Отмель – участок дна на мелководье.

София

Моя жизнь начала мелеть.

Сначала пропал мой отец. Он был большой и бородатый, его самого я уже почти и не помнила, только его гигантские руки, которыми он держал вилку и столовый ножик, но казалось, эти крупные, под стать саамскому мифическому существу Куйве лапищи могут держать только охотничий нож, ружье или топор.

Ладони отца всегда были красные и в мозолях из-за бесконечного количества рукояток самых разных инструментов, которые всегда были при нем. Он все время что-то подкручивал, приколачивал, долбил, строгал, ковырял, тесал или гнул. Отец был не только большим, как Куйва или как медведь, он был еще и очень громким. Он кряхтел, сопел, фыркал, бурчал, свистел, рычал и харкал. Он был оленеводом, а моя мать любила охоту. Она была бесшумна, как хищница, и умела нападать исподтишка. В том числе и на нас с отцом. Она подкрадывалась и вгрызалась: больно, оставляя глубокие следы.

Я привыкла прятать от нее свои самые уязвимые места.

Отец ушел в тундру и не вернулся. Он пропал в районе Сейдозера. Мне тогда было тринадцать лет.

Последний наш разговор был об оленях. Он рассказывал, как однажды стадо оленей выстроилось по кругу так, что образовалась спираль, которая непрерывно вращалась по часовой стрелке.

– Самых слабых они гонят в середину, чтобы их не тронули охотники. Как думаешь, почему люди так легко это все разрушают? Почему убивают оленей?

Я пожала плечами:

– Олень вкусный.

Отец грустно усмехнулся и встал. Его штаны были растянуты на коленях. Протерты почти до дыр. Я тоже встала. Мы сидели на крыльце и смотрели на кроваво-красные сполохи.

– Знаешь, что это такое?

– Северное сияние.

– Это духи умерших, которые собираются на небе. В этот момент нельзя ни свистеть, ни шутить, иначе сияние опустится ниже. А красный цвет означает, что духи затеяли драку, и из их невидимых ран сочится алая кровь, которая теперь полыхает в небе. Бог северного сияния живет в избушке, где вместо пола – озеро крови.

– Пап, перестань. Мне не по себе.

Я пнула камешек с крыльца. Он ударился о жестяное ведро, раздался звон. Мы с отцом одновременно посмотрели на небо, будто проверяя, не опустилось ли ниже северное сияние.

– Ладно, пошел я спать. Завтра вставать рано.

– Пап, ты надолго уйдешь?

Его история про северное сияние поселила во мне тревогу. Мне не хотелось, чтобы отец уходил в тундру, где среди карликовых березок и ягеля от северного сияния его ничто не сможет защитить.

– Не знаю. – Он пожал плечами и провел рукой по красному от сполохов лицу. – Тундра меня зовет.

Отец ушел в дом, а я снова села на крыльцо, чтобы проследить за северным сиянием, и когда оно кровавой струйкой стекло за горизонт, я тоже пошла спать.

С утра отец отправился в тундру и больше его никто не видел.

Древние саамы всегда селились у воды – на реках и озерах. Своих мертвецов они хоронили «за водой». Они верили, что живых и мертвых разделяет водное пространство, которое мешает покойникам вернуться обратно. Поэтому местами захоронения саамы выбирали целые острова: их называли могильными.

Когда отец пропал, маме приснилось, что она отправилась к берегу озера, а этот могильный остров оторвался от земли и плывет себе по воде прямо к нашему селу вместе со всеми своими могилами. Мама проснулась среди ночи от того, что почувствовала запах мертвечины, который она прекрасно знала, потому что сама не раз находила трупы в нашей тундре и сосновых лесах во время поисковых работ. Этот запах исходил от моего отца, который спал рядом с ней. Она принялась тормошить его, хотела разбудить, но тело его было холодным, а сам он никак не мог проснуться и не издавал ни звука.

Она снова заснула, а с утра встала накормить отца, и все было нормально, ничем особенным ни комната, ни отец не пахли. Но он ушел и не вернулся, а мама не могла отделаться от мысли, что в ту ночь она спала с мертвецом. Она убедила себя в том, что тогда отец уже умер, но его душа не смогла унестись на небо, поэтому он оставался с нами.

