Шторм – мощные волны на море, сопровождающиеся сильным продолжительным ветром, ливнем и грозой.

Петр

Когда мы вернулись от моего отца домой, я пропустил Софию в ванную первой, а сам стоял у окна на кухне, боясь к чему-либо прикоснуться – одежда впитала кислые пары и пыль запущенной квартиры. Сам я провел в душе не меньше получаса под обжигающей струей, растирая кожу докрасна, пока она не начала шелушиться и сдираться.

С такой же силой я тер лицо и мыл голову шампунем, будто от воспоминаний тоже можно отмыться. Я открывал все подряд баночки – шампуни, гели, кондиционеры, маски и кремы жены, думал, они помогут мне почувствовать себя дома, но от когда-то родных запахов становилось еще хуже.

В спальню идти я не мог, поэтому сидел на кухне в темноте, ждал, когда Аня заснет, чтобы тихо открыть к ней дверь, молча лечь на свою половину кровати и промучиться без сна до рассвета, встать и так же молча выйти, пока жена не открыла глаза.

Хотя скорее всего, она тоже не спала. Мы оба просто лежали, стараясь случайно не коснуться друг друга спинами.

На следующий день мы с Софией снова отправились к отцу.

– Сегодня утром опять пришло предупреждение о буре. По прогнозу она начнется не раньше часа ночи, но нам бы все равно вернуться домой до темноты. Я не хочу рисковать.

Вчера мы выволокли почти весь мусор, а теперь хотели все отмыть. София сказала, что займется ванной, я взял на себя кухню – самое загаженное место.

Мне хотелось содрать газеты с окон и открыть их, чтобы впустить в квартиру хоть немного свежего воздуха, но я боялся непредсказуемой реакции отца, поэтому не стал ничего трогать. Кухню быстро наполнили запахи чистящих средств, из-за них кружилась голова. Я слышал, как София, убрав все книги из ванной, отдраивала ее от слоя грязи, пыли и ржавчины. Иногда она выходила в коридор, чтобы продышаться.

Я привык прислушиваться. Всегда прислушивался к тому, чем заняты мой брат и мой отец. Из-за матери мне всегда становилось не по себе, когда кто-то запирался в ванной. Я расслаблялся, только когда до меня доносился шум воды в душе, грохот дверцы шкафчика – любые признаки жизни.

Вот и теперь я прислушивался к тому, чем занята София, хотя опасаться за нее у меня не было причин. И все же когда она затихла, я забеспокоился. Она могла потерять сознание от едких паров бытовой химии, и я пошел в ванную проверить ее.

София сидела в чистой ванне, в руках она держала одну из книг моего отца.

– Почему вы сидите в ванне?

– Это пока самое чистое место в доме. – Она приподняла книгу, чтобы показать мне обложку. – Тут есть кое-что про Мурманскую область, поэтому я взяла посмотреть. Всякие мистические места Кольского полуострова.

– Вы скучаете по вашему дому? По Ловозеру?

София была одета в белую майку на тонких бретельках, одна из которых делила пополам очертания озера на ее ключице.

– Когда я была еще подростком, у меня начались отношения с одним мужчиной. Он жил по соседству. И из-за этого я собиралась сбежать из родного села. К тому же я хотела жить совсем не так, как жили мои родители. Они пропадали в тундре, отец следил за стадом оленей, мать охотилась, все время шила, вязала, делала сумки, продавала их через соцсети. Вся их жизнь была связана с физическим трудом. А я хотела жизнь более… я не знаю. Элегантную? Я поехала в Мурманск изучать искусство, собиралась ходить по галереям, думала, буду встречаться с художником, и у нас будет богемная жизнь. Думала, что буду писать статьи для глянцевых журналов. Сейчас мне от этого всего так смешно. Я не любила возвращаться в Ловозеро. Сначала. Потом мы с тем мужчиной, который все еще жил в селе, возобновили наши отношения, но это был просто секс. Он был женат, я любила его, а он меня нет. Потом я поступила в аспирантуру, начала работу над диссертацией, осталась работать на факультете. Все это время я постоянно возвращалась к маме в село, чтобы видеться с ним. С ним, а не с матерью. Наконец, я встретила Льва. Тогда я поняла, что я все это время жила будто двумя жизнями. Одна из них принадлежала Мурманску, искусству, моим друзьям. А вторая жизнь принадлежала Кольскому и этому мужчине. Я зацепилась за Льва как за соломинку, которая вытащит меня из этой второй жизни. Он был смелым и шел за мечтой – так мне казалось. И все было хорошо, но начались затопления, в Мурманск стал приезжать этот мужчина. Я забеременела, сама не знаю, от кого. Потеряла ребенка, потеряла мать, наш дом. Мой бывший любовник умер, я потеряла Льва. И теперь у меня совершенно ничего не осталось. Я хочу хоть что-нибудь обрести, понимаете?

Во время ее монолога я подошел к ванне и сел на бортик. София говорила, прижимая к груди книгу про загадки Кольского полуострова. Я понимал, что лучший способ показать ей, что я ее понимаю, это рассказать собственную историю, чуть больше открыться перед ней.

– Простите, что все это вывалила на вас.

– Моя мать покончила с собой в ванной. Не в этой. Мы переехали из той квартиры, собственно, из-за воспоминаний, – сказал я и посмотрел на Софию.

В ее глазах замер ужас, она выпустила книгу из рук, и та глухо ударилась о дно. София привстала на коленях, приблизилась ко мне и накрыла своими руками мои.

– Господи, Петр, какая трагедия… Мне очень и очень жаль.

– Это было давно. Все нормально.

