции наблюдалось значительное сглаживание разницы ВР на разновероятные сигналы, которая как в предварительной, так и в основной серии была у них недостоверной.

При самоотчете здоровые испытуемые во всех случаях называли примерно правильное соотношение частых и редких сигналов в предъявляемой им последовательности: «двоек было в 7–9 раз больше», «троек было 10–12, остальные двойки» и т. д.

Больные олигофренией в половине случаев отметили, что «двоек было больше», но более точных ответов получить у них не удалось. В том случае, если уточнения делались, они носили неадекватный, даже нелепый характер: «двоек было больше на 50», «двоек было больше в два раза», «было 35 двоек и 34 тройки, я считал».

В ряде случаев испытуемые не могли сказать, какой из сигналов встречается чаще: «может двойка, может тройка, я не запомнил», один из них посчитал, что «чаще встречались тройки». Опрос относительно частоты сигналов делался как после предварительной, так и после основной серии. Однако установки на подсчет, оценку частоты сигналов в основной серии после первого опроса у больных олигофренией не возникало и ответы при повторном опросе носили аналогичный характер.

Полученные данные говорят о том, что у больных олигофренией в степени дебильности снижена способность к дифференциации частых и редких событий. Учитывая, что вероятностная структура прошлого опыта является основной опорой для осуществления прогноза, можно предположить, что в основе нарушений способности к прогнозированию у больных олигофренией лежит интеллектуальный дефект, неспособность к формированию адекватной вероятностной модели происходящих событий.

У больных олигофренией было проведено исследование самооценки относительно их способности к планированию своих действий, предвидению их возможных последствий. Испытуемые в большинстве случаев максимально высоко оценивали свои интеллектуальные способности, умение действовать обдуманно, способность предвидеть последствия своих действий.

Была сделана попытка объективизации адекватности – неадекватности самооценки, а именно ее проявлений в уровне притязаний при решении интеллектуальных задач. На основе результатов выполнения теста Равена[221] подсчитывался специальный коэффициент, характеризующий отношение числа правильно выполненных заданий к общему числу выполненных заданий. Можно предположить, что чем ближе значение этого коэффициента к 1, тем адекватнее уровень притязаний, тем больше возможности испытуемого соответствуют сложности задач, за решение которых он берется.

У психически здоровых испытуемых этот коэффициент в среднем был равен 0,9, что может свидетельствовать о продуманности действий, выборе оптимального темпа работы, самоконтроле. В группе больных олигофренией коэффициент оказался равным 0,31. Более двух третей заданий больными олигофренией выполнялись неправильно, бездумно и, несмотря на невозможность справиться с объективно сложными для них заданиями, они продолжали выполнение теста, по скорости опережая здоровых испытуемых. Половина больных олигофренией «выполнили» тест менее чем за 10 мин.

Интеллект, по определению К. Ясперса,– это способность к решению новых задач на основе имеющегося опыта[222]. Прошлый опыт олигофрена крайне скуден и не структурирован. Как, например, преломляется в психике лиц, у которых не может быть выработано полноценное представление о частых и редких событиях, причинно-следственных связях, известный тезис, имеющий профилактическое значение, о неотвратимости наказания? На какие опорные пункты сознания должны ложиться отвлеченные представления о противоправности и наказуемости определенных действий?

Больной олигофренией Д., строительный рабочий, в обеденный перерыв решил пошутить и «подключил» шланг работающего воздушного компрессора к спящему рабочему. Во время проведения судебно-психиатрической экспертизы не испытывал раскаяния, с довольной улыбкой рассказывал о своих действиях, вспоминал, как в детстве надувал через трубочку лягушек.

Психологическое исследование больных олигофренией в степени дебильности выявило ряд факторов, которые могут определять у них структуру нарушений критических способностей, механизма принятия решения, планирования собственных действий.

Прежде всего это интеллектуальный дефект, который лежит в основе нарушений способности к формированию прошлого опыта, регуляции деятельности, прогнозирования своих действий, их возможных последствий. Сюда же относятся нарушения программирования и контроля интеллектуальных процессов.

Неадекватная самооценка больных олигофренией, резко контрастирующая с объективными показателями, не является, в свою очередь, фактором самоконтроля, коррекции, регуляции поведения.

