Толчея – беспорядочное столкновение волн друг с другом.
Бури усиливались и частили, казалось, мы не переживем эту зиму. Но мы с Анной неожиданно для нас обеих подружились и утонули в домашних делах – вместе мы делали ремонт в нашей со Львом спальне. Было странно создавать что-то, когда вокруг все только разрушалось, но мы продолжали работать так, будто нам в этом доме еще жить и жить.
Мы поклеили новые обои – теперь на одной стене, той, что за изголовьем кровати, терракотовым цветом распустились пышные бутоны, остальные три стены мы сделали темно-синими, почти кобальтовыми. Мы перевесили шторы, выбрали тоже терракотовые, под цветы, купили торшер и несколько больших растений – монстеру, фикус Бенджамина и филодендрон. А еще мы постелили новый ковер – такой расписной, с яркими причудливыми птицами на черном фоне. Получилось красочно и свежо, как я и не мечтала. Анна тоже была рада, ей очень нравилось, как преобразилась моя спальня, которую, как она призналась, прежде даже побаивалась, ощущая ее аппендиксом в родной квартире. А теперь Анна любила приходить ко мне под вечер, когда Лев уходил на работу: она садилась в кресло с коричневой обивкой и пила вместе со мной чай. Единственное, что мы еще не поменяли здесь, – это диван. На него уже не хватало денег.
Раз в пару дней мы с Анной выходили на улицу, чтобы прибраться – очистить от мусора палисадник и территорию вокруг дома, подобрать сломанные ветви, посмотреть вокруг, нет ли раненых птиц. Мы делали новые съедобные кормушки в виде колец и развешивали их теперь уже не только в нашем дворе, но и за его пределами вдоль набережной.
Примерно так мы занимали все наше время – ветер срывал кормушки, раскидывал мусор, ломал деревья. Мы выходили на улицу в моменты затишья и убирали следы бушующей стихии.
А еще наш палисадник вечно засыпало песком с берега, и постоянно приходилось мыть окна, иначе было небезопасно – мы должны видеть реку и уровень воды в ней.
Все чаще звучали сирены и сигналы тревоги на телефонах. Мы перестали обращать на них внимание, просто включали погромче пластинки и все.
Петра в те дни я почти не видела. Мне казалось, Анна его избегает, наверное, ее сжирали муки совести или он все узнал и сам не хотел ее видеть. Анна делала вид, что вовлечена в наши с ней заботы, но мыслями она была далеко. А я, если честно, пыталась удержать ее рядом с собой подольше, чтобы она не возвращалась к Петру. Мне казалось, между ними освобождается место для меня.
При этом я тоже сторонилась ее мужа. Меня тянуло к его крепкому телу, которое было больше и тверже, чем у Льва. Петр был ниже, но плотнее, в его руках на секунду я снова оказалась девушкой из Ловозера, которая не совершила еще ни одной ошибки. Но для нее в этом мире больше не нашлось бы места, в этом мире могла выжить только такая женщина, как я.
Однажды Петр мне приснился. Было темно. Я встала с кровати и медленно побрела на кухню. За столом в одиночестве задумчиво сидел он, играла пластинка Селин Дион. Я спросила у него, что случилось, и Петр сказал, что Анна сбежала со Львом. Сначала его лицо было печальным, но затем он рассмеялся.
– А я как раз не знал все это время, что мне делать. Я давно понял, что она меня не любит, что она беременна от Льва, и теперь наконец все раскрылось. – Петр вскочил, подошел ко мне и сжал мои плечи. – Я ведь тоже ее не люблю. Я тебя люблю, Соня! И теперь мы можем быть вместе. Никто нам не помешает, ни моя жена, ни твой муж, никто! Эх, Соня… Мы будем так счастливы. Заведем семью и уедем отсюда… А помнишь, как нам было хорошо раньше, когда ты была еще девчонкой?
– Это когда? – спросила я его.
