Зыбь – волнение на поверхности воды, продолжающееся после прекращения ветра.

София

На столе стояла коробка, а в коробке была птица. Точнее, слеток. Его оперение казалось рыхлым и взъерошенным, не покрывало его тельце полностью, пушилось, как волосы у стариков. На дне коробки лежало сено, в ее стенах были проделаны дырочки, чтобы птица могла дышать.

Все ветеринарные клиники были переполнены, все врачи заняты. Наша птица – не единственная пострадавшая, поэтому отдать найденыша мы не смогли, только получили консультацию, как помочь ему выжить, и несколько банок консервированных сверчков. Кормить его можно было еще нежирной рыбой или мелко нарезанным вареным яйцом.

Коробку я перенесла поближе к открытому окну, чтобы у птицы был доступ к свежему воздуху, и напоила ее водой из шприца. На кухню вошла Анна.

– Холодно, – сказала она.

– Птице надо подышать.

– Я отнесу ее в спальню, пусть дышит там, мне нужна кухня.

– Как хотите, – сказала я, взяла сигареты и вышла в палисадник.

Все эти дни Анна рвалась заботиться о птице, но почти ничего не могла сделать сама. Она была небрежна и неуклюжа. Я пыталась взять слетка на себя, пока Анна не видела, но не препятствовала, когда она хотела проявить инициативу, в конце концов, птицу подобрала Анна. Пусть играет с ней, сама поит ее, меняет бумажные полотенца в коробке, подает пинцетом сверчков. Наверняка она думает, это поможет ей как-то подготовиться к материнству.

Снова похолодало, это правда. Лето теперь было такое короткое, что и не заметишь. Сколько недель оно продлилось? Все равно жары не было, бледное солнце обманывало нас каждое утро, обещая хорошую погоду, но оно было равнодушно к нам, людям, и ничуть не грело. Тепло можно было получить теперь только от сигареты. И как тут бросишь курить? Если огонек на том конце – теперь твое единственное солнце.

Глобальное потепление на деле обернулось похолоданием. Ученые это как-то объясняли, но я не помню. Я уже устала читать про климат.

Туман возвращался в город, он наползал на реку как на сцену в театре. Медленно клубился у моста, собирался под ним как пыль под диваном. Я смотрела на реку, на длинную плоскую набережную и скучала по сопкам. Сейчас на них наверняка уже лежит снег, по крайней мере не в городе, но в области. Мог бы открыться горнолыжный сезон в Хибинах, могли бы приехать люди со всей страны гонять на сноубордах и лыжах. Но теперь там разве что рыскают голодные лисы, медведи и росомахи.

Вчера вернулся Петр. Судно несколько часов простояло у причала, краны грузили контейнеры, что-то непрерывно стучало, грохало, клацало. Но это уже были не его проблемы, а нового экипажа.

Я сказала Льву, что мы должны уйти. Оставить Анну и Петра одних, не мешать им. Я видела, что Лев не хочет уходить, хочет увидеть своими глазами, как Петр отреагирует на беременность Анны, на смерть Моби Дика, на наш двор, на нашу птицу, на мои голые стены, с которых я содрала все обои, но в первую очередь, конечно, на беременность Анны.

Мы со Львом пошли в бар, в котором он работал, и напились вдрызг. Мы сели за самый укромный столик и для начала взяли по двойному бокалу вина. Я слишком громко смеялась и разговаривала, даже пыталась танцевать, чем нарушила все правила этого бара. Меня пришлось выносить оттуда, а я пиналась – в шутку, хохоча, но все же пыталась брыкаться, чтобы меня отпустили, но когда меня поставили на ноги за порогом бара, я упала на колючий асфальт.

Лев подал мне руку, но я потянула его за собой. Он лег рядом, и впервые за долгое время я почувствовала тело своего мужа близко ко мне, пусть и на холодном жестком асфальте рядом с мусорным баком.

– Тебя теперь уволят? – спросила я.

– Не знаю.

– Но тебе все равно, так?

– Ага. Вроде как все равно.

– И тебе совсем за меня не стыдно?

– Нисколько.

– Это потому что ты меня разлюбил.

Он промолчал, я кивнула.

– Как же мне все надоело, милый, как же надоело. Но мы с тобой вроде как связаны, потому что ты – мой муж.

Он молчал, я продолжала:

– Твоя проблема в том, что ты во всех ищешь свою Веру. Скажи, я похожа на нее?

– Немного.

– А вот ты на Володю совсем не похож.

– Это ты про того мужика из Ловозера, который возил нас? С ним ты мне изменяла?

– Да, это всегда был он.

– Он же совсем…

– Старый? Он почти ровесник моих родителей, да. Такая вот я дура.

– Может, будем уже вставать?

– Давай еще полежим, тут так приятно. Или может быть, переберемся куда-нибудь? Как думаешь, есть здесь что-то типа мотелей? Тоже нелегальных, как бар. Мест для беженцев не хватает, но я почти уверена, что кто-нибудь да держит мотель.

– Ты серьезно хочешь поехать в мотель?

– Да. С тобой хоть на край света. Или мы и так уже на краю?

– Я попробую узнать.

Лев поднялся и протянул мне руку. Я тяжело встала, меня качало. Муж снова ушел в бар, а я присела на деревянную скамейку, высокую и старую, сколоченную из нескольких кривых досок. Я царапала размокшее дерево, и мягкие опилки скапливались у меня под ногтем. Это помогало мне не улететь в черноту внутри меня.

Лев вернулся, мы еще чего-то подождали, как оказалось, такси. Он помог мне забраться в машину, и водитель наверняка смотрел на нас с подозрением, но я не видела, моя голова лежала на коленях у мужа, а перед глазами скользил размытый свет от фонарей. Мы ехали долго, я успела задремать. Лев гладил меня по волосам и о чем-то говорил с таксистом.

– Приехали.

Я решила, что никуда мы даже не уезжали, потому что оказались в точно таком же дворе. Кругом серые панельки и темное тяжелое небо над головой. Мы вошли в подъезд, вызвали старый лифт с обожженной, наполовину расковырянной кнопкой, которая горела тусклым оранжевым светом. Лифт с грохотом открылся, мы зашли, и я боялась, что пол под нами провалится. Стенки все были расписаны баллончиками и маркерами: тегами, матерными словечками и пенисами. Ноги прилипали к полу, пахло мочой и бухлом. Лампочка мигала, лифт со скрипом поднимался на девятый этаж.

Мы вошли в длинный слабоосвещенный коридор.

– Что за стремное место?

– Нам тут дали комнату на ночь. Ты была права, таким до сих пор промышляют.

– А могли бы дать квартиру беженцам.

– Вот они и дают ее нам.

– Точно. Мы ведь и есть беженцы.

Квартира была однокомнатная. Я скинула кроссовки и, шатаясь, прошла к расправленному дивану. Чистое и жесткое, как в поезде, белье было уже застелено. Пододеяльник слипся.

– Интересно, кто обычно пользуется этой хатой? – спросила я.

Лев стоял в проеме и осматривал комнату. Комод, торшер и телевизор – на этом все.

– Ну чего ты там стоишь? Иди ко мне, – сказала я и стянула с себя свитер. Я была без лифчика.

– Ляжем?

– Давай, – ответил он.

Я сняла джинсы и осталась в одних капроновых колготках. Села по-турецки, выставив грудь вперед, и стала ждать, когда разденется Лев. В квартире было прохладно, из туалета тянулся запах канализации. Лев не спешил, и у меня появилось тяжелое чувство, будто я его заставляю это делать. То же самое я всегда чувствовала с Володей. Он снисходил до одолжения мне, не хотел со мной спать, но я приезжала вновь и вновь в Ловозеро, шла к нему, раздевалась, засовывала его руку к себе в трусы, и ему приходилось заниматься со мной сексом.

Я встала и подошла ко Льву.

– Мы можем просто поспать. Я не настаиваю.

– Ты уверена? Нет, погоди. Я хочу тебя, и если ты хочешь, то я с удовольствием.

Я усмехнулась, спрятала лицо в ладонях, мне было стыдно. Я властная женщина, которая вынудила его жениться на мне, когда забеременела. А теперь вынуждаю его лечь со мной в постель, когда он влюблен в другую.

– Скажи, ты мстил мне с Анной? Или ты правда в нее влюбился? Только не ври.

Лев не смотрел мне в глаза. Я видела только его веки, но как бы я хотела заставить его взглянуть на меня. Ведь в глаза сказать сложнее то, что он собирался мне сказать.

И он сказал:

– Влюбился.

Я опустила руки, которые лежали у него на плечах.

– Ну, это ничего. Мы все равно можем быть вместе, попробовать начать сначала. Если Петр с Анной уедут, мы сможем жить в их квартире вдвоем. Сделаем ремонт.

– Что? Нет, Соня. Мы не будем так жить, это не наша квартира.

Муж заходил по комнате.

– Но ведь Анна с Петром уедут! И оставят квартиру нам.

– Ты же ненавидела это место? С чего вдруг хочешь здесь жить?

– Я просто хочу хотя бы немного отдохнуть. Хочу подобие дома хотя бы на какое-то время, я устала!

– Это не наш дом и никогда не будет нашим. – Он покачал головой.

– Мать твою, Лев! Почему ты такой? Почему ты не хочешь жить со мной? У нас ведь нет выбора, – и вдруг я осознала: – Погоди. Ты что, хочешь уехать с Анной?

– У нее мой ребенок!

Стоя голой в одних капроновых колготках на холодном полу, я сложила руки на груди, пытаясь немного прикрыться.

– Знаешь, что я тебе не рассказывала, – сказала я. – Тот ребенок был не от тебя, а от Володи. Я продолжала ездить к нему, а он иногда приезжал в город, и мы… Мы постоянно трахались, пока я была с тобой. И потом, когда мы с тобой поженились, тоже. Так что… Ребенок у Анны и в самом деле от Петра, а не от тебя. Скорее всего, ты не можешь иметь детей.