Шли дни. Утро перетекало в день, вечер в ночь, а отец все не объявлялся.

Однажды я призналась маме, что отец в тот вечер сказал – его позвала тундра, а еще, что мы видели, как дерутся души умерших людей в небе. Мама поморщилась, запах мертвечины будто снова забрался ей в нос.

– Его душу призвали, и он наконец нас покинул.

Поисковые отряды нашли папины вещи у Сейдозера. Сначала на лодке он перебрался через Ловозеро, затем прошел через сопки и поселок Ревда. След его пропадал у танцующего леса. На этом участке часть деревьев будто застыла во время безумного танца в странных ломаных позах. Их тонкие стволы изгибались, чуть ли не сворачивались в кольца, рвались грудью вперед, тянули свои сучья будто руки. Это все из-за ветров. Где-то среди этих деревьев мой отец и затерялся.

Пока волонтеры обшаривали наши леса, мама, которая прежде всегда участвовала в таких поисках, сидела дома. Она была уверена, что отец уже умер и его все равно никто не найдет. Так и вышло.

С отцом я редко общалась. Поэтому после его пропажи я хоть и чувствовала, что дом опустел, все же мне не было так больно, как могло бы быть. Я, мать, отец – мы все жили каждый сам по себе, каждый из нас был по-своему свободен и волен делать все, что он хочет. Отец уходил по делам, уезжал на рыбалку, мать охотилась и работала в Музее кольских саамов у нас в селе. Я училась и бегала по подружкам. Мы с родителями встречались на общей территории, но никто никому не задавал вопросов. Где кто был и чем занимался – нас это не волновало.

Стала ли пропажа отца большим ударом для моей матери? Я и сейчас этого не понимаю. Она не плакала, не носила черное.

Когда поисковые отряды свернули свою работу и уехали, мама прибила к нашей двери рога убитого оленя.

– Это для защиты, – бросила она мне.

Я нахмурилась, что-то острое кольнуло меня в груди. Я решила, что мама сошла с ума, но, кроме оленьих рогов на двери, в нашей жизни больше ничего не изменилось, только прибавилось дел по дому и во дворе.

Как-то зимой посреди полярной ночи оленьи рога сорвались с двери и грохнули о деревянное крыльцо, разбудив нас. Резко проснувшись от шума, я встала и босиком по холодному полу прокралась в комнату матери. Я увидела, что она тоже на ногах и, отодвинув занавеску, осматривает улицу.

– Я фонарик возьму и нож. Ты бери кочергу, но будь аккуратна, не маши без надобности.

Я быстро вернулась в комнату, натянула штаны, свитер и шерстяные носки, по пути прихватила кочергу с печки.

В коридоре мы обулись. Одними губами мама спросила, готова ли я, и я кивнула. Она распахнула дверь и стала водить фонариком по нашему двору. Никого и ничего не было. Белый-белый снег.

– Может, олень? – спросила я.

– Тш-ш-ш, – махнула мне мама.

Мы прислушались. Сердце рвало грудную клетку, я думала, мама шикнет на меня еще раз из-за того, как громко оно стучит.

На улице – тишина. На крыльце лежали оленьи рога. Мама еще раз махнула мне, чтобы я не издавала ни звука. Она схватила меня и резко дернула вперед, хлопнув дверью в дом. Мы оказались снаружи, позади нас – закрытая дверь. Мама хотела убедиться, что на улице никого нет.

Она подняла рога и стала осматривать дверь – на ней зияли глубокие отверстия из-под вырванных саморезов, которые остались в рогах.

– Их будто выкрутили, – сказала мама.

Я поежилась от холода.

– Пойдем в дом? – спросила я.

– Сейчас.

Мама еще раз обвела фонариком наш двор. И тут мы заметили огромные следы на снегу. Не от лап, не от копыт. Следы от обычной человеческой обуви.

– Большие, как у твоего отца. Пытался попасть домой, но рога не дали.

– Думаешь, это он? – Меня била дрожь.