Он молчал. Я рассматривала его, и чем дольше я изучала его лицо, тем отчетливее видела перед собой уже не Петра, а Володю. Его кожа светилась красным. Я повернулась к окну и увидела, что прямо в нашем палисаднике низко над землей мерцал свет от полярного сияния. Красное пятно густело и волновалось, то приближалось, то удалялось. Вдруг раздался стук в стену – один удар, второй, третий. Я вышла в палисадник и увидела, как олень бьется рогами о наш дом. И это уже был не Архангельск, а наш дом на Кольском. Сияние путалось в раскидистых рогах оленя, растекаясь по ним алой кровью. Меня позвали из-за спины. Я обернулась – в дверях стоял не Володя, а мой отец.
Проснувшись вся в поту, я оглядела пространство темной комнаты. За окном качались ветви деревьев. Рядом с моей кроватью на раскладушке лежал муж. Я легла, пытаясь прогнать морок.
Тот сон растревожил меня. Я снова начала плохо спать. Ко мне снова являлась мать. А еще я стала часто вспоминать Маремьяну. Машу. Володину дочь.
Она была моей студенткой.
Маша сама вызвалась писать курсовую у меня и в качестве темы выбрала кыррьи – меховую мозаику саамов, которой они украшали свои сумки и коврики. Но почти никакой информации об этом виде декоративно-прикладного искусства в интернете она найти не могла, из-за чего сильно психовала. А я не могла ей помочь, потому что считала, что основную часть работы должны выполнять студенты, а не их научные руководители. Я не бегала за ней, не напоминала о сроках, и когда Маша решила поменять тему курсовой, было уже поздно. Встал вопрос о том, сможет ли она наскрести хоть сколько-нибудь информации о кыррьи, чтобы защититься.
– Может быть, ты поспрашиваешь в саамском центре в Ловозере? Сделаем интервью с саамами, это будет настоящее украшение твоей курсовой, – говорила я ей.
Но Маша была упрямой и ленивой. Она не хотела возвращаться в наше село даже ради собственного исследования. Незадолго до предзащиты я написала Маше письмо с просьбой прислать мне, сколько готово. Она прислала мне страниц семь о том, кто такие кольские саамы.
– Ох, Маша, ну почему ты такая дура? – бормотала я себе под нос, когда читала текст, который она скопипастила из интернета.
– Что за Маша? – спросил Лев, который лежал в постели рядом со мной.
– Одна студентка, – ответила я. – Полный ноль.
– Разве можно так говорить про своих студентов? – Лев нежно коснулся кончиками пальцев моей руки.
– Ты прав. Так нельзя, – сказала я и убрала его руку со своей.
Я написала Маше, что той не хватает еще дважды по столько же страниц к завтрашнему дню, иначе она не будет допущена к предзащите. Перед Машей замаячило отчисление, она запустила не только курсовую, но и не сдала экзамен еще с зимней сессии.
Но никакого текста мне Маша не прислала, и защиту ее курсовой перенесли на осенний семестр.
С Машей мы не виделись несколько месяцев, ни летом, ни в начале учебного года. И однажды ближе к зиме, когда внутри меня уже созревал плод, после пары я задержалась в кабинете, чтобы ответить на письмо своего дипломника. Я сидела за столом, когда в кабинет кто-то вошел и закрыл за собой дверь. Я обернулась и увидела Машу.
На ней была черная толстовка, грязные волосы висели сальными прядями разной длины у лица, будто Маша стриглась сама, да еще и без зеркала. Я подумала, что она подражала какому-то персонажу аниме, поэтому ее прическа меня не насторожила, хотя должна была. Это потом уже в моей голове стали возникать картинки, как Маша стояла в ванной, рыдала и хаотично состригала себе прядки волос то тут, то там, как она била себя по голове ножницами, как хотела воткнуть их куда-нибудь в себя…
Маша часто дышала и смотрела на меня исподлобья, ее ноздри раздувались. Нижняя часть ее лица была массивной и пухлой – она была некрасива, она была совершенно не похожа на своего отца.
– Маша, ты принесла курсовую? – спросила я.
Она промолчала.
– Маша, у меня нет времени на твои слезы. Ты либо сдаешь мне курсовую, либо я снова не допускаю тебя до защиты. Тебя же отчислят, ты понимаешь это? Просто напиши хоть что-нибудь уже на этих двадцати страницах, и я зачту тебе работу!