– Вы не хотите об этом говорить, я понимаю.

– Вы знали… Про мою жену и вашего мужа?

Она сжала мои руки.

– Знала. Вам Анна рассказала?

– Я сам спросил ее.

– Понятно… Хотите, мы отомстим им?

Очертание озера на ключице стало ближе. Оно прижалось к моему предплечью, руки Софии обхватили мою шею – холодные, как кафель. Мурашки побежали к затылку. Запах резины от ее пальцев, которые уже касались моей щеки. Карие глаза смотрели в мои. Ее дыхание на секунду замерло. София поцеловала меня. Я наклонился к ней, обхватил ее талию, прижался к ее телу.

София потянула меня за собой. Не отрываясь друг от друга, мы пытались устроиться в ванне. Колени, локти, бедра стучали о дно и стенки – мы не вмещались, ударялись друг о друга зубами, я чувствовал, что в бок Софии упирается острый угол книги, она стукнулась головой о бортик и застонала.

– Прости… – сказал я.

– Ничего, – прошептала она и попыталась стащить с меня футболку, но та зацепилась за голову, запуталась в локтях, София продолжала тянуть, ткань затрещала. Я стал снимать сам. Ледяные пальцы пробежались по моей груди и ключицам. Я вздрогнул. София взяла меня за бедра, прижалась щекой к животу. Ее лицо, наоборот, было очень горячим. Я кинул футболку за бортик ванны. София тоже сняла с себя майку. Я выпрямился, посмотрел на нее сверху. Она лежала подо мной и тяжело дышала, высоко поднимая голую грудь. Она взяла мою руку, положила два пальца себе в рот и стала сосать их.

– Нет, стой.

Она открыла рот, я вынул пальцы и коснулся ее щеки. Она вся горела.

– Тебе это не нравится? Я могу сделать все, что хочешь.

Она потянулась к моим джинсам, расстегнула ремень.

– Подожди. Никому не будет лучше, если мы это сделаем, – сказал я.

– Будет, – хрипло сказала она. – Анна перестанет ненавидеть себя. И я тоже. Давай отомстим им.

– Нет, я не могу.

– Пожалуйста, делай со мной все, что хочешь. Можешь даже ударить меня.

– Что? Нет, София.

– Прошу тебя, ударь меня! Я хочу проснуться, хочу снова проснуться на Кольском! Ударь меня, ну же!

Она привстала и вцепилась в мои плечи.

– Господи, что мы делаем? – вырвалось у меня.

София схватила меня за шею, прижала к себе и снова стала целовать. Пришлось силой расцепить ее руки. Я отодвинулся от нее и облокотился о бортик ванны, на плечо капала вода из-под крана. На противоположном конце София села, скрестив руки на груди.

– Мой муж не остановился, когда перед ним разделась твоя жена.

Я промолчал.

– Я сказала или сделала что-то не то? Была слишком грубой? Я давила на тебя?

– Нет, все нормально. Ты очень… Ты невероятная, правда. Просто это не для меня – мстить. Я люблю свою жену и не буду так ужасно поступать с ней.

– А то, как ты поступаешь со мной, не ужасно?

– Я ничего тебе не сделал.

– Думаешь, для меня это нормально? Такая ситуация. Думаешь, меня это никак не ранит? То, что ты почти раздел меня, а потом оттолкнул. Лев и Анна делали это в вашей спальне, а я даже этой грязной ванны недостойна.

Она стала натягивать на себя майку. Я отвернулся, чтобы не видеть ее грудь.

– Я очень устала. И просто хотела немного любви. Вашей с Анной. Мы хотели. Мы со Львом хотели, чтобы вы поделились этим с нами. В итоге мы разрушили ваш и наш брак.

– Мы будем в порядке. Все будет нормально.

– Ты простишь ее?

– Я не знаю. Пока не могу.

– Лев следил за тобой, чтобы сдать тебя. Он хочет сбежать с Анной.

– Соня. Давай не будем о них, прошу. Прости. Мне надо идти. Давай собираться.

Я застегнул штаны и стал выбираться из ванны. Растрепанная и покрасневшая Соня вытянула ноги, она хмурилась, пыталась снять волосок с языка. Я подал ей руку. Она переступила бортик ванны, подняла с пола мою футболку и протянула ее мне.

– Анна не заслужила тебя.

– Ты ничего о нас не знаешь. Мы многое пережили вместе.

– А она все это выбросила.

– Она сделала это, потому что думала, что помогает нам с ней уехать.

Соня покачала головой. Она смотрела в пол, кусала губы.

– Я видела, как они хихикают вместе, шепчутся, трогают друг друга, болтаются по городу. Ты думаешь, что она переспала со Львом, только чтобы забеременеть и уехать с тобой? Когда ты был в рейсе, они все время проводили вместе. Анна в первый же день положила глаз на Льва. Сам вспомни, когда мы играли в ту игру со словами, твоя жена каталась перед моим мужем по полу как кошка в течке!

Вот теперь я хотел ударить ее, как она и просила. Дать ей пощечину такую сильную, чтобы у нее пошла кровь. Я закрыл глаза и вздохнул.

– Это все уже не исчезнет так просто, – сказала она.

Я вышел из ванной. За пределами маленькой душной комнаты стало легче дышать, хоть воздух в коридоре все еще был затхлый, в нем стоял запах старых газет и сырости.