– Иди спи, а я прибью рога обратно, – ответила мама.

На улице посветлело. В небе заволновалось северное сияние. Его свет отражался от белого снега.

– Папа говорил, что сполохи в небе – это души умерших.

– Так и есть. Только почему же он сам все никак к ним не присоединится? Что ему нужно от нас?

– Его беспокоили олени, – вспомнила я.

– Олени? Ну конечно. Олени для него всегда были важнее семьи.

– Может, он не хотел к нам забраться? Может, ему просто не нравятся рога мертвого оленя у нас на двери?

Мама молчала. Мне казалось, что в моих словах есть смысл, но она все равно принялась разглядывать саморезы в рогах, чтобы вкрутить их обратно.

– Мам, может, не стоит?

– Иди спать, – только и сказала она.

Рога провисели у нас еще пару недель, после чего снова упали, точно так же посреди ночи, напугав меня еще раз. Мама упрямо вернула их на место. Сдалась она на третий раз. Сняв рога, убрала их подальше в сарай.

Больше отец к нам не приходил, а для меня вся эта история с рогами и духом пропавшего отца превратилась в одну из саамских легенд, которые мне рассказывала мама.

Даже не знаю, почему вдруг я вспомнила про эти рога. Что-то такое показалось мне в комнатных тенях, в этой все еще чужой для меня темноте.

Свет фонаря возле дома Анны и Петра, который я теперь должна была считать и своим домом, а по сути, это был мой ПВР, бил прямо в окно гостиной, и на противоположной стене его сияние чертило точно такую же раму, а внутри нее раскинулись ветви дерева. Они-то мне и напомнили оленьи рога. И, подумав о них разочек, я уже не могла остановиться и восстанавливала в голове все те события, всю цепочку, каждое звено отдельно и все звенья вместе друг за другом.

Потом, когда уже встретила Володю, я рассказала ему всю эту историю. Володя тоже был с Ловозера и прекрасно знал места, в которых затерялся мой отец.

Он предположил, что отец был против строительства новых карьеров и комбината, из-за которых популяция северных оленей сокращается.

– Но зачем он ушел в тундру? Чем он мог помочь? – спрашивала я своего любовника.

– Мелкая, ты задаешь слишком много вопросов. Это всего-то мое предположение. В призраков я не верю.

– Мама сказала, что от отца пахло мертвечиной.

– Он просто ушел жить в лес. Надоело ему все, вот и свалил. И приходил он к вам живым. Ты же сама видела следы на снегу.

– Видела. А про комбинат правда? Его построили?

– Куда ж он делся? Это большая корпорация.

– Вот уроды. А как же олени?

– А на оленей им плевать.

Затем пропала моя мать. Перед самой эвакуацией в Архангельск она вдруг перестала отвечать на звонки. Я не сразу поняла, что она больше вообще не собиралась брать трубку, я решила, что мама бродит по лесу, прощается со своими соснами, мхом, морошкой и куропатками, и у нее не ловит телефон. Я была терпелива, она ведь очень любила Ловозеро и никогда в жизни оттуда не выезжала даже ко мне в гости в Мурманск. Она не навестила меня и после моего выкидыша, это я ехала к ней, чтобы зализать свои раны, хотя так боялась нарваться там на Володю.

Я все звонила и звонила маме, а она все не брала трубку. Я дала ей еще три дня, но больше ждать было нельзя.

– Мы же договорились, что она приедет. Какого черта она трубку не берет? Специально или что-то случилось? Что нам делать? – спрашивала я у Льва.

– Ехать за ней, что же еще, – говорил он, и я была благодарна ему за это.

В глубине души я думала оставить маму в покое. Я была уверена, что ничего не случилось, что она заупрямилась и просто игнорирует меня, мои звонки, мое беспокойство, эвакуацию и затопления. Но Лев не дал мне совершить ошибку, о которой я непременно стала бы жалеть, он не позволил мне оставить маму, даже не попытавшись ее найти.