В структуре критических способностей можно выделить три основных аспекта: когнитивно-операциональный (способность к оценке разнообразных параметров возникающих ситуаций и к адекватным действиям, операциям в них), мотивационный, включающий факторы побуждения и смыслообразования, и самоконтроля, осуществляемого через механизмы самооценки и уровня притязаний. Как было показано, при олигофрении обнаруживаются нарушения всех этих аспектов.

При исследовании познавательных процессов у олигофренов наиболее отчетливо выявляется слабость отвлеченного мышления, преобладание частных, сугубо конкретных связей, не выходящих за пределы наглядных представлений. Эти особенности мышления больных олигофренией легко обнаруживаются в патопсихологическом эксперименте. Испытуемые при исследовании мышления различия между предметами устанавливают в основном по внешним признакам и часто затрудняются определить их сходство. Последняя задача подменяется установлением конкретно-ситуационных связей между объектами. Так, при выполнении известной методики «классификация предметов»[223] вместо недоступного им образования понятийных групп («люди», «животные», «растения», «мебель» и т. д.) испытуемые с олигофренией в степени дебильности объединяют, например, карточки с изображением человека, стола и чашки, называя группу: «человек сидит за столом и пьет чай». Неспособность к отвлеченному мышлению проявляется в буквальном понимании пословиц и метафорических выражений: «золотые руки» – «руки из золота, у статуи», «не плюй в колодец, пригодится воды напиться» – «я в колодец не плюю, вода будет грязная».

Больная олигофренией Р., единственный свидетель совершенного убийства, категорически утверждала, что погибший был убит ударом двухпудовой гири по голове, что никак не соответствовало другим материалам дела. Как выяснилось при экспертном исследовании, Р. не видела самого удара, но голова упавшего Н. находилась рядом со стоящей на полу гирей, что и послужило основанием для ее показаний.

По мнению О. Л. Дубовик, определенные патологические состояния личности (умственная отсталость ею, впрочем, не анализируется) существенно влияют как на процесс принятия решения, так и на содержание решения о совершении преступления: уменьшают представление о количестве возможных вариантов поведения, снижают контрольные оценочные функции сознания, способствуют искажению восприятия иных факторов, преувеличивают значение некоторых из них, снижают способность к опережающему отражению действительности (в частности, к предвидению негативных для личности последствий преступного поведения) и нередко ускоряют принятие решения о совершении преступления[224].

В полной мере все это относится и к умственно отсталым преступникам. Конкретность мышления олигофренов, неспособность к установлению сложных причинно-следственных связей, к прогнозированию развития ситуации и возможных последствий собственных действий находят непосредственное отражение в когнитивном звене совершаемых ими преступных действий.

При этом интеллектуальную недостаточность нельзя отрывать от мотивационных и волевых расстройств больных олигофренией. Собственная их инициатива в умышленных преступлениях, как правило, невысока. Инициаторами «спланированных» преступлений, в которых участвуют олигофрены, являются в большинстве случаев другие лица. Решающую роль здесь играют повышенная внушаемость и пассивная подчиняемость умственно отсталых по отношению к авторитетным для них, а то и случайным лицам.

Задача реконструкции звена принятия решения крайне сложна, а может быть и невыполнима в случаях, подобных преступному поведению больного олигофренией С., совершившего поджог магазина и убийство сторожа под влиянием уговоров со стороны двух лиц, которые обещали С. за это 1 руб. и 200 г конфет.

Очевидно, что здесь «мыслительный» акт осуществлялся вне представлений о противоправности и наказуемости этих действий, вне какого-либо отдаленного прогноза их для себя лично, вне сравнительной оценки цели и средств. В контексте последующей ситуации С. мог подтвердить, что «убивать нельзя», что из-за совершенного он «будет сидеть в тюрьме» и «уже сидит в ней», «человек дороже 1 рубля». Однако все эти суждения и умозаключения не были содержанием сознания С., в предпреступной ситуации не оказали влияния на его поведение при совершении преступления.

Криминогенность патопсихологического синдрома психического недоразвития в первую очередь связана с неспособностью больных олигофренией соотнести отвлеченные требования социальных норм поведения с конкретными векторами своего поведения. На операциональном уровне когнитивное звено еще «обслуживает» их поведение, но на смысловом, требующем выбора в многозначных ситуациях, выделения существенного, главного, учета прошлого опыта, прогнозирования ближайших и отдаленных последствий собственных действий, проявляется его дефектность, неучастие в программировании и регуляции поведения.