Лев обернулся и быстро пошел на меня. Я не дрогнула, знала, что он никогда ничего мне не сделает, не ударит, даже пощечину не даст. Так и было, муж просто подошел ко мне очень близко и заговорил:

– Сука! Ты лжешь, чтобы задеть меня! Ты говоришь, что больше не любишь меня, но ты с самого начала меня не любила! Только использовала, пыталась забыть того мужика! Да и его ты тоже не любила. Потому что он… Да он просто совратил тебя, Соня! Это не любовь, ты ничего не знаешь о любви! Я пытался любить тебя, но это было так сложно, ты и шанса не давала. Все время закрываешься, даешь к себе прикоснуться только в минуты слабости, когда тебе плохо. Я бы и рад был жить с тобой нормальной жизнью, но ты не знаешь, что это такое. И это все с тобой сотворил он! И может быть, еще твоя мать, которая при тебе разделывала оленей или что там она с ними делала! Это ненормально!

– Перестань, Лев! Не было такого! Что за бред ты несешь? Мама охотилась только на куропаток!

– Мне жаль тебя, и я пытался тебя спасти. Но ты идешь ко дну и хватаешься за меня, только чтобы утащить за собой.

Лев пытался отдышаться, а потом оделся и ушел. И пока он возился с вещами, я просто молча стояла, потому что не было уже никаких сил спорить. Он хлопнул дверью, я пошла в ванную, потому что почувствовала, что что-то не так. Я посмотрела на себя в пыльное зеркало. На нем засохли брызги от зубной пасты и отпечатки жирных пальцев. Видимо, здесь только меняли постель, а мыть ванну не входило в обязанности местного клининга. У меня из носа шла кровь. Тонкая дорожка тянулась от носа до губы, я размазала ее, как любила делать в детстве. Но потом все же смыла. Кран давился и плевался водой. Я смогла стереть кровь с лица, но в раковине она осталась, налипла новым слоем грязи.

Я вернулась в комнату и рухнула на диван, расправила одеяло и закуталась в него. За окном светало. У меня была еще половина ночи, чтобы поспать.

С детства я привыкла к крови, наверное, можно даже сказать, что я любила кровь. Она меня нисколько не пугала, а даже завораживала.

Сначала на коленках, затем во рту, когда в садике я упала, стукнулась о бордюр подбородком и выбила несколько зубов. Ничего, выросли коренные. На подбородке остался шрам, но это ерунда. Еще кровь у меня иногда шла носом из-за давления, которое поднималось от стресса или во время физических нагрузок. Помню, как сидела на контрольной, и кровь кляксами капала на тетрадь, и каждая капля была как снежинка – с неровными краями и не похожая на другие. Кровь из носа была благом, ведь, выходя через нос, она не поступала в мозг и не вызывала внутричерепного кровоизлияния.

То же самое было и с кровью менструальной. Я радовалась ей, ведь она означала, что я не беременна, а я так боялась забеременеть во время учебы в школе и в университете. В первый день месячных я всегда выпивала дешевое пиво из ларька. Покупала баночку и уходила в лес – так я праздновала свою женскую природу. Возможность забеременеть и одновременно отсутствие беременности.

Я обожала стейки с кровью. Не могла жить без оленины и говядины. В ресторанах я брала стейк rare. Минимально прожаренный. Я надавливала на кусок мяса и наблюдала, как на тарелку или на деревянную дощечку, на которых подавали блюда, выделялся красный сок. Сок – так называют эту жидкость, чтобы звучало повкуснее, но на самом деле это обычная кровь убитого животного. В дощечку она медленно впитывалась, оставляя темный след, а по тарелке разливалась сочным гранатовым цветом. Я клала на лужицу стейк, чтобы он забрал кровь обратно.

В начале наших отношений со Львом я еще продолжала есть мясо. И Лев меня не упрекал, не морщился при виде стейка с кровью. Но однажды мы с ним пошли в ресторан «Серый гусь». Лев ел пиццу с сыром, а я, как обычно, заказала себе кровавого оленя. Если пережарить, то вкус у оленины станет похож на печень, мне это не нравилось. В моем пюре лежали лесные ягоды – красиво, но меня они мало интересовали, я ела только мясо, запивая его красным вином. Лев пил какой-то яркий сладкий коктейль. Я заметила, что он глядит в мою тарелку, и я спросила, что не так. Он извинился, признался, что просто засмотрелся на кровь. Я хотела сказать, что меня тоже она завораживает, но вовремя остановилась, поняв, что его кровь не завораживает, а скорее отвращает. Отвращает от меня. В тот момент он выглядел таким наивным и невинным, он не хотел навязывать мне свое вегетарианство и отношение к убийству животных, мы росли в слишком разных условиях. И все же я чувствовала, что для Льва это была не просто прихоть, не демонстрация, он был искренен. Я размякла от алкоголя и его взгляда. Я почувствовала ко Льву такую сильную нежность, будто пила ее бокалами вместо красного вина.

– Я больше не буду есть мясо, – сказала я.

– Что? Нет, ты любишь мясо. Только его и заказываешь. – Он сказал удивленно, без упрека.

Я сложила свои столовые приборы.

– Нет, я так решила.

Мне хотелось принести в эти отношения какую-то жертву. Не просто какую-то, а важную для меня жертву – мою любовь к недожаренному стейку и мясу вообще. Сделала я это не просто так, Лев и правда мне нравился.

– Спасибо. Я тоже чувствую это к тебе, – сказал тогда Лев, будто прочитал мои мысли.

К мясу я возвращалась только во время наших ссор. Уходила из дома, шла в ресторан и заказывала себе стейк. Если у меня не было времени или возможности, я покупала бургер с говядиной и ела его прямо на улице. Вся измазанная в соусе или в жире после стейка я хотела заявиться ко Льву и показаться ему такой. Показать ему, что я хуже, чем он думает.

После этих приступов обжорства я чувствовала себя отвратительно, и именно это мне было нужно.

Когда я забеременела, я разозлилась за это на Льва и захотела съесть тонну мяса. Мне требовалась чужая животная кровь, потому что своей у меня не было. Я поехала к маме в Ловозеро, чтобы меня как следует накормили. Кроме того, я думала, поездка к маме поможет мне решить по поводу ребенка.

Мама встретила меня с подозрением. Уж не знаю, как именно, но она будто учуяла, что внутри меня зарождалась новая жизнь. Она стояла на крыльце и хмурилась. Я даже остановилась, была уверена, что мама осудит меня. Она молча вошла в дом, и я последовала за ней, тихо поднимаясь по ступенькам.

Вечером мама накормила меня кроликом, а рано утром подняла и повела в лесотундру. Как раз начался сезон охоты на куропаток, и лучшее время для отстрела – час, когда ночная роса еще не сошла, а солнце только потягивается на горизонте. На этой неделе я впервые за последнее время почувствовала прилив сил и готова была взяться за ружье.

Я любила птиц, и мне нравилось охотиться на куропаток. Весной это запрещено, потому что курочки устраивают брачные игры, а с осени вплоть до Нового года – пожалуйста.

В этот раз мама взяла с собой манок, чтобы мы справились быстрее, хотя я бы предпочла сама подмечать добычу – эти рябые курочки с рыжими боками сливаются с пожелтевшей травой лесотундры. Мне нравилось концентрировать все свое внимание на едва уловимом колыхании впереди. Голова в эти моменты была абсолютно пустая, только недвижимая трава передо мной, только она меня интересовала, будто ничего другого в жизни не было. Я лежала на земле, боялась двинуться. Земля остывшая, но мягкая, она готовилась ко сну под толщей снега. Говорят, под сугробами очень тепло. Я нащупывала мох, срывала его мягкую верхушку и ела ее. На вкус мох как гриб, а по текстуре не сравнится ни с чем. Мягкий и влажный мох тает во рту. Один из самых прекрасных моментов моей жизни – лежать на земле, жевать мох и наблюдать за травой перед собой.

Но в тот раз мама не позволила мне насладиться этим, она стала выдувать манком трели, призывая диких курочек. Глупые птицы отвечали на мамино фальшивое чириканье, позволяя нам с легкостью себя обнаружить. В тот раз нам удалось подстрелить двух куропаток на земле и еще двух влет. Больше нам и не нужно было.

– Сегодня ты будешь потрошить и ощипывать, – сказала мама.

– Мам, ты хочешь, чтобы меня стошнило? – простонала я.

– Тебе только на пользу это пойдет, – отрезала она, и мы пошли искать подбитую дичь.

Высокая соломенного цвета трава впереди нас всколыхнулась и замерла.

– Ну иди, добей ее, чего ждешь, – сказала мама.

Пока мама подбирала подстреленные тушки, я медленно кралась и вглядывалась в траву. Раненая птица притаилась, но ради ее же блага я должна была найти и добить ее. Куропатка могла быть где угодно, она быстро бегает, хорошо умеет лавировать и менять направление. Если бы она не была ранена, то я бы даже не увидела, как шевелится трава. Скорее всего, найти ее теперь уже могла только собака, но мама не отстанет от меня, пока я не добью птицу.

Я остановилась и прислушалась, закрыв глаза. Мама считала, что женщины охотятся лучше мужчин. У нас острее слух и больше терпения. А по поводу нас с ней мама к тому же считала, что мы обладаем чем-то вроде шестого чувства, поэтому никогда не возвращаемся с охоты с пустыми руками. С севера подул ветер. Я почувствовала его на своей шее. Но больше я не чувствовала ничего. В своей матке я ощущала только пустоту, никаких признаков жизни, и в своем сердце тоже.

Вдруг я услышала шелест травы и открыла глаза. Слева от меня показалась куропатка, она только трепыхалась, а взлететь не могла. Я пошла в ее сторону и схватила взъерошенную птицу с оттопыренным крылом.