Рука Маши дернулась. Она стала что-то доставать из кармана своей толстовки. Между пальцев блеснул какой-то предмет. Она зажала его в кулаке, что-то небольшое, но блестящее.
– Маша, у тебя с собой флешка? Давай ее сюда, – сказала я и протянула ей открытую ладонь.
Тут Маша кинулась на меня.
Она схватила меня за запястье, повернулась ко мне спиной, выкручивая мою руку и больно отгибая мои пальцы. На миг я решила, что она хочет сломать мне что-нибудь, но вдруг в мою ладонь воткнулось что-то острое. Я вскрикнула:
– Маша! Что за херня? – Я попыталась вынуть руку, но только сделала себе больнее.
– Не дергайтесь! – крикнула Маша, и я застыла от испуга.
Она чем-то царапала мою ладонь, и тогда своей свободной рукой я прикрыла ей глаза и немного на них надавила. Маша ослабила хватку, и я освободилась – на моей ладони остались ранки, не глубокие, но их сильно саднило. Она что-то попыталась написать. Какие-то буквы. Я вглядывалась в царапины на руке, когда Маша воспользовалась моим замешательством и толкнула меня. Я полетела назад, уткнулась в стул на колесиках, который тут же поехал, и я оказалась на полу.
– Маша, что ты делаешь? Ты с ума сошла?
Я решила, что у нее поехала крыша, что она хочет меня убить. Я попыталась встать, но не смогла и поползла назад.
Маша принялась орать:
– Вы виноваты во всем! В том, что мы с мамой уехали! В том, что отец нас больше не любит! Вы спали с ним все это время! Вы – шлюха! Вы – настоящая сука! Из-за вас я пошла сюда учиться, я ждала, хотела что-нибудь о вас узнать, что-нибудь плохое, хотела рассказать ему про вас, хотела, чтобы вы от него отстали! Отстаньте от него! Просто… умрите! Я хочу, чтобы вы сдохли!
Маша перешла на визгливые крики, я пыталась ее успокоить, боялась, что кто-то услышит и придет, а еще боялась, что у Маши с собой нож, что она попытается его в меня воткнуть, но мне было очень стыдно за все те слова, что она выкрикивала, и я не хотела, чтобы мои коллеги узнали, что я сплю с ее отцом. Поэтому я никого не звала, только шептала о том, что я беременна от другого мужчины, что я выхожу замуж, что ее отец меня не любит, что у нас уже давно ничего с ним нет… Из глаз у меня лились слезы, я всхлипывала и все повторяла и повторяла про ребенка и другого мужчину.
Наконец я поняла, что слышу только свой собственный голос, свой собственный плач. Маша больше не истерила, а внимательно слушала меня, тоже сидя на полу. Она была вся красная, пыталась восстановить дыхание, в руках она вертела то ли складной ножик, то ли маникюрный набор. Помню, что у нее было много серебряных колец. Почти на каждом пальце по кольцу.
Я тоже замолчала.
– Вы правда беременны и выходите замуж? – спросила она меня.
Я кивнула. Маша кивнула в ответ.
– Я поставлю допуск к защите, как-нибудь выкрутимся, – сказала я.
Она снова кивнула.
Я отвела глаза и боялась на нее взглянуть, привлечь ее внимание к себе своим взглядом, будто она была диким животным.
Маша встала и вышла, оставив дверь открытой.
Больше я ее не видела. В следующий раз в университете она появилась только в середине лета, когда весь преподавательский состав ушел на каникулы. Маша забрала свои документы.
Никто так и не узнал об этом инциденте. Я ничего никому не рассказала, это были наши личные с Машей дела. Я не хотела, чтобы у Володиной дочери возникли проблемы с полицией или с матерью, не хотела обсуждать Машу с самим Володей, не хотела больше видеть их семью, даже его. Меня сильно напугала Маша, и теперь я боялась его жену. Тогда я решила, что должна выйти замуж за Льва, растить с ним ребенка и не говорить Володе, что беременна. Я перестала приезжать в Ловозеро, чтобы случайно не наткнуться на Машу с ее мамой, хоть я и знала, что те живут в Мурманске. В городе я тоже опасалась нашей встречи. В супермаркетах, на концертах и выставках я всегда осматривала людей. И в эти моменты у меня ныла ладонь.