Шизофрения. Шизофрения – прогрессирующее психическое заболевание, проявляющееся в двух типах нарастающих растройств психической деятельности: продуктивных и негативных симптомах. К продуктивной психопатологической симптоматике относятся не встречающиеся в нормальной психической деятельности, привнесенные болезнью «новообразования»: галлюцинации, бред, симптомы психического автоматизма. К негативной симптоматике – признаки дефекта, изъяна, нанесенного личности болезнью. Последние заключаются прежде всего в снижении энергетического потенциала личности, нарастающих интровертированности, аутизме, влекущих нарушения межличностных отношений, а также в изменениях познавательных и эмоциональных процессов, их своеобразном расщеплении, послужившем для обозначения заболевания[225]

Клинические разновидности, формы и типы течения шизофрении чрезвычайно разнообразны, выраженность дефекта личности может быть различной: от легких изменений личности до грубой и стойкой дезорганизации психики[226].

Шизофрения – одно из самых распространенных психических заболеваний, на долю больных шизофренией приходится значительная часть общественно опасных и преступных действий, совершаемых лицами с психическими нарушениями. По данным эпидемиологических исследований, распространенность шизофрении составляет 9,59 на 1000 населения[227]. При этом число больных шизофренией с общественно опасными тенденциями составляет, по данным разных авторов, от 8 до 27,6% из общего числа больных, состоящих на диспансерном учете[228].

Многообразие проявлений шизофрении, наличие относительно благоприятных типов ее течения, возможность длительных и стойких ремиссий, частичная психическая сохранность многих больных не могли не найти отражения в различии механизмов совершаемых ими противоправных действий. Часть из них совершается вне очевидных психопатологических детерминантов. На первом месте среди общественно опасных действий больных шизофренией, совершенных не по психопатологическим механизмам, стоят посягательства против личной и социалистической собственности 33,7%, на втором – хулиганские действия – 21,8%, на третьем – убийства и тяжкие телесные повреждения – 19,7%[229].

В последние годы в судебно-психиатрической литературе все чаще стал обсуждаться вопрос о возможности признания вменяемыми некоторых больных шизофренией, тем более что наблюдаются изменения клиники заболевания со сдвигом в сторону вялого, медленно текущего процесса, очевидны успехи терапии, когда лица, перенесшие приступ болезни, не теряют способность к приобретению знаний, повышению профессиональной квалификации, хотя нередко эта адаптация осуществляется и на антисоциальном уровне. По данным ведущих судебных психиатров, при экспертной оценке в таких случаях правомочно признание этих лиц вменяемыми, так как в связи с отсутствием признаков юридического критерия невменяемости (нарушений мышления и эмоционально-волевой сферы) отсутствует и формула невменяемости[230].

Из этого следует, что криминология и криминальная патопсихология сталкиваются с новым для себя явлением, находившимся ранее исключительно в компетенции судебной психиатрии, – преступным поведением больных шизофренией, во всех звеньях механизма которого (мотивации, когнитивном, реализации) могут найти отражение особенности и нарушения психической деятельности этих больных.

Расстройства мышления, перцептивной деятельности относятся к главным симптомам шизофрении при всех ее клинических формах и типах течения. Основными признаками шизофренического мышления являются: 1) нарушения целенаправленности, связанные с мотивационным обеспечением мыслительной деятельности при относительной сохранности формально-логических операций; 2) неравномерность нарушений мышления – априорная непредсказуемость проявлений расстроенного мышления; хорошо справляясь с рядом мыслительных задач, больной шизофренией допускает грубые ошибки суждений в аналогичных по сложности и содержанию заданиях; 3) относительная сохранность суммы приобретенных знаний, способность к их простой репродукции; 4) «сглаживание» вероятностного рельефа прошлого опыта, актуализация при решении мыслительных задач несущественных, «маловероятных» по прошлому опыту признаков предметов и понятий, отдаленных, случайных связей между объектами[231]; 5) искажение процесса обобщений, разноплановость[232]; патологический полисематизм[233]; резонерство, паралогичность.