Нам с Аней надо уезжать как можно скорее. Сегодня же я заплачу за наш отъезд. Или завтра? Сегодня никто уже не работает, к тому же по прогнозу снова будет буря. Мне надо к брату, надо все ему рассказать. Он знает, что делать. Как всегда. Но как же Соня? Я не могу оставить ее с отцом. В любом случае надо выйти с ней из этой квартиры. Как же здесь душно! Отсюда точно надо убираться. Буду приходить сюда один, до отъезда все закончу. Все будет в порядке. А пока надо… Я посажу Соню на автобус, а сам пойду в церковь. Нет, я не пойду в церковь. Мне надо в другое место.

Соня поспешно одевалась в коридоре. Я дал ей уйти одной.

Бар, где работал Лев, находился в том же дворе с открытым выходом на крышу, куда приходил мой брат Сава. Я ждал Льва у входа, поздоровался с корешем, который открыл бар, сказал ему, что жду своего соседа, его работника, к которому у меня дело. За ним пришли бармен и первые клиенты. Я, не отрываясь, смотрел в сторону, откуда должен был показаться Лев. Я затаился, не двигался с места, только разминал руки, разгонял кровь по кулакам. Я чувствовал, как окаменело мое лицо, как глаза – я почти не моргал – заслезились от набирающего силу ветра.

Когда показался Лев, я тут же двинулся на него. Уже какое-то время шел дождь, и у входа в бар развезло землю, ноги липли к мокрой грязи, но несмотря ни на что, я набирал скорость, мне было тепло, даже жарко, а тело ощущалось легче и быстрее, чем обычно. Я слышал, как на телефон приходили оповещения об опасности, а громкоговорители во дворе требовали оставаться дома, не выходить на улицу. Но это было не важно, мы уже были внутри шторма.

Я схватил Льва за куртку, бросил его на землю и ударил его в челюсть. Та была твердая и хрустнула так, будто я расколол лед. Я стал бить куда-то выше, затем еще и еще. Под моими кулаками его лицо быстро стало мокрым и мягким, его развозило как грязь под нами. Я снова взял его за полы куртки и стукнул головой о землю. Я не мог остановиться избивать его, мне казалось, я никогда не устану это делать, столько энергии во мне никогда не было, я перестал видеть перед собой Льва, только размытое пятно, грязь и кровь.

Ветер заревел или то был я сам, не знаю, но после этого в боку у меня закололо, сжало грудную клетку. Руки устали, отяжелели, я стал двигаться медленнее, как будто что-то мешало мне, плечи оттягивало назад, локти сдавливало, ноги сковало как в судороге, мне приходилось сильно напрягать их, чтобы удерживать свой вес. Я вспомнил брата, крышу, птичье месиво. Я почувствовал, что колени больше не скользят, что они упираются во что-то твердое – в бетон крыши. Дождь прекратился, лицо подо мной осветил мягкий желтый свет заходящего солнца, и я увидел своего брата. Он размяк подо мной, не сопротивлялся, просто позволял мне делать это с собой.

Вдруг в ушах загудело. Меня что-то откинуло в сторону, я свалился на мокрую землю, я обессилел и пытался отдышаться с тяжелым хрипом.

Где-то издалека раздался голос моего кореша. Конечно, это парни из бара разняли нас, вернее, остановили меня, ведь Лев ни разу меня не ударил. По-моему, ни разу либо я даже этого не заметил. Я сплюнул на землю – крови не было, хоть челюсть и болела, но это я сам так крепко ее сжимал.

– Я убил его, убил? – спрашивал я, но не слышал ответа.

Я поднялся на ноги, меня колотила дрожь, шатало: от ветра, от опустошившей меня ярости. Кулаки саднило, мышцы болели. Дождь хлестал по лицу. Я услышал сирену скорой помощи и медленно пошел в противоположную сторону.

Я не хотел бросать Льва, как однажды какие-то подонки бросили моего брата подыхать, но здесь были парни из бара. Все должно быть нормально. Твою мать! Главное, чтобы он не умер, чтобы я не убил его.

В университете мой брат Сава изучал психологию девиантного поведения и собирался работать в каком-то общественном молодежном центре. Я был счастлив и спокоен. Брат хотел помогать людям, с учебой все было в порядке, у него появились друзья и какая-то другая жизнь помимо церкви. Он стал отдаляться от адвентистов и даже вернулся к бургерам. Тогда я уже жил с Аней, занимался покупкой нашей квартиры, ходил в рейсы и задерживался в них, чтобы побольше заработать на первый взнос. С Савой мы общались мало, заглядывал к ним с отцом я тоже не часто, потому что был погружен в свою новую жизнь с женой. Иногда мы приходили к отцу и брату вместе с Аней, иногда она одна заносила им еду, пока я был в море. Жена говорила, что Сава занимается исследованием и волонтерит в центре психолого-педагогической помощи детям и подросткам.

– Я уверена, у него все в порядке. Он, конечно, переживает за ребят, с которыми занимается. Многие из них – жертвы домашнего насилия, зависимостей родителей или своих собственных, но он помогает им с этим справляться. Это очень тяжело. Я бы так не смогла.

Какой же Сава молодец, думали мы.

Потом мой брат стал толстеть, он говорил, это из-за того, что он стал есть больше фастфуда, он смеялся над собой. Я спрашивал, когда он в последний раз ходил в церковь, и брат не мог вспомнить. Он выглядел не таким здоровым и счастливым, как раньше.

– Приходи к нам на ужин в новую квартиру. Отметим новоселье, – приглашал я. – Аня приготовит что-нибудь вкусное для тебя. Помнишь, ты любил ее гуакамоле? Я попрошу жену приготовить.

Сава улыбался, кивал, но стал приходить к нам, только когда начались затопления. Он говорил, что его раздражает отец, который вечно ругает правительство и считает все кадры с мест наводнений постановочными.