Одной рукой я взяла куропатку за лапки, пальцы другой руки положила ей на шею: указательный и средний – на затылок, большой палец – под клюв. Я вытянула ей шею во всю длину и переломила позвонки. Под затылком пошла кровь. На всякий случай я пощупала глазные яблоки куропатки, чтобы убедиться, что она точно умерла. Никакой реакции.

Пока мама ходила за хворостом и разводила костер, я положила одну из куропаток на спину, надрезала ей грудь и стала сдирать шкурку, отстригая ножницами лапки и крылья и оставляя только голое мясо. Когда целая птица превратилась в бордовое тельце без головы, я подумала про эмбрион внутри моей матки, и меня вырвало. Я попросила маму продолжить, но она только помотала головой. Я снова стала разрезать теперь уже голую грудку куропатки, затем вытащила сердце, желудок, легкие и другие внутренности. Все пальцы были в крови, я замерзла, меня тошнило, дрожащими руками я передала маме мясо птицы.

– Что-то я не голодна, – сказала я.

– На, порежь помидоры и лук, – сказала мама и подала мне овощи в пакете, нож и маленькую разделочную доску. – Я знаю, что ты беременна. Ко мне снова твой отец приходил. Пару недель назад я лежу, смотрю телевизор перед сном, вдруг слышу, будто входная дверь отворилась. Я, конечно, решила, что закрыть забыла и с ней ветер играет. Пошла проверить. Подхожу к кухне и слышу, что кто-то тяжело дышит, шумно так выпускает воздух из широких ноздрей. Кто-то большой и неповоротливый, что половицы под ним так и пели. Подкрадываюсь и заглядываю в дверной проем – а это медведь на двух ногах стоит и принюхивается. Я замерла, едва дыша, и медведь тоже будто совсем перестал дышать. Он опустился на все четыре лапы, посмотрел прямо мне в глаза, и знаешь что? Он мне улыбнулся.

– Мам…

– Нет, ты дослушай. Ты наверняка не знаешь, что у наших предков медведь был кем-то вроде оракула. Считалось, что медведь может предсказать рождение ребенка и даже его пол. Если при встрече с беременной женщиной медведь рычит, значит, у нее родится мальчик, а если медведь улыбается – девочка. Мне медведь улыбнулся.

– Мам, что за бред? Ты ведь не беременна.

– Я нет, но ты – да. Думаешь, как я узнала, что у тебя будет ребенок?

– Я сама удивилась, но решила, что, может быть, тебе Лев позвонил.

– Конечно нет. Я бы не стала общаться с этим мальчишкой у тебя за спиной. Две недели назад, когда я увидела медведя у себя на пороге, я поняла, что ты беременна, а его улыбка сказала мне, что у тебя будет девочка.

Я кинула очищенные и нарезанные овощи в котелок.

– Ты мне свой сон рассказываешь, или медведь в самом деле зашел к нам в дом? Как ты его выгнала?

– Да никак. Он сам вышел. Но знаешь, что еще странно. Я прошла на кухню, и медведь меня не тронул. Я налила воды в кружку твоего отца и в кружку для гостей, поставила их на стол, и медведь стал лакать воду из кружки твоего отца. Как думаешь, что это значит?

– Я не знаю, мам.

– Может быть, твой отец превратился в медведя?

– Ох, мама… Давай лучше готовить птицу.

– А я, по-твоему, что делаю? Знаешь, дочь. Всякое может быть в этих местах. Почему ты не веришь в то, что, помимо нас, в этом мире есть кто-то еще?

– Лучше скажи, мам, ты собираешься переезжать к нам? В такое время лучше держаться всем вместе.

– Мой дом здесь. И отец твой здесь. Не собираюсь я никуда уезжать, не верю я в это все.

– То есть в повышение уровня воды в океане ты не веришь, а в то, что мой отец стал медведем, веришь?

– Если бы ты видела улыбку этого медведя…. Твой отец следит за тобой. Думаю, у тебя все будет хорошо. И если ты не хочешь растить ребенка вместе с тем мальчишкой, то мне кажется, ты и одна справишься со всем. А если нет, приезжай сюда.

– Чтобы ребенка съел медведь? На самом деле я и правда приехала сюда, чтобы понять, как мне стоит поступить. Я не хотела ребенка, это стало для меня неожиданностью, к тому же рожать в такое время разве можно?

– Подходящего для этого времени не наступит никогда. У тебя всегда будем я и наш дом. Нет ничего плохого в том, чтобы вернуться сюда и растить ребенка на природе, а не в городе.

– Ты не боишься, что вода придет сюда, и никакого дома у нас больше не будет?

Она усмехнулась.

– Знаешь, сколько лет этим землям? Знаешь, сколько лет здесь жили до нас наши предки? Неужели ты думаешь, что на нас все закончится? Такого не бывает. Эта земля будет жить. Здесь столько духов, ты и представить себе не можешь.

– Земля, может быть, в конце концов и останется, но людям придется уехать или погибнуть здесь.

– Ну, если у меня только два варианта, то я выбираю второй.

– Мама, ну что ты такое говоришь? Ты же только что сказала, что будешь помогать мне с внучкой.

– Ладно. Давай поедим как следует и будем возвращаться домой.

На обратном пути в поселке мы встретили Володю. И не то чтобы слова матери не оказали на меня никакого влияния, нет. Благодаря им мне стало спокойнее. Я почти поверила в то, что этих земель и правда не коснется вода, и в случае чего я всегда смогу вернуться в свой дом детства, к своей маме, в место, где поблизости все еще бродит мой отец в образе бестелесного духа, северного сияния или медведя, не важно. Но когда я увидела Володю, то поняла, что я же могу родить эту девочку, представить ее ему как его дочь, и тогда я, наконец, займу хоть какое-то место в его жизни. От нашей дочери Володя не посмеет отвернуться, потому что он так любит детей, особенно девочек, он будет заботиться о нас. И тогда, быть может… Я и в самом деле вернусь сюда навсегда.

Я проснулась в чужой грязной квартире, белая наволочка испачкалась кровью, которая ночью еще продолжала течь из моего носа. Голова была набита осколками воспоминаний вчерашнего вечера и ночи, они впивались и царапали меня изнутри. Вода из крана все еще текла плохо. Я кое-как умылась, натянула свитер, джинсы, кроссовки, закрыла квартиру, кинула ключи в почтовый ящик и вышла на улицу. Панельки обступали со всех сторон, но для меня это было больше похоже на мой дом. Все лучше, чем первый этаж в мажорном ЖК у самой реки. Здесь хотя бы был шанс выжить.

Надо было остаться, как мама. Надо было уйти на сопку и пересидеть там. Убивать лис и куропаток. Ведь я же могу убивать? Взяла бы у мамы ружье, как-нибудь обошлось бы. Нет, я поехала за мужем в этот кошмарный город, который затопит точно так же, как и наш, только вот в родном городе умирать приятнее. Пусть и во дворе панельки, зато с видом на снежную сопку, а в Архангельске за панельками нет ничего. Только река.

Куда идти, я не знала, спросила прохожего, в какой стороне главная площадь, и побрела туда пешком. Сегодня я точно найду для себя мясо, даже если придется убить ради этого человека, собственного мужа. Шучу, конечно. И все же он влюблен в другую, и мне в самом деле немного хотелось его убить.

На ветках посаженных нами деревьев мы развесили маленькие желатиновые кормушки, похожие на пирожные – песочные кольца с орехами. Птицы прилетали к нам в палисадник и клевали зерна – здесь теперь все время стоял птичий гвалт, который хотя бы немного заглушал шум реки. По ночам из своей комнаты я слышала крики чаек. Они стали еще более агрессивными, срывали с веток наши кольца целиком, а иногда боролись за них, и их крылья рассекали плотный ночной туман, ударялись о тела друг друга. С утра я подбирала перья, на некоторых из них была кровь, как и на листьях наших молодых деревьев – а их ветви были поломаны из-за настырных и цепких клювов птиц.

За моей спиной открылась дверь балкона. В палисадник вышел Петр.

– Доброе утро, – сказала я.

– Доброе, – ответил он и щелкнул зажигалкой. – Погода испортилась. Смотрите на реку. Неужели начнется шторм?

– Как вам наш сад?

– Вы неплохо постарались, пока меня не было, – усмехнулся он. – Особенно мне понравился ров.

– Да. Это Лев придумал. Не знаю, поможет ли.

– Нас это не спасет, конечно. Но лучше, чем ничего. Он молодец.

– А насчет деревьев придумала Анна. Она хочет помочь птицам. Создать им условия, где они могут поесть и напиться воды. Вам уже рассказали про плавучие гнезда?

– Да, Аня очень расстроена. Ее это потрясло.

– Думаю, она еще и не такое увидит.

Петр ничего не ответил, только кивнул.

– Кстати. Соболезную насчет Моби Дика.

– Спасибо. Вы знаете, что с ним произошло?

– А ваша жена не рассказывала? Ему птица пробила череп.

– Птица? – Он присмотрелся к моему лицу. – У вас кровь.

Я забыла, что толком в той квартире и не умылась. В глазах помутнело, над рекой заплясало размытое пятно. Скоро должна была начаться мигрень. Или шторм. Или и то и другое.

– Из носа шла, ничего страшного. Не знаете, мой муж дома?

– Да, он пришел среди ночи.

– Надеюсь, он вам не сильно помешал. Мы хотели остаться на ночь где-нибудь, но поссорились, и он ушел. Вы знали, что в городе квартиры пустуют? А наши с Кольского ютятся на койках в ПВР.

– Да, знаю, к сожалению. Сейчас и не на таком деньги делают.

– Боюсь представить.

– Лучше в это не вникать. Вернемся в дом? Только я хотел спросить вас. Вы с Аней хорошо общаетесь? Не знаете, как она? Может быть, она вам что-то рассказала про свою беременность или самочувствие.