Выраженность и структура нарушений мышления при шизофрении различны при разных формах и типах течения заболевания, на разных этапах болезни, в остром психотическом периоде (влекущем невменяемость) и в ремиссии – при остановке болезни с явлениями остаточной негативной симптоматики, не исключающей вменяемость. Эти нарушения могут быть очевидными для окружающих, но могут и представлять значительные трудности для их выявления и квалификации даже при тщательном клиническом и психологическом исследовании.

В клинической и психологической литературе существует большое число концепций, пытающихся объяснить механизмы шизофренического мышления. Большинство авторов сходится в том, что в основе нарушений мышления при шизофрении лежат мотивационные расстройства. Поэтому и в криминальной патопсихологии механизмы принятия решения у больных шизофренией не могут быть поняты вне психологического анализа мотивационных изменений, возникающих при этом заболевании. Наиболее характерной моделью трансформации мотивационной сферы при шизофрении, ведущей к патологическому восприятию и осмыслению событий внешнего мира, а также соответствующему поведению в нем, являются параноидные состояния. Приведем пример общественно опасных действий, относящихся к так называемой «параноидной защите»[234].

Т., 16 лет, ученик 10 класса, обвиняемый в нанесении тяжких телесных повреждений. В детстве был живым, любознательным, общительным мальчиком. Хорошо учился в школе. Охотно помогал дома по хозяйству. В возрасте 14 лет резко изменился по характеру – стал раздражительным, по пустякам спорил и грубил родителям и учителям. Появились вялость, быстрая утомляемость, стало трудно заниматься. По его словам, все для него изменилось: жизнь «утратила краски», прежние интересы и увлечения потускнели, стали казаться никчемными, ненужными. Вместе с тем большое значение для него приобрела собственная внутренняя жизнь; по его выражению, «углубился в себя», появилась привычка подробно анализировать свои поступки, физические ощущения. Окружающие стали замечать, что он старается уединиться, стал равнодушно относиться к ранее волновавшим его вопросам общественной жизни. Для преодоления нарастающих вялости, утомляемости решил «укреплять силу».

Т. придумал особый комплекс физических упражнений, подолгу проделывал его несколько раз в день. Постепенно утратил прежние контакты с окружающими, с родителями был неоткровенен, считал их надоедливыми, неумными, к заботам семьи стал безразличен. Перестал общаться с друзьями, их занятия и игры казались ему ребяческими. Учеба его теперь не интересовала, перестал заниматься, в связи с чем успеваемость резко снизилась. Однако его совершенно не тревожило, что он сделался одним из самых плохих учеников в классе. Вместе с тем он особо стал обращать внимание на то, как относятся к нему окружающие. Однажды заметил, как двое одноклассников о чем-то между собой разговаривают. Решил, что они обсуждают его внешность. После этого он стал подозревать, что в классе его не любят, относятся к нему с презрением, потому что он татарин. Перестал разговаривать с одноклассниками, все уроки проводил внимательно следя за их поведением. Замечал множество фактов, по его мнению подтверждающих плохое отношение соучеников. Так, когда кто-либо из учеников отвечал у доски и не смотрел в его сторону, Т. считал, что тот делает это специально, так как ему противно на него смотреть, и он это показывает. Если кто-либо из одноклассников плохо отвечал на уроке, Т. опять-таки относил это на свой счет, полагая, что таким образом этот ученик намекает на то, что Т. тоже плохо учится, что он хуже всех в классе.

Постепенно у Т. созрело убеждение, что одноклассники считают его выродком, от которого нужно избавить общество. Все их жесты и поступки казались исполненными особого, враждебного к нему смысла. Так, наблюдая за учениками во время уроков физкультуры, считал, что они готовятся к тому, чтобы его убить. Обычные физические упражнения казались ему специальной тренировкой, подготавливающей к нападению на него. Стал испытывать страх за свою жизнь, был постоянно насторожен, подозрителен. Старался никого из учеников не подпускать к себе близко, все уроки сидел в углу класса, напряженно следя за поведением окружающих; не обращал внимания ни на объяснения преподавателей на уроках, ни на содержание занятий. В школу и из школы ходил один, раньше или позднее всех других учеников. На улице постоянно оглядывался по сторонам. Дома запирался в своей комнате. Думал о том, как сохранить себе жизнь. Купил нож и постоянно носил его при себе. Нарастали тревога, внутренняя напряженность. Был охвачен страхом, все время ждал нападения. В таком состоянии, увидев драку между двумя одноклассниками, решил, что они наносят друг другу удары «только для вида», «чтобы отвлечь внимание», а сами сейчас нападут на него и убьют. Придя к такому убеждению, он имеющимся при нем ножом нанес одному из мальчиков удар, причинив тяжкие телесные повреждения.