Помню, я тогда подумал, как же хорошо, что у меня есть собственная семья, и мне не приходится выслушивать отца самому.

Вдруг брат снова стал стремительно худеть. Нам с Аней казалось, он выглядит получше, мы считали потерю веса хорошим знаком. Сава часто ужинал у нас, рассказывал о своем исследовании, даже дал Ане прочитать его статью.

– Представляешь, он пишет об эко-агрессии, – рассказывала мне жена. – Про злость, которую молодое поколение испытывает из-за резких климатических изменений. Они злятся на своих родителей, которые допустили катастрофу, злятся на самих себя, потому что не заботились об окружающей среде. Я даже не знала, что во всем мире поднимается уровень агрессии среди подростков и молодых людей до тридцати лет. В своей статье Сава задается вопросом, куда девать всю эту агрессию и какой выход мы найдем для выпуска этих эмоций. Какой Сава молодец, да?

Однажды вечером Сава появился у нас на пороге с разбитым носом, заплывшим глазом, синяками и кровоподтеками по всему лицу, а когда он снял куртку и остался в одной слишком большой для него футболке, я увидел, что чернильно-красные пятна растеклись по его голым рукам.

– Боже, Сава, что это? Тебя побили? – воскликнула жена.

– Все в порядке. Можно у вас сполоснуться и поесть? Потом поеду домой.

Пока Сава был в душе, а Аня готовила для него еду, я стоял у нашей ванной комнаты и прислушивался к тому, чем занят брат. Ничего, кроме шума воды, не было слышно, будто Сава не мылся, а только неподвижно стоял под струей.

Когда он вышел, я дал ему чистую футболку и сказал, чтобы тот переоделся при мне.

– Что? Это еще зачем, брат?

– Хочу посмотреть, нет ли синяков на теле.

– Не твоего ума дело. Вечно ты лезешь в мою жизнь! Оставь меня в покое! У тебя есть своя семья, как ты вечно повторяешь, вот и занимайся ей!

Он вернул мне футболку, стал быстро натягивать куртку и ботинки. Аня крикнула с кухни, что все готово, но Сава уже скрылся за дверью. Ушел прямо с мокрой головой.

На следующий день, твердо уверенный в том, что это отец избил брата, я поехал к ним домой. Тогда такого запустения еще не было. Радио отца работало, а сам он сидел в интернете и что-то читал. Отец, как и Сава, очень похудел, на его руках тоже были синяки. Он сказал, что они с Савой иногда борются за компьютер, потому что у них он один на двоих.

– Пап. Это ты избил Саву?

Я не злился на отца и говорил спокойно, будто сам стеснялся своего вопроса и понимал его абсурдность теперь, когда видел, что отец очень слаб.

– Не бил я его! – закричал отец. – Он вчера пришел уже таким. Твой брат давно шляется по дворам и дерется с друзьями. Они там стенка на стенку бегают. А как домой приходит, компьютер ему вечно нужен! Не дает мне спокойно заниматься своими делами.

– Папа, пожалуйста, уступи мне сейчас компьютер. Я хочу кое-что посмотреть.

– Всем вам нужен мой компьютер! Вы не понимаете, что это теперь единственное, что у меня есть!

– Пап, я быстро. И я куплю Саве ноутбук. Компьютер достанется тебе.

Отец еще что-то проворчал и направился в сторону кухни, где его шарканье растворилось в шуме радио.

Я стал рыться в истории браузера. Отец смотрел сайты про стену в Арктике и Антарктике, плоскую землю, инопланетные корабли во льдах, разборы кадров затоплений, где говорилось, что они якобы были сгенерированы нейросетью (отец знает, что такое нейросети?). Во всем этом мусоре я искал то, чем мог интересоваться мой брат, но ни в одном браузере ничего не находил. Затем я перешел к документам на рабочем столе, и в одной из папок по учебе брата я нашел начатую Савой статью «Новые бойцовские клубы, или Современные методы борьбы с эко-агрессией». Брат написал только две страницы, но из них мне стало понятно, что у нас в городе открылся какой-то подпольный бойцовский клуб, куда приходят молодые люди, чтобы подраться и слить свою злость из-за климатической катастрофы. В клубе проводились как одиночные бои, так и бои стенка на стенку, о чем говорил отец. Брат изучал уровень допустимого насилия и возможности его контроля в боях почти без правил в условиях, когда все участники боев верят, что так или иначе в скором времени мы все умрем.

Я пустил отца обратно за компьютер и стал ждать возвращения брата. Шли часы, в квартире темнело, отец все так же сидел за рабочим столом со сгорбленной спиной. Я позвонил Ане, сказал, что задержусь. Если брат и сегодня отправился драться в бойцовский клуб, то вернется он около девяти вечера – примерно в это время он вчера показался у нас на пороге. Отец вставал из-за компьютера, только чтобы сходить в туалет. В тот день я ни разу не видел, чтобы он ел.

Я сварил пельмени, которые нашел в холодильнике, и позвал отца поужинать. Тот забрал тарелку с собой. Я остался за столом, передо мной остывали пельмени.

Брат так и не пришел.

Я вернулся к себе домой поздно ночью и не мог найти брата еще несколько дней, пока, пересилив себя, не стал обзванивать морги. Брат был в одном из них. В тот вечер, когда я ждал его в квартире отца, Саву прямо на улице подобрала скорая помощь после анонимного звонка. Он умер по пути в больницу от ВСС – внезапной сердечной смерти.