Я посмотрела на Петра. Мне было обидно за него. Мне было его жаль.

– Мы не часто общались. Она больше сблизилась с моим мужем.

Я постаралась, чтобы это прозвучало без подтекста. Получилось ли у меня не выдать себя? Не выдать их? Без понятия.

– Думаю, Анна просто тревожится из-за беременности, из-за плавучих гнезд, затопления – это нормально. Она уже подала заявление на ваше переселение?

– В том-то и дело, что нет.

– Но вы-то хоть счастливы? Я ведь забыла вас поздравить с тем, что вы станете отцом. Поздравляю.

– Спасибо, София. Можно вам признаться?

– Конечно.

– Я в ужасе, – сказал он, растерянно улыбнувшись. – Мне безумно страшно.

– Можно и я вам признаюсь? Я безумно хочу мяса. И сегодня я намерена съесть кусок мяса, желательно с кровью.

Петр засмеялся.

– Я привез стейки. Жена сегодня их приготовит. А как же ваш муж? Он мясо не будет, я так понимаю?

– Нет, я хочу его разозлить. Он бросил меня одну в этой ужасной съемной квартире. Он заслужил посмотреть, как я буду наслаждаться животной кровью.

– А эта кровь у вас точно не…

– Думаете, я загрызла кого-то?

Я хотела добавить, что со мной такое бывает, но, открыв рот, чуть не задохнулась из-за сильного порыва ветра. Из рук рвало сигарету, волосы хлестало по лицу, траву прижало к земле, с наших саженцев срывало листья и уносило их прочь из палисадника.

– Шторм начинается! – крикнула я.

Мы оба посмотрели на реку. Черная вода словно кипела в кастрюле на сильном огне – так она бурлила. Мое тело затягивало в этот водоворот, я покачнулась на ослабших ногах. Петр поддержал меня.

– Надо идти в дом, – сказал он.

На телефон пришло оповещение. Этот писк я хорошо помнила по Мурманску – приложение Disaster Alert. Следом пришло смс, видимо от МЧС. Включились громкоговорители, голос, объявляющий «Внимание всем!», уносил ветер, перебивала ревущая река.

– Бежим скорее! – крикнул Петр, схватил меня за руку и потащил за собой.

В глаза летел песок с набережной, и я зажмурилась. Что-то пронзительно пищало, уши закладывало. Палисадник был не таким и большим, но ветер не давал нам быстро добежать до балкона, и мы тащились против него, еле передвигая ноги, под которыми все время что-то путалось – недалеко от нас разворошило мусорный бак. Когда мы переступили порог и закрыли за собой дверь, мне казалось, я потеряла зрение и слух, глаза жгло от песка, в ушах гудело. Или так ощущался контраст между шумом на улице и тишиной дома. Я не могла открыть глаза, и кто-то взял меня за плечи и повел в ванную. Я почувствовала влажное тепло и аромат мыла. Меня наклонили, лица коснулась теплая вода. Я поняла, что мне надо промыть глаза, и сунула руки под струю. Меня колотило, но мои плечи растирали чьи-то руки, пока я умывалась.

Наконец я открыла глаза и увидела перед собой Анну.

– Соня, с вами все в порядке? – Она хмурилась, на ее лбу было много глубоких мимических морщин. Я впервые смотрела на нее так близко, она была совсем не такой, какой я ее обычно видела. Голова закружилась, и я схватилась за раковину.

– Не знаю.

– Присядьте, – сказала она и помогла мне опуститься на пол, сама она присела на корзину для белья.

– Там, кажется, шторм. Но все не так страшно. Угрозы наводнения нет. Но знак плохой. Штормовые нагоны будут теперь все чаще.

– Петр в доме, все хорошо?

– Да-да. С ним все в порядке. Как ваша голова? Петя сказал, что вам в голову прилетела сорванная ветка. У вас царапина. Я сейчас обработаю ее. Как ваши глаза? Вы нормально видите? Ничего не расплывается?

Я ничего не ответила, не могла понять, все ли со мной в порядке. Все расплывалось. Это могло быть от удара, и это могла быть мигрень.

– У вас, наверное, сотрясение. Дайте посмотрю ваши зрачки?

– Скорее всего, это мигрень. Мне надо выпить таблетку, и все будет в порядке. Анна, можно попросить вас приготовить сегодня мне стейк с кровью? Я так хочу мяса.

– Конечно, Соня. Вы пока прилягте. Можно перейти с вами на «ты»? Давай я помогу тебе встать.

Меня привели в нашу комнату. Вокруг суетились Анна и Лев. Анна обрабатывала мою рану на голове, Лев помогал раздеваться.

– Я даже не заметила ветку, я думала, это все холодный ветер. Шторм так резко начался. Все было тихо, и вдруг этот шум. Завыла сирена, и как будто ад разверзся. Столько всего и сразу. Я не успела ничего понять… – говорила я.

Анна принесла мне воду, чтобы я запила таблетку от мигрени, и меня наконец оставили одну, выключив в комнате свет.

Я ворочалась без сна. Ветер пробирался сквозь щели, стекло вибрировало. Анна зашла ко мне и наклеила крестом изоленту на окно. Я закуталась в одеяло с головой, и из-за таблетки от мигрени, как это обычно бывает, ноги стали отниматься, голова тоже будто немела, боль растворялась постепенно. Я запустила пальцы в волосы и почувствовала, как приподнимается каждый волосок, из-за чего кожу чуть покалывало.

С кухни доносился аромат мяса. В комнате совсем стемнело, под дверью протянулась полоска света из коридора. У меня было ощущение, что мне снова одиннадцать. Зимний вечер, полярная ночь. На улице вьюга закручивает вихри снега и заметает свежие папины следы. Он дома. Они оба дома. Мама готовит ужин, папа смотрит телевизор. Я в своей комнате, но скоро меня позовут за стол. Это чувство защищенности и надежности. Пока за окном бушует непогода, дома тепло и вкусная еда. И сейчас я лежала и ощущала примерно то же самое – приятное волнение. Мне хотелось скорее за стол, к Анне и Петру, побыть рядом с их семьей. Если сегодня нас не затопит, то я помогу им сохранить их нормальность, не дам нам со Львом разрушить их брак. Они должны уехать. А я останусь здесь. Проживу еще чуть-чуть так, будто это мой дом. Пару лет возможно – так нам обещают. Хотя бы на пару лет снова обрести подобие дома. Надо продолжить ремонт в комнате, надо сделать ее своей.

Большой жирный жареный стейк на моей тарелке пах кровью. Лев смотрел на меня, но ничего не говорил, жевал свою полбу. Мясо было нежным, волокнистым – Анна прекрасно готовила. Мы с Петром запивали ужин красным вином, Лев поддержал Анну и отказался от алкоголя. Мне это казалось смешным.

Мы выключили свет, расставили свечи. Сидели и тихо ужинали, пока на улице ветер гнул наши саженцы и кружил мусор. Когда о нашу дверь в палисадник что-то громко ударилось, мы все вышли на балкон посмотреть, что творится за дрожащими окнами, – вдруг вода уже подобралась к дому. Я стояла с бокалом вина как на биеннале, глядя на какой-нибудь «Гнев морей». Небо вдали чернело, но вблизи тучи очерчивал лунный свет, будто сам Бог решил нас покарать. За нашими спинами мирно подрагивали огоньки свечей.

– Соня, как хорошо ты посадила деревья! Они держатся, – тихо сказала Анна.

– Только все наши кормушки унесло, – ответила я.

Петр обнял жену за плечи. Я встретилась взглядом со Львом в наших едва заметных отражениях в окне. Мимо пронеслось что-то большое и белое, похожее на призрака, может быть, пакет, где-то что-то грохнуло. Мы вздрогнули.

– Верно. Как жалко, – добавила Анна.

Убедившись, что река еще держится в своих берегах, мы вернулись за стол. Но остывшее и подсохшее мясо застревало в горле, приятное волнение сменилось тревожностью, страхом реальной опасности. Я чувствовала его в своем стейке – гормон страха, который выбрасывается внутри животного за секунду до убийства. Я чувствовала этот страх внутри себя, он прилипал к моим зубам, он был железным на вкус. Хотелось напиться и не слышать шум с улицы, не думать о том, что это только начало. Лев тоже налил себе вина – не выдержал. А я все давилась своим долгожданным куском мяса. Плотью нашего брака.

В последний раз мясо я ела с Володей. Это был вечер, когда я потеряла свое обручальное кольцо. Он часто приезжал в город к своей дочери Маремьяне – они с матерью теперь жили в Мурманске. Маша училась здесь в школе, а затем поступила в университет на мою кафедру. Когда я стала ее преподавательницей, то встречались мы с Володей в основном под предлогом обсудить ее учебу.

До встречи со Львом я приглашала Володю к себе, но потом мы стали спать в одном и том же дешевом отеле. Встречались в холле, регистрировались, поднимались в свой номер, я скидывала свою одежду и помогала ему раздеться. Не такой уж он был и старый, просто нерасторопный. Он лысел и толстел, но его тело всегда оставалось для меня родным и желанным. Я замечала новые пятна и наросты на его коже, новые седые волосы на голове и груди. Новые тревожащие его мысли и невысказанные слова.

После секса мы всегда обсуждали его дочь, и потом мне было ужасно стыдно смотреть ей в его глаза.

– Думаешь, она знает про нас? – спрашивала я.

– Не должна.

– А твоя жена ушла из-за меня? – Я надеялась, что да.

Мы были как два призрака. Между нами тянулась невидимая никому связь, и иногда я не могла доказать даже себе самой, что мы настоящие, оба из плоти и крови, и мы были здесь на этой смятой постели. Вот же она – мокрые от нашего пота простыни, и на подушке остались мои волосы.