Я расписалась со Львом и не приезжала в Ловозеро до тех пор, пока у меня не случился выкидыш.
Когда Маша вышла из кабинета, я снова зарыдала. Я почувствовала, как напряжение отпускает мое тело. Я легла на пол и стала глубоко дышать, стараясь прийти в себя. Затем я встала, поправила волосы и юбку. На мне была белая рубашка. На нее налипли волосы, пыль, грязь с пола, осталось несколько капель крови. Я посмотрела на свою ладонь – она была измазана в крови. Но не из раны, а из носа. Царапины оказались неглубокими.
Я достала из сумки салфетку и аккуратно вытерла руку. Теперь, успокоившись, я наконец смогла прочитать слово, которое пыталась написать Маша. Первая буква была очень четкая, как и вторая, третья только начата. Маша не успела дописать слово, но я поняла, что она хотела сказать.
Сука.
Петр сам пригласил меня в бар. После завтрака подошел сзади, тронул меня за плечо и прошептал, чтобы я пришла сегодня вечером в один из подпольных баров, в котором я еще не бывала. И я, конечно же, пришла.
Бар был больше, чем тот, где работал Лев, с продуманным дизайном. На стенах висели картины с изображением Всемирного потопа: Ной, животные, ковчег и вода, вода, вода…
Бар так и назывался – «Ной».
Петр уже ждал меня за столиком. Он потер переносицу, сверкнуло обручальное кольцо. На столе стояло два бокала с красным вином.
Я подошла к его столику.
– Добрый вечер, – сказала я.
– София! Добрый вечер. Я уже заказал вам вина. Выбрал красное, надеюсь, вы не против?
– Да, все прекрасно, спасибо.
Петр встал, приблизился ко мне. Он снял с меня пальто, перекинул его через одну руку, а второй отодвинул стул передо мной. Я села и сразу же сделала глоток, пока Петр пристраивал на вешалке мою одежду.
Когда он вернулся за столик, я сказала:
– Интересное место. Неужели весь этот интерьер окупается?
– Это все с выставки про Всемирный потоп. Музеи закрылись, и все по знакомству досталось этому бару. Ну, не все, конечно. Часть экспонатов вывезли, но это современное искусство местных художников, и, видимо, они не были в приоритете. Некоторые сами забрали свои картины, остальные уехали или просто решили оставить свои работы. Вряд ли эти картины им сейчас как-то помогут.
– Вы разбираетесь в местном искусстве?
– Нет, я просто много времени провожу в барах и внимательно слушаю.
– Знаете, а я всегда считала, что искусство нас всех спасет. Но как же я ошибалась. Теперь оно не имеет совершенно никакого смысла.
– Какие-то объекты искусства спасли, но все ведь не вывезешь. Видимо, тут, как и с людьми, были расставлены приоритеты.
– Верно. Приоритеты. Странно, что они не стали спасать картины, посвященные Всемирному потопу. Я бы на их месте не злила Всевышнего еще больше.
– Вы не верите в Бога?
Он нахмурился, и я решила, что задела его.
– Я нет, а вы?
– Нет, но мой брат верующий. Он адвентист седьмого дня. Я ходил к нему только что, до нашей встречи. У них церковь в районе лесозаводов. Знаете, где это? Там жили мы с отцом.
– Не знаю. Я в этом городе ничего не знаю.
Я избегала смотреть ему в глаза, потому что боялась, что утону в них, буду погружаться все глубже и уже никогда не всплыву.
Заиграла песня Wonderful Life группы Black, и Петр стал отстукивать ее ритм о столик. Мне хотелось взять его руку и приложить к своей щеке. Я представила, как он проводит пальцами по моим губам, и я касаюсь их кончиком языка.
– София, я хотел вас попросить сделать кое-что для меня.