В статье Савы о допустимом уровне насилия в бойцовских клубах я прочитал, что у них есть свои правила – не бить в пах и в горло, не выдавливать глаза. Каждый участник боев должен был соблюдать эти правила, а еще каждый участник брал ответственность за свое здоровье на себя. Никакие медкомиссии никто не проходил, клуб не требовал никаких справок. Поэтому о том, что у Савы было слабое сердце, никто не знал. В его же статье я прочитал, что, если кто-то из бойцов терял сознание и не приходил в себя, его выносили на улицу подальше от клуба и анонимно вызывали скорую.

Так не стало брата. Так отец окончательно потерял связь с реальностью. А я вместо того, чтобы общаться с живым отцом, который еще оставался моей семьей, ходил в церковь, чтобы поговорить с мертвым братом.

В дверях я столкнулся с людьми, которые выходили из здания. Толпа текла медленно, но беспрерывно, не давая мне и шанса просочиться туда, где было тепло и светло.

– С вами все в порядке? Вам нужна помощь? – спрашивали некоторые прихожане, кто-то молча обеспокоенно смотрел на меня, но большинство просто не замечали – сразу открывали зонтики, бежали домой, чтобы скорее скрыться от шторма.

Постепенно толпа стала рассеиваться, и я наконец-то попал внутрь. Сегодня в главном зале выключили свет и зажгли свечи. Две пожилые женщины, завернутые в похожие шали, складывали еду в контейнеры – салаты, запеканки, каши.

Пастор разговаривал с мужчиной и женщиной средних лет, которые держались друг с другом как давно женатая пара. Это читалось в языке их тел, во взглядах, которые мужчина бросал на женщину – немного насмешливые, но нежные.

Рядом еще несколько человек ждали, когда пастор освободится. Он старался улыбаться, но его снова беспокоила экзема, из-за которой он не знал, куда деть свои руки.

Я поймал взгляд пастора и, кивнув ему, сел на задний ряд, чтобы побыть наедине с братом. Тело все еще дрожало, я понятия не имел, насколько ужасен мой вид, кроссовки и джинсы были все облеплены грязью, руки в крови. Я спрятал их в карманы куртки, попытался успокоиться.

– Сава, я только что чуть не убил человека. Надеюсь, что не убил. И мне это еще разгребать, – начал я. – Все очень плохо. Ты не представляешь, насколько. И отец наш совсем плох.

Я несколько раз глубоко вздохнул и продолжил:

– Знаешь, я ведь только сейчас понял, что не сказал отцу о том, что Аня беременна. Мне это даже в голову не пришло, глядя на него. Ты бы видел, сколько там мусора… Еды в холодильнике нет, это идиотское радио на всю катушку шумит. Не представляю, как он умудряется слушать его днем и ночью, поэтому ему и кажется, что за ним следят. Оказывается, у него эпилепсия. Может быть, ты об этом знал. Ты жил с ним дольше меня, наверняка у него случались приступы при тебе – пена изо рта, конвульсии и все такое. Именно это ведь происходит с эпилептиком, так? И почему только ты молчал? Почему все в нашей семье всегда молчат? Я пытаюсь это изменить, но оказалось, что у моей жены тоже есть секреты от меня. А у меня – от нее. Дизель, деньги. Я это скрывал, чтобы сделать ей сюрприз, но, если бы я рассказал Ане, что увезу нас, она бы не сделала того, что сделала. Получается, я тоже виноват? А если бы она все равно изменила мне, не только из-за ребенка? Ладно, хватит с меня. Нам просто надо поговорить. Сегодня я скажу ей о деньгах, о Соне и о Льве. Только бы все было нормально…

– Петр, вам нужна помощь? У вас кровь.

Голос выдернул меня из мыслей. Женщины сложили всю еду, задули свечи и даже убрали скатерти, а все, кто желал поговорить с пастором, разошлись. Остались мы вдвоем.

– Это не моя.

Он присел ко мне на скамью.

– Тогда помощь нужна кому-то другому?

– Ее уже оказывают. Спасибо. Я просто хотел успокоиться. Посидеть тут немного.

– К сожалению, я уже закрываю. На улице шторм.

– Конечно. Я сейчас уйду. Пришел, когда проповедь уже закончилась, но народу было много, и я решил посидеть.

Я как будто извинялся, но он не обратил на это внимания.

– Да, давно такого не было. Люди впервые сталкиваются с таким тяжелым катаклизмом, с неуправляемой стихией. Они больше не верят институтам власти, поэтому приходят сюда. Они надеются на чудо. Знаете, французский писатель Вольтер как-то сказал: «Три вещи оказывают постоянное влияние на умы людей: климат, правительство и религия… Это единственный способ объяснить загадку этого мира». Правительство и климат сегодня слишком непредсказуемы, поэтому люди обратились к религии, они вернулись в церковь. Мы вступили во времена большой неопределенности. Мир изменился за считаные месяцы. Остается только гадать, когда же это все закончится.

– А вы что об этом думаете? Когда это все закончится?

– Ну, грядет мессия.

– Вы имеете в виду, Иисус?

– В детстве, когда мы слушали проповеди о втором пришествии Иисуса Христа, мы предвкушали радость от дня, когда нам явится мессия. И мы знали, что мы не совершим тех ошибок, которые совершили наши предки две тысячи лет назад. Мы будем ждать, мы будем готовы к этой встрече. Нас вдохновляли эти разговоры, эти проповеди, и мы мечтали, чтобы этот день скорее наступил. Мы живем в неопределенное время, но я знаю, что оно скоро закончится, и наше ожидание подходит к концу. Да, Иисус возвращается.

– И что это значит? Что нам делать, что это меняет?