Сидя голой спиной ко мне и натягивая носки, он сказал:

– Не из-за тебя.

Потому что нас не существует. Этого всего не существует.

В тот вечер, когда я потеряла обручальное кольцо, я пригласила Володю поужинать в ресторане. Я, как всегда, заказала оленину с кровью, он взял луковый суп и был очень молчалив. Оленина таяла во рту, но из-за волнения я смогла съесть всего пару кусочков. Остальное я раздергала на тарелке на тонкие волокна. Потом я сказала:

– Я была беременна от тебя. Но потеряла ребенка. Помнишь, я приезжала в Ловозеро? Когда ты встретил нас с мамой после охоты. Мы настреляли куропаток. Тогда я была еще беременна. А потом я приезжала после выкидыша. И тогда мы с мамой снова пошли на охоту, но мы ни в кого не стреляли. Мы… Прощались с моим ребенком. Мы сидели и пили клюковку. А потом к нам вышли два невероятно красивых и гордых оленя. У них были такие прямые длинные шеи и задранные подбородки. Тяжелые рога тянули их головы назад, и от этого они выглядели какими-то слишком сказочными, слишком прекрасными, будто не из этого мира. Мама, конечно же, начала говорить, что это папины олени, которые вышли посмотреть, как мы тут без него справляемся. Она говорила, что это на удачу, папа отправил их, чтобы они передали нам от него привет…

Когда я закончила, то сильно разнервничалась, все снимала и надевала на палец свое обручальное кольцо. А Володя даже не посмотрел на меня, только поджал губы. Он завис над своей тарелкой, будто я сказала какое-то стоп-слово или нажала на паузу. Вдруг его взгляд совсем померк, укатился куда-то вовнутрь. Володю вырвало в тарелку с супом, и его тело стало скатываться со стула. Я вскочила в своем неуместно нарядном черном платье с глубоким декольте и побежала ловить своего любовника. Он рухнул на пол, схватившись за мое платье. Жемчужинка от моего бандо оторвалась и поскакала под стол.

Я кричала про скорую, вокруг нас уже засуетились официанты, кто-то распахнул Володе рубашку и стал делать массаж сердца, а я только мешалась, поэтому села обратно за стол. Рядом с ножом лежало мое кольцо, я заметила это, но руки так дрожали, что я не смогла надеть его обратно. В нос ударял запах убитого оленя, его раздерганные кусочки заветривались на тарелке. Из носа пошла кровь. Я сидела, склонившись над оленем, кровь падала на мясо. Это был какой-то сплошной кошмар. Володя умирал, и я умирала тоже. По крайней мере мне так казалось.

Но тем вечером никто не умер. Володю увезли на скорой. Я дала бригаде телефон его дочери и вызвала себе такси. Меня хотели забрать вместе с ним, я была вся в крови, но я убедила врачей, что все со мной нормально, хотя, конечно, нормальным не было ничего. Когда я доехала до дома, то купила бутылку воды и вина в круглосуточном магазине. Я умылась прямо на улице, чтобы Лев не увидел кровь и слезы, но домой не пошла.

Я села на скамейку во дворе и стала пить вино.

Сердечный приступ в ресторане – какая банальность. Я просто королева дешевой драмы, довела своего любовника.

Я сидела перед муралом с северным оленем. По саамской легенде этот олень показал людям, которые жили в тени от сопки, что можно жить по-другому, что можно каждый день видеть солнце, всего лишь перейдя на другую сторону. Я думала, как бы мне перейти на ту сторону сопки, где всегда светит солнце. Пока внутри и снаружи была одна сплошная полярная ночь.

Петр

Бар «Ной» был покрупнее, а значит, клиентов для заправки здесь побольше, чем в баре в центре города, где теперь работал Лев. В полумраке зала я всматривался в лица посетителей. Мне хотелось назвать их прихожанами. На стенах здесь висели картины с сюжетами о Всемирном потопе и Ноевом ковчеге. Забавно, что на одной из фресок вместо пар животных художник изобразил семьи: лев и львица со своими детенышами, корова и бык с телятами, слоны, верблюды, медведи, зебры, черепахи – все звери заходили в ковчег целыми семьями. Сам ковчег – хлипкий домишко на пузатом деревянном суденышке. И как туда влезут все эти твари? Очередь из них тянулась к самой раме, уходя за пределы картины. Очевидно, спасутся не все.

Бармен подал мне воду в стакане для джина, и я направился к столу, за которым сидел мужик с пивом. Я присматривал тех, кто не может позволить себе дорогой алкоголь, а значит, не может позволить себе и топливо по нынешним ценам.

– Я присяду?

Мужик коротко кивнул, и я опустился за его стол. Какое-то время мы молчали. Я потягивал воду, глазами искал того, к кому подойти дальше. Приметив пару средних лет – женщина с вином, мужчина с лимонадом – я заговорил со своим соседом:

– Не за рулем?

Мужчина помотал головой.

– Сегодня или всегда?

Он усмехнулся:

– Теперь, пожалуй, что всегда.

– Топливо дорогое, а?

– Работы нет. Куда ездить-то?

– А таксовать не пробовали?

Он снова молча мотнул головой.

– Я сам хочу таксовать. Но мне машина нужна. Не продаете, случайно? Люди сейчас охотнее поедут на такси, чем на своих колесах. Выгодно всем – и нашим, и вашим. Топливо окупается.

Он настороженно посмотрел на меня.

– Короче, нашел я тут, где можно дизель по дешевке брать. Хочу подзаработать, а то ребенок на подходе. Мы уезжаем скоро, деньги нужны, сами понимаете. Если продаете, куплю. Тачка окупится не сразу, это да, но я все подсчитал. Да и для переезда машина пригодится. Ну как?

Мужик заржал. Он решил, что я полный идиот.

– Про дизель правду говоришь?

– Ага.

– И где его брать-то, твой дешевый дизель?

– Во дворе, где третья школа. В гаражах. А что?

– Машину не продам. Самому пригодится.

– Понимаю. Без обид.

– Разводил меня? Работаешь на тех, кто леваком торгует?

– Не-а. Я без задней мысли поделюсь, в каких именно гаражах искать.

– Засада там какая будет?

– Никакой засады. Нормальные люди там бизнесом занимаются.

Мужик смотрел на меня с подозрением, прищурившись. Я ему улыбнулся.

– Вы правы, работаю я на тех ребят. Но они нормальные. Сам знаю, где дизель берут, но сказать не могу.

– Смотри у меня.

Я объяснил ему, как искать нужные гаражи, и спросил, нет ли у него, кому еще эта информация могла бы быть полезной.

– Проценты тебе, а искать клиентуру, значит, мне?

– Или вы просто могли бы сделать одолжение своим знакомым водителям. У меня, серьезно, ребенок скоро родится, и деньги нужны. Пусть скажут, что от меня. От второго.

Я видел, что мужик добрый, не должен меня подставить.

– Поспрашиваю.

– Буду очень благодарен, – сказал я ему и поднял бокал, предложив выпить за сделку.

Мужик только моргнул, но пива он все же глотнул. Конспиратор похлеще, чем я. Похлеще, чем мой отец. Вспомнив отца, я захотел выпить чего покрепче.

– Ну, хорошего вечера, – сказал я и вернулся за барную стойку.

Если мужик поспрашивает своих, значит, на сегодня я со своей задачей справился и незачем мне приставать к супружеской паре. Я заказал себе настоящий джин. Из-за спины бармена на меня смотрел Ной. Под ним бушевала водная стихия, закручивались и пенились темно-синие, почти чернильные волны. Ной держал в руках белого голубя. Птица билась, рвалась в полет. Голубь был нарисован густыми масляными мазками. Они застыли толстым слоем на полотне. На них падал тусклый желтоватый свет от ламп над барной стойкой.

Каждый раз, приходя в новый подпольный бар, я боялся встретить здесь своего отца. Но тот, конечно, даже не знал, что подобные места существуют.

Мой отец не верил в затопления. Когда я был у него в последний раз, отец сидел перед телевизором, его лицо было пунцовым, а на лбу выступила испарина, будто что-то перекрыло ему дыхание. Он злился, орал на диктора, который водил рукой по экрану за своей спиной, указывая на направления течений. Отец назвал его лысым хером, гнидой, сукиным сыном, сволочью и кем-то там еще. Голос отца был низким, при этом пронзительным, звук в его горле клокотал и выходил вместе с мокротой. Так каркают вороны. Раньше мы с братом его боялись. Когда отец злился, он смотрел на нас в упор. Его зеленые глаза обильно слезились, белки на фоне покрасневшей кожи становились цвета молока. Его зрачки подрагивали, и мы с братом замирали. Он никогда нас не бил, и все же каждый раз мы боялись, что это случится. Но его приступ агрессии заканчивался так же резко, как и начинался. Его глаза вдруг высыхали, и краска отступала с лица, мы расслаблялись. В очередной раз обошлось.

– Этот говножуй врет нам в лицо! Ты посмотри на его мелкие свинячьи глазки. Как он моргает! Думает, мы дебилы, думает, что может вбить нам в бошки эту херь… – Отец продолжал орать на телик.

К его гневу я привык, но его тупая упертость и убежденность в том, что затопления – это заговор мирового правительства, меня ужасно раздражали. Он свято в это верил. Как мой брат верил в Бога, так мой отец верил в теории заговоров.

Когда мы с братом еще учились в школе, отец вступил в организацию, которая ищет инопланетян и пытается установить с ними связь. Каким-то образом эти люди убедили отца, что нашу маму похитили пришельцы. Отец стал рассказывать нам с братом, что видел белый свет в ту ночь, когда мама в свой последний раз пошла в ванную. Брат говорил, что мама ушла к Богу, и это был свет из-за ворот рая, а мне хотелось столкнуть их обоих лбами, чтобы выбить из них всю эту дурь.