Дверь в бар распахнулась, образовался сквозняк, и мурашки пробежали у меня по шее, я вздрогнула. От холода или от слов Петра – скорее всего, от того и от другого.
– Вы замерзли? Вам принести пальто?
– Нет, спасибо. О чем вы хотели попросить?
– Я все думал над нашим прошлым разговором о родителях, – начал он, и я вся напряглась. – И решил, что мне надо разобраться со своим отцом. Мне надо увидеться с ним.
– Хорошо. Но при чем тут я?
– Я прошу вас, пойдемте со мной? Одному мне, если честно, страшно. Вдруг он… умер.
– А ваш брат?
– Мой брат уже давно не может навещать отца.
Петр чего-то не договаривал.
– Я готовлюсь к худшему. Но мне нужен будет кто-то рядом со мной.
– Почему вы не попросите вашу жену?
– Вы сильная, но чуткая. Вы ухаживали за беженцами в той школе. Как я понял, вы выполняли какие-то функции медсестры.
– Не совсем так, я всего лишь вела там зарядку. В крайнем случае меня можно назвать сиделкой, но не медсестрой.
Он откинулся на стуле и закрыл ладонями лицо. Какое-то время он так и сидел, затем наконец взглянул на меня:
– Я буду вам очень благодарен. Мне это нужно.
А что нужно было мне? Побыть с ним еще, помочь ему, не видеть Льва, не видеть Анну.
К нам подошли двое мужчин. Одеты они были в гражданское, но смотрели на нас с подозрением. Один из них наклонился и положил руку на столик прямо между нашими бокалами. Петр не поднимал на них глаз, поэтому задать им вопрос пришлось мне:
– Мест больше нет?
– Вам тут дешевый дизель никто не предлагал? – Мужчина смотрел на Петра.
Я заерзала на стуле, Петр крутил свой бокал за ножку, взгляд его был расслаблен, веки полузакрыты, но я чувствовала, как под столом у него трясется нога. Левый дизель, значит.
– Эй, это я с вами разговариваю, – снова встряла я. – Дизель нам не предлагали, машину я давно продала, а муж мой никогда и не водил. По медицинским показаниям не может.
Наклонившийся наконец повернулся ко мне. Мы немного поиграли в гляделки. Я была сильным соперником – мужик моргнул, усмехнулся и выпрямился. Я продолжала пялиться на него, Петр продолжал крутить бокал, развалившись на стуле. Так и не скажешь, что он напряжен.
– Говорят, в городе заметили голодного медведя. Остерегайтесь, – сказал мужик.
Они ушли. Я обмякла. Петр продолжал сидеть так, будто его превратили в камень.
– Они ушли? – спросил он.
– Нет, еще говорят о чем-то с барменом.
– Мне надо сматываться отсюда, – тихо сказал он.
– Слишком странно, мы же еще не допили. Они поймут, что это вы толкаете дизель. Это ведь вы, да?
Петр кивнул.
– Я пытался заработать, чтобы уехать. Ничего особенного, мы просто сливаем дизель с судна.
– Понятно… Скажите, Петр, могу ли я вам помочь? Мне так нужна работа. Я уже устала маяться. В моей голове появляются разные мысли, которые мне не нравятся. Мне кажется, это все из-за того, что я уже столько времени не работаю. В этом городе для меня ничего нет… А я очень хладнокровная, как вы могли заметить. Мне кажется, я могу заняться чем угодно. Я умею стрелять, я была сиделкой. С искусством у меня уже ничего не получится, но мне кажется, я сумела бы даже зомби-апокалипсис пережить.
Петр покачал головой.
– София, вас не возьмут на эту работу. Думаю, вы понимаете, почему. Туда берут только своих, слишком опасно вовлекать кого-то со стороны. К тому же…
– Не говорите только, что это еще и потому, что я женщина, ладно? Повторюсь, что я умею стрелять. Однажды я убила росомаху. И я не боюсь медведя.
Он оторвал взгляд от своего бокала и посмотрел на меня.
– Я пошутила. Мы с мамой охотились только на куропаток, – сказала я. – Петр. Вы бы тоже с этим завязывали. Думаете, они намекали на что-то или просто интересовались?