– Ничего, – лукаво улыбнулся пастор и стал расчесывать тыльную сторону ладони. – В том и суть. Нам больше некуда торопиться, конец света может настать в любой момент. Не надо суетиться, сходить с ума. Не надо пробовать то, что ты никогда не пробовал, не надо уходить от мужей и жен, бросать работу. Не нужно больше всей этой суеты. Все, что от нас требуется теперь, это продолжать делать то, что мы делаем, то, что мы делали изо дня в день. Нам больше не надо торопиться жить.

– Я в это не верю. Наоборот, чем ближе конец, тем больше хочется жить так, как не мог, так, как всегда хотел.

– Оставьте это. Примиритесь с собой, простите всех, поцелуйте свою жену, и будет вам счастье.

– Все не так просто.

– Знаете, что будет, когда придет мессия? Те, кто умер, вернутся к жизни.

Я вздохнул и покачал головой:

– Я не верю в мессию.

– Петр, вы знаете, что такое пари Паскаля?

– Не знаю.

– Математик и философ Блез Паскаль считал, что верить в Бога более рационально, чем не верить. Вас это удивляет? Я сейчас поясню. Если вы не верите в Бога, а он на самом деле существует, вы обрекаете себя на вечные муки. Если вы не верите в Бога, и его действительно нет, цена вашего выигрыша невелика – вы всего лишь умираете. Если вы верите в Бога, и его нет, вы тоже просто умрете и даже не сможете испытать разочарование. Не такой уж неприятный проигрыш, верно? Зато, если вы верите в Бога и Бог существует, вас ждет спасение, вечная жизнь. Что выберете вы?

Я засмеялся:

– При таком раскладе я бы выбрал верить в Бога.

– Вы знали, что ваш отец тоже раньше ходил к нам? – спросил пастор и заглянул мне в глаза. Его зрачки были широкие, хотя в помещении включили свет, роговица имела голубовато-мутный цвет. Старик страдал от глаукомы?

– Когда? Давно?

– Да, давненько уже не заглядывал. Несколько лет, но после гибели вашего брата бывал тут часто. Он, конечно, как и вы, говорил, что не верит в Бога. Как он сейчас?

– Плохо. У него паранойя, эпилепсия и, наверное, что-то еще. Он явно нездоров.

– Мне жаль.

– Он вам рассказывал что-то о матери, о брате?

– Думаю, я могу поделиться этим с вами. Он винит себя в смерти вашей матери и вашего брата, ему тяжело жить с этой ношей на сердце. Он страдает из-за того, что не прислушивался к своей жене и что сказал вашему брату якобы, если бы он не родился, она была бы жива. Но это не его вина. И не ваша.

Он положил руку мне на плечо.

– Я знаю. Спасибо, что рассказали. И спасибо вам за брата. Думаю, самое лучшее время в его жизни было, когда Сава ходил к вам сюда.

– Не стоит, Петр. Рад быть полезен вашей семье.

– Извините, что задержал вас. Я пойду домой к жене.

Мы встали со скамьи.

– Идите с Богом.

Дома было тихо и темно. Свет горел только в нашей с Аней спальне в конце коридора. Ни Льва, ни Софии. Мы с женой наконец остались вдвоем.

Аня читала, лежа в кровати. Увидев меня, она привстала. С той ночи мы почти не разговаривали, обсуждали только быт. Она спрашивала меня, что я хочу на завтрак, я спрашивал, как она себя чувствует, принести ли ей воды перед сном, выключить ли большой свет в комнате. Безопасные темы, простые вопросы. И все равно каждый из них требовал тщательно продуманного ответа, определенных слов и тона, в которых читались сожаления, нежность, грусть, иногда мольба о прощении.

Но этот момент снова требовал от нас невозможного – откровенного до боли разговора.

– Я избил Льва, – сказал я, стоя на пороге.

– Знаю. Они с Соней сейчас в больнице.

– Я убил его?

– Нет.

– У него сотрясение? Переломы? Я озверел, не мог остановиться…

– Это я виновата.

– Нет, я сам виноват. И я буду это исправлять. С ним все будет нормально?

– Соня рыдала в трубку, я плохо разобрала ее слова, но это скорее от стресса. Жить он будет, ему накладывали швы.

Аня села, спустила ноги с кровати, смотрела в пол.

– На днях я ходил к отцу. Хотел проведать его. Оказалось, что у него вся квартира завалена мусором и макулатурой, окна он залепил газетами. У него приступ паранойи, он думает, что кто-то хочет отнять его квартиру, а может быть, это правда, людям сейчас негде жить. Ну, это не важно. Важно то, что я пошел туда с Соней, попросил ее помочь мне убраться. Там мы заговорили о вас со Львом. Она тоже все знает и… Мне сложно это говорить тебе, потому что…

Аня посмотрела на меня.

– Мы с Соней чуть не переспали, но ничего не было. Я не хотел, не смог. Но я собирался отомстить тебе. Прости меня.

– И я заслужила бы это.

– Нет, это не так.

– Я знаю, что заслужила. И я понимаю тебя, все это понимаю. И с ней, и с ним. Тебе надо извиниться перед ними, но не передо мной.

Я кивнул. Аня похлопала по постели рядом с собой.

– Сядь со мной рядом.

– Я весь в грязи.

– Ничего, посиди со мной, я тоже кое-что тебе расскажу.

Я аккуратно присел рядом и тоже стал смотреть в пол.