Психологический анализ изменений мотивационной сферы Т. свидетельствует о значительных сдвигах в системе существенного, значимого, о кардинальной перестройке иерархии мотивов с развитием патологического состояния, определяющего особенности познавательной деятельности Т., восприятие и осмысление им окружающего, принятие решений. Обращает на себя внимание нарастание у него тревожности.

Если до патологического сдвига деятельность Т. носила полимотивированный характер, т. е. множество объектов внешнего мира, обладая определенной ценностью для него, побуждали и направляли его поведение, то с развитием болезненного процесса начинаются изменения и распад ценностей внешнего мира. В начальном периоде отмечается снижение интереса к учебе, учебная деятельность, являющаяся в норме ведущей в этом возрасте, отступает на второй план. Теряют актуальность прежние интересы и увлечения, отмечается редукция познавательного мотива, направленного на внешний мир, и в то же время появляется особая рефлексия, повышенный интерес к своим внутренним ощущениям. С позиций ценностных ориентаций распад ценностей внешнего мира приводит к тому, что он сам становится для себя главной позитивной ценностью. Такое изменение ценностной ориентации, перемещение мотивов с внешних объектов на себя и их концентрация привели к особой форме деятельности, которая определяется одним доминирующим мотивом. Объективно значимые в норме, но не являющиеся ведущими в обычных условиях, такие мотивы, как стремление к безопасности, оценка себя окружающими, выступили у Т. на первое место, приобрели особое значение в субъективном плане. В соответствии с новой иерархией мотивов изменилось и все поведение Т. По сути дела, вся активность Т. направлена на нейтрализацию угрожающих стимулов. Т. начинает предпринимать действия по защите от нападения воображаемых преследователей. Мотив ценности «Я» сдвигается на защиту «Я».

Формирование ведущего патологического мотива привело не только к нарушению иерархии мотивов. Под его влиянием вся деятельность Т. приобрела особое содержание, и прежде всего оказалось затронутым смыслообразование.

При неизменном значении предметов и событий их личностный смысл для Т. изменился. Под влиянием ведущего патологического мотива события факты приобрели для него особое значение. Так, обычные физические упражнения на уроке физкультуры приобрели смысл подготовки к нападению на него. Смыслообразование под влиянием патологического мотива привело к формированию особой субъективной картины мира. Изменился смысл всех стимулов внешнего мира. Образовался порочный круг параноидного поведения, заключающийся в том, что под влиянием патологического мотива была создана нереальная угрожающая обстановка, а все внешние события, объективно не несущие угрозу, не являлись фактором коррекции, а, приобретая иной смысл для Т., только подкрепляли болезненную систему.

Особенности смыслообразования в данном случае, по-видимому, могут быть объяснены искажением возможности различения смысла и значения. Это может быть связано с тем, что побудительная функция ведущего мотива значительно усиливается, приобретая характер сверхсильной мотивации. Происходит интенсивное смыслообразование, которое приводит к тому, что все объекты внешнего мира теряют элементы своего объективного значения.

Следует отметить также, что в описанном случае наблюдаются изменения обеих функций мотивов: смыслообразующей и побудительной. Эти изменения связаны между собой. Что касается изменений побудительной функции, то здесь имеет место не общая редукция деятельности из-за снижения побуждения, как это наблюдается, например, при простой форме шизофрении, а перераспределение побуждений, связанное, как уже говорилось, с измененной иерархией мотивов, с образованием значительной диспропорции между ролью ведущего патологического мотива и остальными мотивами деятельности. У Т. снижено побуждение к учебе, социальным контактам, но он чрезвычайно активен в тех поведенческих актах, которые связаны с патологической мотивацией.

Наиболее существенную роль в когнитивном звене механизма преступных действий у больных шизофренией играют нестандартность, парадоксальность мышления, предпочтительная актуализация необычных свойств предметов и понятий, паралогичность рассуждений. В сочетании с эмоциональной холодностью, жестокостью эти особенности и нарушения мышления определяют особый рисунок общественно опасных, в том числе преступных, действий.