– Не знаю, София, но нам лучше это больше не обсуждать.
– Хорошо. Давайте сменим тему. Скажите, вы уже подали заявление на переселение? – спросила я.
– Еще нет. Об этом я тоже не хочу говорить.
Снова открылась дверь в бар, и нас хлестнуло волной холодного воздуха. Я посмотрела на Петра – он погрузился в собственные мысли и на этот раз не стал предлагать мне пальто.
Отец Петра жил в получасе езды от нашего дома. Добирались мы на автобусе. Общественный транспорт теперь ходил редко, по расписанию, и всегда был переполнен. Мне вспомнились дни, когда я ездила в университет к первой паре. Полярная ночь, маршрутка, свет и тепло кабинета, сонные студенты. Я скучала по той жизни.
Район, в котором мы вышли, напоминал мне мой двор в Мурманске. Я жила в доме, который считался самой длинной панелькой в стране, и за время своего пребывания в Архангельске я немного отвыкла от этой серости, замкнутых дворов с ветрами, гуляющими в арках, и дырявым асфальтом.
Мусор, развороченные клумбы, вырванные полукружья шин, поваленные деревья, побитые окна – никто здесь не прибирал дворы, как это делали мы с Анной. Будто все заперлись внутри своих ячеек в бесконечных панельных сотах и ждали конца света. Может быть, он здесь уже наступил, и не было тут никого либо все они были мертвы.
В горле встал ком. Я не могла его протолкнуть, как будто я проглотила крупную острую кость. Мне хотелось обратно домой, на Кольский, к природе, к тундре, мягкому мху и сочными северным ягодам, к маминой наваристой ухе, к большому теплому отцу, который пах животным потом, собственным и своего стада, к его шершавым рукам и широкой спине, на которой он меня катал.
Я шла за Петром, который выбирал сухие участки, и его спина тоже была широкой, сильной, чуть сутулой. Он шел, опустив голову, глядя себе под ноги. Он был молчалив и задумчив еще больше, чем обычно.
Петр открыл дверь в подъезд своим ключом от домофона. Мы вошли, я услышала шуршание, но из-за Петра я не могла ничего разглядеть, а потом по моим ногам что-то пробежало. Я вцепилась в Петра.
– Крыса, – сказал он. – Всего лишь крыса.
Мы медленно поднимались, шаркая по лестнице, свет в подъезде не горел, с подоконников в пролетах свисали листья засохших растений. Воздух был спертый, будто никто из этого дома давно уже не выбирался и дверь на улицу не открывал. Я прислушивалась, но звуков, кроме нас, никто не издавал. Ни шума телевизора или разговоров за дверями квартир, ни шагов нам навстречу, ни хода лифта, ничего, никакой жизни. Но дом не мог быть пустым, если все разъехались, жилье заняли бы беженцы. Почему же здесь так глухо?
– У вашего отца живут беженцы? – спросила я.
– Не должны. Хотя, если честно, я даже не думал об этом.
Петр остановился у обитой дерматином двери на четвертом этаже. Из-за нее до нас доносилось шебуршание, будто телевизионные помехи, громкие и отчетливые. Петр коротко надавил на кнопку звонка. Кто-то ругнулся. Шаги, тишина, щелчки замков, и через миг дверь приоткрылась, брякнула старая цепочка. Она протянулась между нами с Петром и седым длинноволосым бородатым мужчиной.
– Отец, это я. Открой, пожалуйста, дверь.
– Они тебя прислали? – Мужчина оглядел подъезд. – Кто это?
– Это моя подруга. Мы пришли тебя проведать, никто нас не присылал. Да и о ком ты вообще говоришь?
– Они хотят забрать у меня квартиру, выселить. Прислали тебя, чтобы меня уговорить, значит, да?
Петр вздохнул. Из-за спины мужчины шумели помехи.
– Нет, отец. Я сам пришел. Что это у тебя там? Телевизор сломался?
– Это радио, – сказал он и закрыл дверь.
Мы с Петром переглянулись, затем дверь перед нами открылась, и не было уже никакой цепочки.
– Проходите. Только давайте поскорее. Они могут следить.