Мы поехали в Ловозеро. Это был нервный путь, наводнение могло начаться в любой момент. Конечно, Ловозеро далеко от моря и океана, вода вглубь острова так быстро не добралась бы, но оставаться наедине с дикой природой, вдали от города, от порта эвакуации, было жутко. С детства родная мне тундра стала вдруг враждебной и совершенно неузнаваемой.

От Оленегорска к матери на машине нас повез Володя. Это был первый раз, когда мы остались втроем: я, мой муж и мой любовник. Я представила его Льву как друга моего отца, который иногда помогал нам с мамой по хозяйству.

– Не смеши давай, мелкая. Тетя Леся сама и медведя завалит, и дров нарубит, и все что хочешь сделает.

– Это точно. – Я улыбнулась, глядя Володе в глаза, по привычке высматривая в них нежность, которой он иногда меня одаривал, и совсем позабыла о том, что с нами едет Лев.

Я сидела на переднем сиденье рядом с водителем, Лев один ехал позади, поэтому я не видела его лица, но почувствовала, как его рука коснулась моего левого плеча. Он попытался показать, кто здесь кому принадлежит. Я посмотрела на Володю, он усмехнулся и перевел взгляд на дорогу. Я наклонилась к кроссовкам, делая вид, что хочу оттереть с них грязь, но на самом деле я хотела, чтобы Лев убрал свою руку с моего плеча.

Он откинулся на сиденье и больше в дороге меня не касался.

Когда мы приехали к дому моего детства, дверь была заперта на замок, а над ним снова висели те самые оленьи рога.

– Что за бред? – пробормотала я и поднялась на крыльцо.

В дверь был просунут свернутый пополам тетрадный листок. Я вынула его и прочитала вслух:

– «Ушла к отцу».

Я усмехнулась, а потом засмеялась в голос, мой смех нарастал и нарастал, и я уже не могла остановиться, у меня была истерика. Я схватилась за оленьи рога и попыталась отодрать их, но эти чертовы рога сидели так плотно, что я уже начала расшатывать саму дверь, в которую рога будто вросли.

– Тише-тише, Соня, ты чего? Давай не будем этого делать, хорошо?

Лев говорил со мной прямо как Володя, перенимал его манеру. Ласковый голос и интонации, какими обычно взрослые говорят с детьми.

Я отпустила рога.

– Твоя мать ушла к отцу? Что это значит? – осторожно спросил Лев. – Он ведь… умер?

Я села на верхнюю ступеньку крыльца и стала думать. Значит, и мама подалась в тундру. Затерялась среди танцующих деревьев.

– Надо ехать на Сейдозеро. Оно никогда в жизни еще не разливалось, поэтому на нем безопасно.

– Зачем? Что там? – спросил Лев.

– Отец пропал в тех местах, и мы думали… Мать думала, что он мертв, но он, возможно, просто ушел жить в лес. Я не знаю, Лев, не спрашивай меня! Мои родители чокнутые, и я, видимо, такая же. Тебе не страшно быть тут со мной? Не страшно? Посмотри – у нас на двери рога оленя, которого убила моя мать. Мы его съели на обед, а рога остались. Как тебе такое?

– Соня, перестань. Ты не чокнутая. Поехали, куда считаешь нужным. Но давай сначала все-таки осмотрим дом? Может быть, что-то внутри подскажет, куда она пропала? Узнаем хотя бы, какие вещи она взяла с собой.

Лев был прав, не надо поддаваться панике. Я достала ключ и отперла замок, стараясь не смотреть на рога.

Я ступила за порог, скинула кроссовки и прошла в дом.

– Мама! Мам! – позвала я, но дом молчал. – Ну какого хрена, мама?

Под моими ногами тихо стонали половицы, и больше никаких звуков в ответ на наше вторжение не последовало.

Я зашла в комнату родителей. Все в ней было как обычно. Кровать заправлена, поверх нее накинут наш старый голубой плед с молочно-призрачными силуэтами цветов, подушка поставлена треугольником, один ее угол мама заправила внутрь, а сверху покрыла кружевной вуалью. У кровати наготове тапочки, будто мама еще не вставала с постели. Я подошла к телевизору и провела пальцем по экрану. На пальце осталась пыль. Мать ушла уже давно, и нам ее не найти. Телевизор она протирала почти каждый день.