– Мать убила себя! Она убила себя! – кричал им я. – Вы были на ее похоронах!

Но отец продолжал впадать в отрицание. Ее похитили, и все тут. В интернете он читал истории людей, которых, как они утверждали, забирали инопланетяне, и отец пытался понять, как и почему они вернулись, а наша мама нет.

Я страдал, но отчасти понимал отца. Ведь иначе ему пришлось бы признать свою и нашу вину. Мы не заметили, не помогли. И даже если мы не виноваты в том, что маме было плохо, мы виноваты в том, что не спасли ее. Поэтому проще, конечно, было свалить все на пришельцев.

В конце концов отец уже, казалось, забыл про маму, забыл, с чего именно началось его увлечение внеземными цивилизациями. Он стал городским сумасшедшим – одевался только в цвета хаки, отрастил длинные усы и бороду. Волосы отец тоже перестал стричь, свою лысину он прятал под кепкой, его зубы стали желтеть, от него пахло потом, а под его ногтями скапливалась грязь. Я сократил наше общение, перестал обращать на отца внимание, и тот превратился для меня в кого-то вроде домашнего питомца. Готовили мы с братом и звали отца к столу только после того, как поели сами. Отец справлялся с едой молча, глядя в стену перед собой, и молча уходил в свою комнату, оставляя нам грязную тарелку.

Жизнь отца состояла из просмотра околомистических и псевдонаучных передач по телевизору и чтения таких же книг. Многие из них написал лидер их организации, ее отделения работали по всей стране. Пару раз в неделю отец ходил на собрания. Однажды я отправился на собрание вслед за ним. Хотел узнать, что они обсуждают, хотел понять степень сумасшествия своего старика. Я надеялся, что все не так страшно, что это всего лишь безобидное увлечение, которое наполняет жизнь отца после смерти матери. Но, если честно, меня серьезно напугало то, что я там увидел. В одном из залов городского Дома молодежи с затертым бордовым ковролином и в полумраке потухших люминесцентных ламп один из одетых в хаки мужчин показывал фотографии на проекторе и рассказывал про базы инопланетян в Арктике. Остальные сидели вокруг него на хлипких стульчиках, а позади них на столе лежало печенье, конфеты и термосы. Все это напоминало собрания анонимных алкоголиков или анонимных наркоманов.

Выступавший мужчина был очень похож на моего отца. Та же борода, кепка, болотного цвета футболка и камуфляжные штаны. Он рассказывал о стоянках для НЛО на дне Баренцева моря и в Северном Ледовитом океане. Эти стоянки, по его словам, представляют собой огромные бугры подо льдом, когда же корабли взлетают, они оставляют кратеры глубиной десятки метров и радиусом сотни метров. После я почитал в интернете про эти кратеры – они и правда существуют. Но образуются они из-за выхода запасов метана, который происходит из-за таяния льдов.

Когда начались затопления, я думал об этих кратерах, которые все это время меняли глубину Мирового океана, и понял, почему отцу так хотелось верить в то, что это пришельцы наблюдают за нами из-подо льдов, а не мы, люди, так сильно запустили ситуацию, что теперь не можем справиться с последствиями своей беспечности, своей слепоты, своего отрицания проблемы.

То же самое было и с нашей мамой.

Я часто заставал отца у окна: он стоял и вглядывался в небо. Однажды весной, когда можно было наблюдать астрономическое явление – поцелуй Юпитера и Венеры, отец выглядел очень встревоженным. Он заходил к нам с братом в комнату и подолгу торчал у окна, потому что только с нашей стороны были видны сближающиеся планеты. Я читал отцу про это явление, пытался объяснить, что это норма. Но отец все равно приходил к нам, выключал свет в комнате и вглядывался в небесную даль, где две крошечные планеты, будто звезды, одна крупнее другой, двигались навстречу друг другу.

– И что это за чертовщина? Все еще видны.

– Пап, не поминай черта, – говорил брат, а я ложился поверх заправленной кровати и закрывал глаза, желая, чтобы отец поскорее ушел.

А он все продолжал, тяжело дыша, стоять у окна. Даже не представляю, что в те минуты творилось у него в голове.

Когда пик поцелуя прошел, и Венера с Юпитером начали расходиться, отец стал переживать еще больше. Он решил, что вскоре что-то произойдет. Тогда как раз эта уфологическая организация распалась. Ее лидер умер, и нового они не нашли. Самодельные уфологи перестали играть в жизни отца такую значимую роль, как раньше, и он подсел на выпивку. При этом отец продолжал верить, что мать похитили пришельцы и что инопланетные базы находятся в Арктике, а глобальное потепление и таяние льдов – это всего лишь предлог закрыть людям дорогу в места вечной мерзлоты.

После первого своего рейса по Севморпути я показал отцу фотографии оттуда – кругом белый снег, черная вода, бак нашего судна и больше ничего.

– Никаких инопланетных баз, – сказал я ему тогда.

Отец сидел пунцовый, смотрел в одну точку перед собой, в глазах дрожала, сверкая на свету, влага. Вдруг отец выхватил у меня камеру и ударил ее об пол, затем последовал еще один удар, и еще, но уже об стенку. Я попытался отнять у него фотоаппарат, но отец крепко в него вцепился. Между нами завязалась неуклюжая борьба – рано состарившегося мужчины и его сына, который боится причинить ему боль. Но в какой-то момент я дернул слишком сильно, а отец как раз ослабил хватку, и камера ударила меня по голове. Я коснулся лба, и на моих пальцах осталась кровь. Мне было больно, но я даже не вскрикнул, а вот отец вдруг сел на пол и завыл. И выл отец не по своим сыновьям, он выл по нашей матери. Отец проговаривал ее имя сквозь стоны, слюни и слезы. Наверное, кровь на моей руке напомнила ему кровь на руках мамы много лет назад. Никаких инопланетян, никакого белого света в ту ночь не было, только кровь на тонком мамином запястье в том месте, где она носила старомодные часы с маленьким круглым циферблатом.

Я сел рядом с отцом, гладил его по голове рукой, которую не успел запачкать, и утешал его, как ребенка. Всю жизнь я хотел получить точно такое же утешение от него, но теперь я окончательно понял, что мне его не дождаться, отец сам стал как ребенок. Я решил больше не беспокоить его, оставить его жить в своем мире, в котором ему, очевидно, гораздо проще существовать. Поэтому, когда я успокоил отца, накормил и усадил перед телевизором, включив передачу про следы Гипербореи у нас, в Архангельске, которые якобы нашли у Морвокзала незадолго до начала затоплений, я вышел из нашей старой квартиры и больше не возвращался. С тех пор я боялся встретить его, хоть и понимал, что он вряд ли сможет доехать до бара в центре города, вряд ли он вообще часто выбирался из дома.

В баре, где теперь работал Лев, столиков было всего ничего. Хозяин учился со мной на одном факультете, но в море ходить передумал. Сначала он занимался ремонтом обуви в чужой мастерской, затем открыл свою, а теперь в том же подвале обустроил бар. Здесь мне проще всего было находить клиентов для заправки. Во-первых, мой кореш сам направлял меня к тем, кого может заинтересовать дешевое топливо, во-вторых, заправка находилась в том же дворе, что и бар.

В общем, место это было моим любимым. Только зря я устроил сюда Льва. Не подумал, что его работа здесь может стать для меня проблемой. Еще тогда, до моего рейса, я стал замечать, что Лев за мной наблюдает. Будто он подозревал, что я занимаюсь чем-то незаконным. Зачем он это делал – из любопытства или какой-то корысти? Теперь я старался подсаживаться к гостям так, чтобы Лев оставался у меня в поле зрения. Краем глаза я замечал легкое движение белого полотенца, которым он протирал бокалы, стоя в проеме между кухней и залом для гостей. Я не мог отделаться от ощущения, что он хочет меня подставить, хоть и пытался отогнать от себя эти мысли, напоминал себе слова брата о том, что человека надо считать хорошим, пока тот не докажет обратное.

Когда в бар вошла София, я уже успел втюхать наш дизель одному мужику. На трех машинах он со своими товарищами хотел добраться до какой-то деревни в глухом лесу, куда затопления, по его мнению, не доберутся.

Я собрался уходить, когда она села за мой столик.

– Я пришла поговорить с вами. Лев сказал, вы тут бываете.

– Хорошо. Но почему не дома?

К нам подошел официант. София заказала пиво и стала мять в руках салфетку. Один раз Лев выглянул с кухни, но вскоре пропал в проеме и больше не появлялся.

– Что-то случилось?

– Мой муж что-то задумал. Мне кажется, он следит за вами.

Официант поставил перед Софией стакан. Она придвинулась ко мне и заговорила еще тише:

– Он решил, что вы занимаетесь чем-то незаконным, и хочет узнать, чем именно.

– С чего он это взял?

– Вы ведь бываете и в других барах, верно? Вы не замечали, что он ходит по городу за вами?

Я пожал плечами. Мне не хотелось выкладывать Софии, что я и сам это заметил, будто мне есть что скрывать.

– В общем, мой муж проследил за вами. Он знает, что вы ходите по барам и мутите какие-то дела, только пока он, по-моему, не понял, какие именно. Но я считаю, что это не его дело, поэтому решила вас предупредить. Мне стыдно, что Лев этим занимается.

– Но зачем ему это? Чего он хочет? Денег? Вам нужны деньги? Я не буду скрывать, что у меня есть кое-какие дела, но ничем незаконным я не занимаюсь.

– Дело не в деньгах. Слушайте, я не собираюсь осуждать вас. Я уверена, каждый воспользовался бы шансом уехать отсюда.

– Почему вы говорите об этом здесь, пока ваш муж на нас смотрит?

– Я хочу, чтобы он знал, что я вам все рассказала.

Она глотнула пиво и сморщилась.