См.: Механизм преступного поведения. M.: Наука, 1981. С. 8.

См.: Зейгарник Б. В. Патология мышления. М.: Изд-во МГУ, 1962; Поляков Ю. Ф. Патология познавательной деятельности при шизофрении. М.: Медицина, 1974.

См.: Бехтерев В. М. Психопатия (психонервная раздражительная слабость) и ее отношение к вопросу о вменении. Казань, 1886; Кандинский В. X. К вопросу о невменяемости. М., 1890; Крепелин Э. Введение в психиатрическую клинику. М., 1923. С. 1.

Schneider К. Die psychopathischen Personlichkeiten. Leipzig: Denticke, 1923. S. 963; Ганнушкин П. Б. Клиника психипатий. Их статистика, динамика, систематика. М.: Север, 1933; Кербиков О. В., Фелинская Н. И. Психопатии // Судебная психиатрия. М., 1965; Смулевич А. Б. Психопатии // Руководство по психиатрии. М., 1983. Т. 2. С. 387–441.

Blenler Е. Verhältnisblödsinn// Allg. Ztschr. Psychiatrie. 1914, H. 4–4, Bd. LXXL S. 537–586.

См.: Ганнушкин П. Б. Резонирующее помешательство и резонерство // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1905. Кн. 3/4. С. 627–639; Дубинин А. М. Об интеллектуальной недостаточности психопатов // Тр. Ин-та им. Ганнушкина. М., 1939. Вып. 3. С. 267–277; Фрейеров О. Е. О нарушениях мыслительной деятельности при психопатиях // Проблемы общей и судебной психиатрии. М., 1963. вып. 25. С. 136–148.

Gurvitz М. The Intelligence Factor in Psychopathic Personality // J. Clin. Psychol. 1947. Vol. 2. P. 194–196.

Henderson D. Psychopathic states. Norton, 1947. N 4.

См.: Гульдан В. В. Два похода к экспериментально-психологическим исследованиям при психопатиях // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1980. Т. 30, вып. 12. С. 1841–1846.

См.: Рубинштейн С. Я. Экспериментальные методики патопсихологии и опыт их применения в клинике. М.: Медицина, 1970. С. 105–108, 181–187.

См.: Дубинин А. М. Указ. соч. С. 270.

См.: Шостакович Б. В., Гульдан В. В. К вопросу о критических способностях при психопатиях // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1976. Т. 76. Вып. 11. С. 1678–1682.

Levine М. Dynamic conception of psychopathic personality// Ohio state med J. 1940. Vol. 36. P. 848; Clecklev H. Psychopathic State // American Handbook of Psychiatry / Ed by S. Iriety. 1959, N 4. Vol. 5. P. 567–587.

См.: Фейгенберг И. М. Вероятностное прогнозирование в деятельности мозга // Вопр. психологии. 1963. №2. С. 59–67; Леонтьев А. Н., Кринчик Е. П. Переработка информации человеком в ситуации выбора // Инженерная психология. М., 1964.

См.: Фейгенберг И. М., Иванников В. А. Вероятностное прогнозирование и преднастройка к движениям. М.: Изд. – во МГУ, 1978.

См.: Гульдан В. В., Иванников В. А. Особенности формирования и использования прошлого опыта у психопатических личностей // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1974. Т. 74, № 12. С. 1830–1836.

Hick W. On the rate of information // Quart J. exp. Psychol, 1952. Vol. 4, № 1. P. 11–26.

Estes W. К. Toward a statistical theory of learning // Psychol. Bull. 1950. №57 P. 94–107; Edwards W. Theory of decision making // Psychol. Bull. 1954. №51 P. 380–417; Буш P., Мостеллер Ф. Стохастические модели обучаемости. M. Физматгиз, 1962.

См.: Лефевр В. А. Конфликтующие структуры. М.: Высшая школа, 1967; Линдсей П., Норман Д. Переработка информации у человека. М.: Мир, 1974 С. 498–520; Жуков Ю. М. Ценности как детерминанты принятия решения: Социально-психологический подход к проблеме // Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 254–277; Конопкин О. А. Психологические механизмы регуляции деятельности. М.: Наука, 1980.

См.: Рубинштейн С. Я. Указ соч. С. 129–130.