Я отправилась на кухню и открыла холодильник. Он был пустой и чистый. Микроволновка тоже была выдернута из розетки, вообще все было выдернуто из розеток. Газ перекрыт, счетчики отключены.

Заглянула в кладовку – ничего. Мама боялась грызунов и всегда хранила крупы в контейнерах с плотно закрытыми крышками, а теперь здесь было пусто. Ни губок, ни мыла, ни свечей – все это грызли крысы, и мама избавилась от каждого предмета, который мог бы пойти в пищу какому-либо животному. Я вернулась в спальню родителей и открыла шкаф с бельем. Оттуда повеяло ароматом лавандовой отдушки от моли.

Все это ничего мне не говорило о том, куда ушла мама. Но если она и правда отправилась к отцу, значит, ехать надо было к танцующему лесу.

Я встала на пороге свой детской комнаты. Казалось, здесь до сих пор стоял запах резиновых игрушек, детского порошка и каши, которую я ела в кровати, когда болела. В последний раз я здесь была после выкидыша. Тогда здесь пахло еще и кровью, которая выходила из меня на протяжении трех недель. Я лежала, и мама гладила меня по голове, чего она почти никогда не делала. Моя мать никогда не была для меня мамой, только матерью, далекой и холодной, как снег на сопках.

В моей комнате тоже царил порядок, ничего примечательного я не увидела. Находиться там долго я не могла, поэтому поспешила ко Льву.

– Надо Володе позвонить. Пусть отвезет нас к танцующему лесу за Сейдозером.

– Никто другой нас отвезти не сможет? – спросил муж.

Я проигнорировала вопрос и набрала номер.

– Мамы нет. Помнишь, ты говорил, что мой отец может быть жив, просто он ушел в лес? Мне кажется, мама отправилась туда же.

– Я не повезу вас туда. На машине в объезд долго, на лодке и пешком через сопки трудно будет. К тому же темнеть скоро начнет.

– Мне надо найти маму.

– Ну, сегодня тебя туда никто никаким образом не доставит. Надо заявлять о пропаже человека и вызывать поисковую бригаду. Только не уверен, что они приедут. Островной затопило, все там теперь.

– И что нам делать?

– Возвращайтесь в Мурманск.

– Без матери не могу.

– А что остается? У нас все уже уехали, кто хотел. Смотрите, не застряньте тут сами.

Володя был прав. До Сейдозера нам никто добраться не поможет, да и что нам там делать? Как найти маму?

Я вздрогнула, в доме было давно не топлено. В окно застучал дождь.

– А ты сам почему не уезжаешь? – спросила я его.

– Я пока не могу.

– Но почему? Сам же говоришь, здесь можно застрять? – Мне стало страшно за Володю, я сглотнула воздух в пересохшем горле. – У тебя же дочь. Ты должен уезжать, почему ты все еще здесь?

– Скоро уеду. Есть тут еще дела.

Я выдохнула.

– Ну хорошо. Тогда я… Честно говоря, я не знаю, что мне делать. Уезжать? Как я могу поступить так с мамой?

– Она сделала свой выбор. Теперь ты делай свой.

Я молчала. Надо было решать сейчас. Оставаться здесь и ночевать было немыслимо, потому что дом был тщательно подготовлен к стихийному бедствию. Только сейчас я поняла, что, помимо тапочек на полу, нигде ничего не лежало, стояли ножки шкафов, столов и кроватей – и все. Да и вообще в доме не было никаких брошенных или забытых мелочей. Ни очков, ни газет, ни носков, ни проводов, ничего. Мама думала, что после всего вода схлынет, и она вернется домой. Она собиралась переждать затопление где-нибудь на возвышенностях, куда не доберется вода. Это было вполне реально. Она точно сможет выжить в диких условиях, она умеет добывать себе еду и любит спать на улице. Она умеет разводить костер, она отлично плавает…

Я все убеждала себя в том, что мамин план не так уж и плох, и мне становилось проще ее отпустить, уехать обратно в Мурманск без матери.