– Не люблю пиво, но это самое дешевое пойло, что тут есть. Знаете, на улице такой ад. Как думаете, если вы уедете в ближайшее время, вашу квартиру оставят нам?

– Я не знаю. Вполне возможно. Вряд ли ее можно продать в таких условиях.

– Или у вас есть родственники? Извините, что так прямо интересуюсь. Просто я бы осталась здесь до самого затопления, жила бы в вашей квартире как в своей. Я понимаю, это ужасная просьба, и представляю, как вам будет тяжело покидать ваш дом.

– У меня есть кое-кто в Архангельске.

– Правда? Я даже не подумала об этом. Извините меня, Петр. За все, что я вам наговорила.

Бар находился в подвале, и в маленькие форточки под потолком рвался крепкий ветер. Он свистел в щелях, шатал входную дверь. Трудно было представить, как мы будем выходить из бара и возвращаться домой. У реки ветер самый мощный.

– А как ваши родственники переживают все, что происходит? По своему опыту знаю, что поколению наших родителей это все очень тяжело дается. Отец мой пропал, правда, когда я была еще подростком. А мать… Мы со Львом должны были забрать маму и все вместе отправиться на пароме в Архангельск, но прямо перед нашим приездом она ушла в лес. Оставила дом чистым, подняла все вещи, что-то даже привязала, от чего-то избавилась, убрала всю еду, чтобы не завелись мыши. В общем, приготовила все, чтобы переждать наводнение и вернуться.

– Мой отец не верит в затопления.

– Значит, ваш отец тоже никуда не поедет.

– Не знаю.

– А вы собираетесь его увозить?

– Я боюсь, что мой отец не сможет жить с нами. Он… У него проблемы.

– Я понимаю, вас, Петр. Знаете, нет ничего плохого в том, чтобы заботиться о своей новой семье. Только вы знаете, как будет лучше. Для Анны и ребенка.

– Спасибо, что сказали это.

Я жалел ее, у них с мужем явно были проблемы и никаких шансов уехать. Ни ребенка, ни денег, ни возможностей их заработать. Ничего. Только наша квартира. Разве это много? Квартиры, особенно на берегу, теперь не значили ничего. Они были смертельно опасны.

– Как же Анне с вами повезло, – медленно сказала София, глядя на свои руки.

– Бросьте. Я моряк, она со мной порядком намучилась, – усмехнулся я.

– Это вы бросьте. Знайте, что, несмотря ни на что, она вас любит. Она очень страдала без вас.

– Я знаю, София. Но спасибо вам еще раз.

Мне хотелось как-то утешить ее в ответ, но ее ситуация казалась мне безвыходной. При этом во взгляде Софии я читал жалость не к самой себе, а неожиданным образом ко мне. Она смотрела на меня с грустной улыбкой. Я пытался разгадать ее мысли.

– С моей женой что-то творится, да? – спросил я у нее. – И вы знаете, что именно?

София откинулась на стул и покачала головой.

– Нет, я не знаю, что с ней.

Я увидел за спиной Софии, что из кухни вышел Лев и направился к нашему столику.

– Ну, о чем вы так долго разговаривали?

– О наших семьях, – сказала его жена.

Лев усмехнулся и покачал головой.

– Зачем ты вообще сюда пришла? Опасно же! Не видела, что на улице творится?

– А тебе не все равно, что со мной будет? – София отвернулась от него и следующую фразу сказала уже, глядя на меня: – Мне кажется, все эти бары уже надо закрывать. Люди сюда таскаются, ищут отголоски прошлой жизни, рискуя своей настоящей.

– Мне не все равно, – ответил ей в спину Лев.

София только повела плечом, игнорируя мужа. Я сказал, что вызову нам с Софией такси.

Пока мы ехали, над нами взрывалось небо, тучи скручивало, выжимало из них всю воду, дворники только размазывали бесконечные струи дождя. Машина двигалась медленно, водитель вел аккуратно, старался держаться подальше от тротуаров, вдоль которых росли деревья. Один раз по крыше прокатилась рухнувшая ветка. В лобовое стекло летели пакеты, картон, пустые упаковки и прочий мусор из урн, которые были понатыканы по всей улице.

Когда такси высадило нас на набережной, я не мог поверить, что мы наконец дома.

– Осторожнее! – крикнул я Софии, которая прикрывала голову и лицо своим плащом и шла вслед за мной к подъезду.

Я со всей силы потянул на себя дверь и попытался удержать ее на месте. Она была скользкая и рвалась из рук, точно рыбина.

– Скорее пробегайте!

София скрылась внутри, затем я распахнул дверь со всей силы и заскочил в подъезд, пока та не ударила меня по спине.

Мы преодолели еще одну дверь к квартирам на первом этаже, и тишина вместе с теплом ввели нас в ступор.

– Мы живы, – прошептала София, будто боясь, что ветер услышит ее слова и попытается забрать нас, затем она засмеялась, но все так же тихо. – Мы живы!

Скинув плащ на пол, София обняла меня. Она вся дрожала, и я прижал ее к себе. Ее свитер был насквозь мокрый, он задрался и оголил ее кожу – под моей ладонью она была влажная и горячая.

Давно, еще до затоплений, я собирался сделать Ане сюрприз – подарить ей квартиру, в которой мы могли бы начать нашу совместную жизнь как молодая семья. Я выбрал один из лучших жилых комплексов в городе. Наш с ней будущий дом я именно так себе и представлял – с видом на реку и причал. Прямо из окна мы могли любоваться тем, как вода замерзает, как Северная Двина дремлет под толстым слоем льда зимой, затем лед тает, истончается, становится прозрачнее. Постепенно на его поверхности образуется, сверкая на весеннем солнце, талая вода. А в мае у нас ледоход, течение гонит льдины вниз по реке, они сталкиваются, трещат, и, наконец, река дышит свободно, отражает цвет неба.

На приемке квартиры я был один. С женой я поехал туда, только когда убедился, что в квартире все идеально. Я был взволнован, Аня насторожена. Шел ноябрь, деревья полностью обнажили ветви, из-за дождей листва смешалась с грязью, гнила под ногами. На Ане были короткие фиолетовые сапоги. Вылезая из такси, она вляпалась в размокшую землю со следами шин. Аня куталась в пальто – у реки было почти морозно, стыли руки. Пока мы шли до подъезда – жена прикрывала уши руками – она сказала:

– Холод собачий! Ненавижу ноябрь!

Ноябрь на Севере – и правда худший месяц, чтобы смотреть квартиру с видом на реку, да еще и с палисадником.

Аня вошла внутрь и увидела пустоту. Белые обои чистовой отделки и все. Я присел, расстегнул ее сапоги и стянул их, чтобы жена не заляпалась в грязи. В тонких колготках она ступила на холодный пол. Я скинул ботинки и направился подкрутить отопление на батареях.

– Иди сюда, милая, осмотрись, – позвал я.

Аня последовала за мной в кухню.

– Петя, что это? Ты хочешь снять эту квартиру? Тут же нет мебели. Да еще и первый этаж…

Жена все еще дрожала и стояла, засунув руки в карманы пальто.

– Подожди, сейчас согреемся. Пока пойдем за мной.

Я вышел из кухни и направился в сторону комнаты, в которой надеялся обустроить нашу спальню. Аня шла за мной на одних носочках, чтобы не замерзали стопы.

Мы встали на пороге дальней комнаты. В ней тоже было пусто, но я надеялся, что Аня увидит здесь то же, что видел я.

– Представь. Мы поставим сюда нашу кровать. Тут у тебя будет столик с зеркалом, за которым ты будешь краситься. У этой стены можно разместить книжный шкаф или прибить полки, как тебе больше нравится. Что еще? Повесим шторы. А вот это хорошее место для комода с одеждой.

– Петя, что это все значит?

Я повернулся к жене:

– Давай присядем?

Аня нахмурилась, но на пол все-таки села. Я устроился напротив, взял в руки ее замерзшие ноги, стал растирать их.

– Так гораздо теплее. Спасибо. – Жена впервые улыбнулась за то время, что мы здесь были.

– Аня, я купил эту квартиру для нас. Для тебя. Я хочу, чтобы у нас был собственный дом, только наш с тобой.

Аня перестала улыбаться и сложила руки на груди. У нее стучали зубы, ее передернуло.

– Петя, но это же первый этаж. И к тому же у самой реки… Тут такие ветры, ты что, не заметил? Мы еле дошли от такси до подъезда!

– Милая, ты только посмотри, какая это большая квартира. У нас будет кухня, спальня и целая гостиная! Мы можем завести кота, можем сделать ремонт, какой только пожелаем. Ты всегда хотела шкаф побольше, выдвижные ящики для украшений и нижнего белья. Мы купим проигрыватель для пластинок.

– Да не нужна нам такая большая квартира. К нам никто не приходит. К тому же половину времени я живу одна…

У Ани в глазах встали слезы. Она не любила перемены, но они в любом случае неизбежны, надо было только убедить ее, что все к лучшему.

– Почему ты не посоветовался со мной? – продолжала она. – Я бы тоже хотела собственную квартиру, но не на первом этаже у реки. Не знаю, Петя. Это как-то… Ошеломляюще. Слишком. Мне надо подумать.

– Я взял ее в ипотеку. Можно попытаться переуступить ее… Но ты выслушай меня сначала. В гостиной мы поставим домашний кинотеатр. Кто знает, может быть, однажды мы устроим званый ужин на нашей новой большой кухне. А еще в стоимость квартиры входил наш собственный небольшой палисадник. Представляешь, как летом здесь будет хорошо? Мы будем выходить в него и пить кофе, глядя на реку, любоваться пионами, которые мы посадим…

– Не знаю, Петя… Палисадник на севере – это просто смешно. Кто это вообще придумал? Бесполезная ерунда девять месяцев в году.

Я направился к одной из стен, затем сел, прислонившись к ней.

– Подойди сюда и снова сядь, пожалуйста, рядом со мной.