Петр зашел первым, я последовала за ним, стараясь ступать как можно тише, сама не зная почему.
– Отец, что за радио у тебя?
– Да это «Шуршалка». Они годами уже ничего не передавали и вдруг прервали молчание. Снова шифр.
С кухни и правда доносилось шуршание радио. Запах в квартире стоял хуже, чем в подъезде, ноги к полу прилипали, трудно было в принципе ступить куда-то – вся прихожая была заставлена стопками газет, переполненными пакетами с мусором, каким-то хламом. Петр спрашивал отца, почему тот не убирает в квартире, но его отец все твердил про эту «Шуршалку».
– Они передали новый шифр. Я точно тебе говорю. Это значит, они начинают. Они начинают… А мы ведь близко к ним, у нас есть шанс. Они поднимаются. Ты никогда не думал, что это лед, там двигатели, они греют поверхность!
Петр повел отца в комнату, а я пошла на звук радио – оно было включено на кухне, громко жужжало там как шмель. Звук накатывал волной и срывался вниз, сначала он был похож на шум от запуска ракеты, затем на удар о металлический таз. Я подошла к радиоточке и сделала потише.
– Шум прервался! Тихо, слушай…
Отец Петра прибежал на кухню и увидел меня рядом с радио.
– Они что-то передали? – тяжело переваливаясь с одной ноги на другую, он подошел ко мне и схватил меня за руки. Его длинные ногти впились мне в запястья.
– Нет, я просто убавила громкость. Простите…
Его глаза бегали, он выглядел перевозбужденным. На кухне показался Петр.
– Папа, что ты делаешь? Давай выключим его вообще? Зачем ты это слушаешь?
– Нельзя! Радио выключать нельзя! Они что-то передавали! Спустя столько лет! Ты все еще веришь в затопления? Сын, очнись! Это связано с НИМИ, с ними…
Последнюю фразу он проговорил почти шепотом, указывая в сторону окна. Только сейчас я заметила, как здесь было темно. Окна отец Петра заклеил газетными страницами, не было видно ни кусочка стекла, ни кусочка неба.
– Они уже поднимаются. По ночам, когда совсем тихо, ты слышишь гул из-под земли? Такой, почти как по «Шуршалке», только ощущаешь его всем телом. Все тело дрожит, весь дом вибрирует. Когда это началось, на следующий день диктор на «Шуршалке» впервые вышел в эфир.
Голова кружилась от этого звука. Душили здесь и шумы, и запахи, и темнота посреди утра. Я забеспокоилась, что радио меняет наше сознание, что-то в нем было гипнотизирующее, потустороннее или что-то из другого времени. Мне хотелось бежать отсюда. Мужчина явно был не в себе, у него наверняка какая-то мания преследования, может быть, шизофрения. И если он слушал это радио целыми днями, то оно вполне могло быть причиной этого его сумасшествия. Я не хотела провести тут больше не единой секунды, мне казалось, я сейчас закричу, я зажмурилась и зажала уши руками. Резко настала тишина.
– Я выключил радио, – услышала я глухой голос Петра.
Я открыла глаза – Петр и его отец к чему-то прислушивались. Я убрала руки от ушей и тоже стала слушать. Что-то копошилось в кухне.
– У тебя тараканы? Или это крысы?
Мужчина издал какой-то тихий стон. Петр громко и тяжело вздохнул.
– Простите… – я поняла, что даже не спросила, как зовут отца Петра, поэтому не знала, как к нему обратиться. – Может быть, вы хотели бы отдохнуть, а мы пока с вашим сыном все здесь приберем?
– Да я даже не представляю, сколько времени потребуется, чтобы это все убрать. У меня нет столько времени, папа!
– Все в порядке, я вам помогу. Сначала уложу вашего отца.
Я провела мужчину в одну из комнат. Он не сопротивлялся, видимо, его перевозбуждение прошло, и он устал. Я начала рыться в шкафах, хотела найти аптечку, посмотреть, какие таблетки он принимает, либо дать ему успокоительное или снотворное.
– Что вы ищете? – нервно спросил отец Петра.