– Однажды, когда ты был очень пьян, я дала тебе пощечину. Я ударила тебя, а ты даже не помнишь этого, и я тоже себя убедила в том, что этого не было. Но это было. Ты стоял передо мной. Я размахнулась со всей силы, но, может быть, силы во мне было и немного, я ведь тоже была пьяна. Ты упал на кровать, что-то простонал и уснул прямо в одежде. А я потом лежала и не могла заснуть, глядя на этот след от моей руки. В тот вечер на званом ужине ты флиртовал с другой женщиной, и я была безумно зла. Я ужасно ревновала. Меня тошнило в туалете, пока ты веселился. Тогда я почувствовала, что в нашей близости разрастается что-то похожее на плесень. Что-то отравляет наши отношения, что-то между нами не так. И вот оно. Наверное, вот оно. Тот момент, к которому все шло. Ты моряк, я работаю в детском саду, и у нас нет друзей. Ты совсем не общаешься с другими женщинами, а я с мужчинами. И в тот вечер, когда ты впервые за долгое время получил возможность пообщаться с кем-то, не со мной, мне показалось, что ты просто растворился в этом. И то же самое было со мной, когда Лев обратил на меня внимание. Может быть, мы бы уже давно расстались, если бы нам обоим было к кому уйти. Я много думала об этом, но потом поняла, что это все блажь, и мне нужен только ты. У нас с ним это было один раз, а потом – сплошные сожаления, кошмары по ночам, отрицание беременности, страх перед твоим приездом и бесконечный стыд. Я хочу быть только с тобой. С тобой до самого конца. Я имею в виду, если действительно наступит конец света, я хочу встретить его с тобой.

– И я хочу быть с тобой до конца. Я помню ту ночь. Прости, что заставил тебя чувствовать все это. Я понял тогда, что бросил тебя одну. Мне было ужасно стыдно, весь следующий день я промучился похмельем, помнишь, как мне было плохо? Я думал, что заслужил его и даже больше. Но теперь ты не будешь одна. И мне не нужны никакие возможности. Мне нужна ты.

Аня протянула мне руку. Я сжал ее и продолжил:

– Уже несколько рейсов я вожу контрабанду. В основном это алкоголь для наших баров. Кое-что еще отправляется в другие города, но этим занимается капитан, а не я. Еще мы сливаем дизель с нашего судна. Его продают на нелегальной заправке, а я ищу клиентов. Я не говорил тебе, чтобы не тревожить, ну и обезопасить, вдруг об этом узнают. Все это я делал, чтобы заработать. Уехать отсюда без ребенка и получить где-то квартиру можно только за взятки или благодаря связям, ну, ты понимаешь, все как обычно. Но теперь на эти деньги… Я сначала думал, что эти деньги пригодятся нам на новом месте, мы сможем жить лучшей жизнью, но на эти деньги я решил увезти отсюда отца. Завтра же мы встанем на учет. А я займусь тем, чтобы с нами переехал и отец.

– То есть я могла не… Зачем я только это сделала? Получается, что этот ребенок…

– Нет-нет, все так, как должно быть. И я хочу быть отцом. Но мне нужно время. Вернее, нам обоим нужно немного времени, чтобы пережить то, что случилось, и снова вернуть нашу близость. Но я знаю, что все наладится, мы вдвоем справимся. Совсем скоро мы уедем, начнем новую жизнь. Ты уже можешь прощаться с этой квартирой. Помнишь, как она тебе сначала не нравилась?

Жена усмехнулась. Мы наконец посмотрели друг на друга.

– Знаешь, когда Соня сегодня вернулась, мы с ней пили чай на кухне. Я сидела у стены, как обычно, а Соня напротив, поэтому ей было видно, что происходит за окном у нас в палисаднике. Я смотрю на Соню, а она вдруг поворачивает голову в сторону окна, и ее глаза… У нее был такой взгляд, что у меня внутри все перевернулось. Я спрашиваю у нее, что там, а Соня только машет рукой, чтобы я помолчала. Я затаилась вся в ужасе. Решила, что затопление, я сразу подумала о тебе, думала, насколько далеко ты от воды. Но потом Соня зашептала, что у нас в палисаднике медведица! Соня сказала, что медведица наведалась в город искать еду для своих детенышей. Мы вышли на балкон, чтобы понаблюдать, куда она пойдет. Стояли и следили, как медведица вынюхивает еду у нас в палисаднике. Мне стало ее так жаль, я даже стала думать, чем бы ее накормить. И вдруг медведица посмотрела прямо на меня. Затем она встала и зарычала! Я отпрянула и инстинктивно схватилась за живот, я забыла обо всем, кроме нашего ребенка. И впервые я почувствовала его внутри себя, не пустоту, не холодную мертвую птицу, прошу, не спрашивай меня об этом… Я сама почувствовала себя мамой-медведицей, будто это животное передало мне какие-то свои инстинкты. Это, конечно, очень глупо, но у меня вдруг мозги встали на место. А потом медведица ушла, Соня начала кому-то звонить, видимо, сообщить о звере. После разговора Соня села за стол, и в ее глазах я увидела слезы. Я спросила, почему она плачет, и она сказала, что просто вспомнила свою маму. Однажды мама рассказала Соне саамскую легенду. Если беременная женщина встречает медведя, и он улыбается ей, значит, родится девочка. А если медведь рычит, значит, у нее будет мальчик. Мальчик, понимаешь? Медведица узнала об этом раньше меня. Мне скоро как раз на скрининг, но я уже точно знаю, что это будет мальчик. И я подумала… Может быть, мы назовем его в честь твоего брата? Савелий очень красивое имя.

– Милая, как же я люблю тебя.

– И я люблю тебя.