Рубинштейн С. Я. Указ. соч. С. 84.

См.: Механизм преступного поведения, С. 165.

См.: Снежневский А. В. Симптоматология и нозология // Шизофрения: Клиника и патогенез. М.: Медицина, 1969. С. 5–28.

См.: Наджаров Р. А, Смулевич А. Б. Клинические проявления шизофрении. Формы течения // Руководство по психиатрии. М.: Медицина, 1983. Т. 1. С. 304–355.

См.: Шмаонова Л. М., Либерман Ю. И. О некоторых особенностях течения приступообразной шизофрении: (По данным эпидемиологического изучения) // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1979. № 6. С. 770–780.

См.: Шумаков В. М. Клинические и социально-демографические характеристики больных шизофренией, совершивших общественно опасные действия: Автореф. дис…д-ра мед. наук. М., 1975.

См.: Мохонько А. Ф., Шубина Н. К. Особенности экспертной оценки больных шизофренией: (По данным экспертных комиссий) // Судебно-психиатрическая экспертиза: (Особенности психиатрической оценки шизофрении): Сб. науч. тр. М., 1981. № 36. С. 12.

См.: Костандов Э. А., Рещикова Т. Н., Шостакович Г. С. Время принятия решения у человека // Журн. высшей нервной деятельности. 1974. Т. 24, вып. 6. С. 1123–1130.

См.: Блейхер В. М., Крук И. В. Патопсихологическая диагностика. Киев, 1986. С. 89–92.

Jaspers К. Allgemeine Psychopathologie. В., 1923.

См.: Тихомиров О. К. Психология принятия решения // Принятие решения человеком. Тбилиси, 1967. С. 40–41.

См.: Бенда К. Олигофрении (нарушения психического развития и состояния слабоумия) // Клиническая психиатрия. M.: Медицина, 1967. С. 609–677; Блейхер В. М. Клиническая патопсихология. Ташкент: Медицина, 1976. С. 228–237.

См.: Вроно М. Ш. Задержки психического развития // Руководство по психиатрии. М.: Медицина, 1983. Т. 2. С. 442–508.

См.: Фрейеров О. Е. Олигофрения // Руководство по судебной психиатрии. М. Медицина, 1977. С. 278–290.

См.: Вроно М. Ш. Указ. соч. С. 445.

См.: Крепелин Э. Клинические лекции. М., 1923; Сухарева Г. Е. Клинические лекции по психиатрии детского возраста. М.: Медицина, 1965. Т. 3; Фрейеров О. Е. Легкие степени олигофрении. М.: Медицина, 1964.

См.: Важнова Т. Н. Нервные механизмы принятия решения у больных олигофренией // Проблемы биологической психиатрии: (Нейрофизиологические исследования). М., 1979. С. 107–117.

См.: Бажин Е. Ф., Меерсон Я. А., Тонконогий И. М. Об особенностях вероятностного прогнозирования при некоторых психических и нервных заболеваниях // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1973. Т. 73, вып. 5. С. 701–705.

Hick W. Op. cit.

См.: Бейтсон Г. Некоторые особенности процесса обмена информацией между людьми // Концепция информации и биологические системы. M.: Мир, 1966. С. 166–176; Акофф Р, Эмери Ф. О целеустремленных системах. М.: Сов. радио, 1974. С. 106–123; Шибутани Т. Социальная психология. М.: Прогресс, 1969. С. 74.

См.: Спиркин А. Г. Сознание и самосознание. М.: Политиздат, 1972. С. 149.

См.: Шипковенски Н. Основни проблеми на съдебната психиатрия. С., 1973.

См.: Морозов Г. В., Боброва И. Н., Печерникова Т. П., Шостакович Б. В. Некоторые актуальные аспекты проблемы вменяемости // Теоретические и организационные вопросы судебной психиатрии. М., 1977. С. 3–8.

См.: Поляков Ю. Ф. Исследования нарушений психических (познавательных) процессов // Шизофрения: Клиника и патогенез. М.: Медицина, 1969. С. 205.

См.: Зейгарник Б. В. Патология мышления. М.: Изд-во МГУ, 1962. С. 106.

См.: Лебединский М. С., Мястиев В. Н. Введение в медицинскую психологию. Л.: Медицина, 1966. С. 147.