– Да просто аптечку, у меня голова болит. Может быть, вы подскажете, где держите лекарства?
С кухни доносился грохот дверцами и ругань Петра.
– Сын! Она пришла, чтобы отнять у нас квартиру! – кричал мужчина.
– Пап, помолчи уже! Успокойся! – кричал в ответ его сын.
– А где Аня? – спросил он меня.
– Послушайте, ничего я у вас не забираю. Я правда подруга Петра. И Анны. И я всего лишь ищу у вас таблетки от головы. Не подскажете, где я могу их найти?
Я подошла к дивану и села перед ним, чтобы смотреть на него снизу, а не сверху. Почему-то мне показалось, что это его успокоит.
Он помотал головой как маленький ребенок.
– Ладно, ничего, – улыбнулась я ему и решила поискать в ванной.
Здесь тоже царил хаос. Унитаз протекал, на полу образовалась лужа, ванна была вся грязная с ярко-оранжевыми следами ржавчины. К тому же в ней были навалены книги с черными обложками, на которых изображены летающие тарелки, лучи света на фоне неба, планеты, знаки вроде аненербе, что-то про тайны фашистов. Огромная библиотека книг про НЛО и паранормальные явления, заговоры, мистические места, лабиринты, Гиперборею…
Однажды мой отец рассказывал мне про меряченье – загадочную болезнь Крайнего Севера. Среди ее симптомов – слабость, головокружение и беспричинное чувство страха. Иногда галлюцинации, бред и конвульсии. Я вспомнила это потому, что испытала нечто похожее, когда слушала ту радиочастоту. Не галлюцинации, конечно, только необъяснимое чувство страха и небольшую слабость.
Я открыла шкафчик над ванной – ничего. Какие-то таблетки я обнаружила на стиральной машине. Одни лежали в блистерах, другие были вынуты и разбросаны, что-то еще хранилось в коробках. Я стала изучать названия и гуглить, хотелось понять, что происходит с отцом Петра. Среди его лекарств я обнаружила препараты от эпилепсии.
Я вышла из ванной и направилась на кухню к Петру. Из комнаты, где я оставила его отца, не доносилось ни звука, наверное, он уснул.
– Петр, у вашего отца эпилепсия? – спросила я.
– Что? Вы с чего это взяли? – Петр перестал складывать мусор в пакет.
– Я нашла таблетки от эпилепсии и решила посмотреть симптомы в интернете. Среди них есть мания преследования. Ведь ему явно кажется, что за ним кто-то следит. Окна, двери…
– Слушайте, нет. Все нормально. Отец просто верит в инопланетян, думает, они нас атакуют.
Петр продолжил собирать мусор.
– Давайте я вам помогу? Ваш отец вроде бы успокоился.
– Тут очень много работы. Думаю, не на один день.
– Вместе справимся быстрее. Или, может быть, вызовем службу уборки?
– Отец их ни за что не впустит. Думаю, что я и вас зря сюда привел. Он решил, что вы хотите забрать его квартиру.
– Так и что это за радио «Шуршалка»?
– Частота, на которой одни помехи. Иногда диктор читает набор цифр и русских имен. Это, видимо, какой-то шифр – его пытаются разгадать радиолюбители. Они складывают из этих имен и цифр слова, получают достаточно бессмысленный набор и гадают, что это может значить. Мой отец считает, что эта частота создана для связи с внеземными цивилизациями. Как я и говорил, он не верит в затопления, он верит в пришельцев.
Я стала помогать Петру. Его отец питался в основном консервами, замороженными овощами и пельменями, наверное, закупился ими давно и надолго, боялся выходить из дома, но хотя бы позаботился о еде, да еще и об овощах. Печенья он тоже ел много, повсюду валялись опустошенные разорванные целлофановые пакеты, пару раз я все же наткнулась на тараканов. Мы хотели сегодня успеть убрать весь мусор, чтобы завтра начать мыть квартиру. Было бы хорошо еще потравить всякую живность, и, может быть, Петр собирался заняться этим после уборки, мы не обсуждали. Единственное, что я знала – завтра, не считая его странного отца, мы снова будем здесь вдвоем.