С Аней мы познакомились в школе. Теперь даже трудно точно сказать, какую из наших встреч можно считать знакомством. Она говорила, что мы жили в соседних дворах, и однажды мы с ребятами вроде как спасли ее с подругами от каких-то мальчишек, которые закидывали их камнями. Я плохо помню то время. Зато я помню, как мы с Аней целовались на школьной вечеринке.

Родители моего друга уехали на дачу, это было начало июня, десятый класс. Никаких экзаменов и впереди целое лето. Мы закупились портвейном, почему-то тогда мы пили именно портвейн, даже наши девочки. Вечеринка выходила более домашней и не такой безумной, как это часто бывало. Иногда мы буквально разносили съемные квартиры, прожигали полы, ломали диваны и сантехнику. Однажды какой-то парень разбил голову о батарею, а мой одноклассник выпрыгнул из окна в сугроб и сломал запястье. Иногда хозяева выгоняли нас прямо посреди ночи из-за жалоб соседей, иногда сами соседи вызывали полицию, и тогда мы толпой убегали из очередной панельки, оставляя разгребать проблемы тех, на чье имя по поддельной копии паспорта была снята хата. Но нам всегда все сходило с рук.

Так вот, та наша скромная вечеринка. Парни и девочки разбились по комнатам – в комнате моего друга мы с ребятами играли в GTA, в гостиной девочки смотрели фильм. Мы провалили миссию, и я пошел покурить на балкон. Там в одиночестве стояла Аня. Тогда она носила косую челку и длинные волосы. Ей очень шло. Я предложил ей сигарету, и Аня взяла ее.

– Что вы смотрите? – спросил я у нее.

– «500 дней лета».

– И как?

– Ты не смотрел? Парень влюбляется в девушку-мечту по имени Саммер, а она оказывается самой обычной, никакой не мечтой. Кошмар, да?

Я усмехнулся.

– Ужас.

– Как думаешь, я тоже самая обычная?

– Ну, я тебя плохо знаю, – ответил я. – Но я уверен, что ты не такая уж и обычная.

– Ха-ха. Я самая обычная, такая же, как все, и мне это нравится. Я не буду делать перед тобой вид, что я особенная. Раньше я воображала себя в разных образах, хотела, чтобы обо мне думали, что я интереснее и лучше, чем я есть на самом деле. Я хотела быть героиней кино. Той, в которую все влюбляются. Вроде бы подружка для всех, но на деле ни с кем не сближается. Она стоит на балконе одна и курит сигарету.

Я кивнул на ее сигарету.

– А с этим тогда что?

– Да-да! О том я и говорю! Я стояла и ждала, что какой-нибудь парень сюда зайдет и увидит меня одну. Но зашел ты, и мне самой от себя стало смешно и немного противно. Я подумала: какая же ты дура, слабо тебе рассказать ему правду? И вот мне не слабо. Но на самом деле я просто напилась. Фильм классный, девчонки классные, эта квартира и все просто супер. Но мне все равно грустно.

– Почему тебе грустно?

– Я скажу, только ты не смейся. Я сейчас не придумываю, правду тебе говорю. В общем, я все время боюсь, что жизнь проходит мимо меня. У тебя нет такого ощущения?

– Хм, вроде бы нет.

– Понятно. Тогда забудь, что я сказала.

– Да нет, все в порядке. Я просто об этом не думал.

– А о чем ты думаешь?

– Например, куда поступать.

– И куда ты решил поступать?

– В мореходку.

– Море – это круто. Ты будешь много путешествовать и столько всего увидишь.

– Ну а ты? Не думала еще, куда поступать?

– Наверное, пойду в пед. Просто потому что не знаю, кем быть. Буду учительницей и, может быть, кому-нибудь помогу. Может быть, в этом будет смысл моей жизни?

– Звучит как хороший план.

Она вздохнула и покачала головой.

– На этих вечеринках мне всегда хочется сделать что-нибудь такое, о чем я буду потом думать перед сном. Может быть, ты хочешь меня поцеловать?

Я скривил ироническую улыбку.

– Нет, без шуток, – сказала она.

И она поцеловала меня сама, потому что я все еще стоял, как дурак, не решаясь к ней приблизиться. От Ани пахло моими же сигаретами и портвейном. Ее губы были липкими, а язык мягким, очень мокрым и расслабленным.

– Знаешь, меня раздражает наш город, но такие люди, как ты, меня вдохновляют, – сказала она после поцелуя. – Мне кажется, если ты сможешь уехать отсюда, то и я смогу.

– Конечно сможешь.

– Не знаю. Мама говорит, что я рано выскочу замуж за какого-нибудь придурка и нарожаю ему детей. А я не хочу детей.

– Ты сама еще ребенок. Тебе рано об этом думать, не переживай.

– Да, ты прав. Чего это я? – Она засмеялась и прикрыла глаза руками. Она плакала.

– Эй, ты чего. Все же в порядке?

– Да, конечно, прости меня.

Я хотел коснуться ее лица и вытереть слезы, но она отвернулась, чтобы посмотреть время на телефоне, а потом сказала, что ей надо идти.

– У меня родители строгие. Хотят, чтобы я возвращалась домой каждый день в одно и то же время.

– Конечно, иди. Ничего страшного, – сказал я ей, стараясь скрыть свое разочарование.

– Мы хорошо поговорили.

– Ты летом будешь в городе?

Она кивнула и пропала за белым тюлем. Больше в то лето я ее не видел, не встретились мы и осенью, потому что учился я уже в другой школе. Только через несколько лет в типографии, куда я пришел переплетать свой диплом, девочка с того балкона снова явилась мне, чтобы стать моей женой.