Аня сделала, как я попросил.

– Смотри вперед. Видишь комнату? Теперь представь все, о чем я тебе говорил. Представь шкаф, шторы на окне, столик с зеркалом, полки с книгами. Вот так мы будем ложиться каждый вечер спать, глядя на нашу спальню. А теперь давай ляжем.

– Что?

– Ложись на пол.

Мы оба легли, голова к голове. Я взял Аню за руку.

– А теперь посмотри в наш потолок. Вот так мы будем засыпать.

Я повернулся к ней, уткнулся ей в шею и поцеловал ее. Рукой я залез Ане под свитер и накрыл своей горячей ладонью ее холодный живот.

– А вот так мы будем заниматься любовью.

Аня закрыла глаза, я поднял руку повыше и коснулся ее груди, жена глубоко вздохнула.

– Представь, как нам здесь будет хорошо. Это будет наш дом. Только наш с тобой. Представила?

Аня молча закивала. Она улыбалась, ее глаза все еще были закрыты.

Когда мы с Софией вернулись, Аня приготовила нам ужин, и после еды я включил пластинку Селин Дион. Я напомнил Ане, как она любила эти песни, но жена посмотрела на меня удивленно, будто забыла, кто вообще такая Селин Дион. И все же она не ушла, осталась на кухне слушать музыку. Звуки песни на французском языке заполнили кухню, я сел рядом с Аней за стол и взял ее руку в свою. Она выглядела растерянной, перед ней стояла коробка с птицей. За окном все еще свирепствовала буря.

– Птицу не напугают громкие звуки? – спросила она, и я не понял, она имеет в виду ветер или пластинку.

– Давай я отнесу ее к нам в комнату? – предложил я.

Жена кивнула, я аккуратно взял коробку и понес ее в спальню. Из гостиной высунулась София.

– Слушаете Селин Дион? Можно с вами?

Я кивнул.

– Конечно. Я только птицу отнесу.

Когда я вернулся на кухню, София уже была там – танцевала и подпевала пластинке.

– Вы знаете французский? – спросил я.

– Не то чтобы. Немного учила в университете. Но эту песню знаю.

Я подал руку жене, приглашая ее на танец. Аня встала, я обнял ее за талию и притянул к себе. София подошла к двери и выключила свет на кухне, оставив только лампочку на вытяжке.

– О чем поется в этой песне? – спросил я ее.

– О том, что мы не взрослеем и не меняемся. Остаемся все теми же детьми во взрослой одежде. Как-то так.

Аня отстранилась от меня, но продолжила танцевать. Теперь за руки ее взяла София.

– Хочешь научу танцу птиц? – спросила она мою жену. – Я пишу… Писала диссертацию о том, как разные народы мира подражают птицам в своих ритуальных танцах. Вдаваться в подробности не буду, просто покажу один танец. Традиционно его танцуют только женщины. Это парный танец-пантомима. Его исполняют юкагиры – восточносибирский народ. В целом их танец похож на импровизацию, поэтому ничего страшного, если и мы станцуем его так, как чувствуем. Там все очень просто, повторяйте за мной.

София раскинула руки, и Аня сделала то же самое. Затем София стала по очереди взмахивать то правой, то левой рукой, резко перебрасывая голову то на одно плечо, то на другое. Аня засмеялась.

– У меня точно не получится мотать так головой!

– Ты попробуй! Мне это тоже тяжело дается. Боюсь, что из-за резких движений голова заболит, но на самом деле это высвобождает и расслабляет!

София вскидывала руки и вращала головой, Аня повторяла за ней.

– Погоди, погоди! Размахивай руками плавно и по очереди, словно крыльями! И еще надо изображать птичьи звуки, но я предлагаю просто петь, как Селин Дион…

– А ноги что делают? – спросила Аня.

– Для ног специальных движений нет. Но думаю, мы можем делать ими, что хотим.

София закрыла глаза и стала кружиться вокруг себя, все еще изображая руками волны. Моя жена тоже начала медленно поворачиваться. Она выпрямила спину и вытянула шею, стала покачиваться корпусом из стороны в сторону вслед за своими руками. София танцевала босиком на носочках, и ее пальцы оставляли влажные следы на темном паркете.

Я зажег свечи и переставил иголку на пластинке так, чтобы снова заиграла песня, под которую они танцевали. Мне не хотелось их отвлекать, прерывать их танец, и я боялся, что следующая мелодия принесет в кухню совсем другое настроение.

На втором куплете из прихожей до нас донеслись щелканье замка на входной двери, шуршание куртки, звон ключей. Лев вернулся с работы. Женщины сразу прервали свой танец и посмотрели друг на друга. Они обе резко опустили руки и нахмурились.

Лев заглянул к нам на кухню.

– На улице все еще буря? – спросил я.

– Шквалистый ветер, и льет как из ведра, – ответил он. – Вам из окна не видно?

Мы все обернулись к балкону, будто совсем забыли про то, что существует внешний мир.

– Я не хотел вам мешать.

Мы все снова обернулись ко Льву. Я хотел сказать, что он нам не мешает, но не стал. Лев смотрел на Аню, и она смотрела на него. В его взгляде было что-то проникающее, глубинное, забирающееся под кожу. Моя жена будто почувствовала это, она скрестила руки на груди и отвела свой взгляд, не зная куда его деть. В итоге она посмотрела на Софию и открыла рот, чтобы что-то сказать.

– Лев, ты всегда все портишь, – сказала та и обратилась к Ане. – Пойдем, поможешь мне повесить шторы?

Аня проследовала за Софией мимо Льва, но он задержал ее, взяв за руку, и спросил:

– Ты сказала ему?

Аня испуганно вырвала свою руку, София пробормотала, чтобы Лев отвалил, и увела мою жену к себе в комнату.

Я подошел ко Льву и повернул его к себе за плечо.

– Эй, какие-то проблемы?

– Петр, скажите. Аня уже подала заявление на переселение? – Он положил холодную руку на мою и медленно убрал ее со своего плеча.

– Не твое дело.

– Подождите, не спешите, ладно? Вы в любом случае успеете. Вы же понимаете, что Аня не зря медлит. У нее есть причины. И мне кажется, вам стоит тоже повременить с этим, не давить на нее, дать ей разобраться с этим самой.

– О чем это ты говоришь?

– Она бы сделала это сразу же, если бы посчитала нужным, ведь так?

Мне хотелось его ударить. Разбить ему нос, выбить зубы из его рта, который растянулся в глупой улыбке. Его слежка за мной, взгляд, которым он смотрел на Аню, его вопрос…

Я ушел в спальню, оставив его одного на кухне, где еще играла Селин Дион и слышалось эхо смеха наших жен.

За окном все так же шумел ветер. Вздымалась дорожная пыль, небо затягивало, оно опускалось низко, прямо на нас. Еще немного, и его уже ничто не удержит, ветер вырвет с корнем все деревья, и небо упадет на наши дома, и в это время реке станет тесно в ее берегах, она заполнит всю землю, мы будем зажаты между небом и рекой, и нам останется либо захлебнуться водой, либо задохнуться в густом водяном паре.

В комнату вошла Аня.

– Сядь рядом со мной. Я должен тебя кое о чем спросить.

Жена подошла к кровати. Она дрожала и сразу забралась под одеяло подальше от меня. Она прижалась к стенке кровати и подтянула к себе ноги. Я хотел быть к ней как можно ближе, но решил, что лучше сейчас дать ей пространство.

Ее движения окончательно убедили меня в моих догадках.

– Петя, я люблю тебя. Прошу, не спрашивай меня ни о чем…

– Я тоже тебя люблю. Но мы должны поговорить.

– Нет, пожалуйста! Я не могу.

Аня закрыла руками лицо и затряслась. Я хотел коснуться ее, но боялся, не знал, как лучше поступить. Между ее тонких пальцев просочилась влага ее слез.

Она громко застонала, стала быстро глотать воздух и долго не могла перевести дыхание. Она всхлипывала, закусив одеяло, растирала пальцами слезы, из-за чего тушь перепачкала ей все лицо. Я ждал, когда жена успокоится, чтобы я мог задать свой вопрос, хотя и так уже было все ясно.

Я встал с кровати, отошел к стене и сел на пол. Аня затихла, видимо, прислушиваясь к моим движениям, но не могла оторвать ладони от лица. Мне надо было, наконец, произнести это вслух, и я не смог. Горло драло. Вопрос, который я пытался задать, был колючий, как репейник, он весь был острыми осколками и никак не складывался. Если он будет высказан вслух, будет очень больно – мне и ей. Я закашлялся, язык онемел, опух, заполнил рот. Я тоже стал глотать воздух, слова, я вдруг стал заикаться, хотя никогда этого не делал. Я подавился первым словом и всеми словами после.

Это было как во сне, когда ты находишься в опасности, но не можешь закричать, ты открываешь рот, и из него вырывается только хрип.

Наконец, я тихо спросил:

– Ребенок не от меня?

Она заговорила не сразу. Из-за истерики ее голос дрожал и прерывался, дребезжал, как падающие монеты, и каждое ее слово больно ударялось мне в грудь.

– Я… я не знаю.

Затем она снова стала рыдать:

– Мы с тобой не могли зачать так долго, а я хотела, чтобы мы уехали, поэтому я это сделала! Сначала мне казалось, что я сделала это ради нас, но на самом деле я предала нас, я худший человек на свете! Мне так плохо сейчас, я хочу умереть… Ты меня никогда не простишь, я сама себя никогда не прощу! Как же я ненавижу себя!

Она устала и тихо завыла в подушку. Я все молчал, и было слышно, как ветер выдавливает в комнате рамы, как ливень хлещет в окна. Я не знал, что сказать, мне было больно и не было слов, чтобы выразить боль.

Наверное, это будет худшая ночь в моей жизни. Худшая после той, когда умерла моя мать.