– Отвезешь нас в Оленегорск на станцию? – спросила я у Володи, который терпеливо ждал все это время.

– Конечно.

– Спасибо. Тогда дай нам, пожалуйста, полчаса попрощаться тут со всем, и поедем.

Я посмотрела на Льва – он слушал наш разговор. Его лицо стало серым, в тусклом свете морщины были будто четче прорисованы и западали гораздо глубже, чем я помнила. Он был младше меня, и мне стало не по себе оттого, что он так сильно устал за последние месяцы нашей с ним совместной жизни. Его кудри не стояли объемной непослушной шапкой, как раньше, а плотно прилегали к голове, да и самих волос будто стало меньше.

– Через полчаса заедет Володя и отвезет нас на станцию.

Он кивнул, встал из-за стола и задвинул за собой стул. Ножки скрипнули. Мы стояли и смотрели друг на друга, прислушиваясь к шуму дождя. Крупные капли стучали по стеклу, ударялись о крышу, струи воды стекали в бочку. Где-то вдалеке лаяла собака. Я прощалась с домом своего детства навсегда.

А теперь я лежала в темноте чужой спальни, в пустой постели, смотрела на голые стены с содранными обоями и не могла понять, что я здесь делаю, что происходит вокруг и со мной. У меня больше не было дома и не было больше родителей, не было Володи, один только муж, который больше меня не любит. Да я и сама не знала, люблю ли я его и любила ли когда-нибудь. Ну хоть когда-нибудь?

Наверное, я любила его в момент, когда он сказал, что нам надо отправиться за мамой в Ловозеро. Но любила ли я его, когда мы ехали в машине, и Володя сидел в полуметре от меня и называл меня «мелкой»? Мне кажется, нет.

А в Архангельске я почти всегда его ненавидела, как и все, что здесь с нами происходило. Я чувствовала себя третьей лишней в собственном браке.

Между Анной и Львом это началось почти сразу. В день, когда они похоронили ту несчастную птицу. Вернулись взбудораженные, сидели за ужином как на иголках, избегали друг друга настолько нарочито, что это бросалось в глаза.

Затем мы все напились, и они пошли гулять вдвоем. Лев тогда вернулся в нашу с ним постель, но лег так далеко от меня, что я совсем не чувствовала, как диван просел под тяжестью его тела. Не чувствовала его тепла и не слышала его дыхания.

Лев слишком пылкий, легко увлекается. В меня он влюбился чуть ли не за пару часов нашего общения в баре. Насколько я знаю, примерно то же самое было у него и с Верой, и с Настей. Любовь с первого взгляда – все это он называет любовью, бросается этим словом, будто оно не весит ничего, будто оно легче перышка. Но для меня оно неподъемное. Вообще-то я никогда не говорила, что люблю его.

И вот теперь Анна. А может быть, он и в самом деле всех нас любил? Может быть, у него это получается очень хорошо – любить?

У меня вот совсем не выходит.

Я сама давала им с Анной возможность, подталкивала их друг к другу. Оставляла дома вдвоем, ходила на пробежки, бегала по ненавистному мне городу. Благо заблудиться здесь почти невозможно, весь он растянулся вдоль реки. Бежала я далеко и почти без остановки, наперегонки с течением. Потом бежала обратно уже медленнее, чтобы подольше не возвращаться. Ведь дома меня ждала теплая светлая кухня, аромат кофе, джаз и смех моего мужа с другой женщиной. Все это можно было прекратить, только хлопнув дверью в мою спальню и включив круглосуточный новостной канал, да погромче.

Громче и громче. Любую боль я заглушала голосом диктора. Я делала новости громче собственных мыслей и ложилась в постель. Новости меня успокаивали. Плохо было всем, все умирали, не только я, и от этого мне становилось лучше.

Самыми трудными для меня были вечера. Я сидела в комнате и слушала, как Лев шепчется с Анной у двери, не может с ней расстаться всего лишь на одну ночь. Затем открывалась дверь, муж заходил в комнату, пряча улыбку, и мне хотелось выбить ему зубы. Но сил встать с постели не было совсем, поэтому я только смотрела.

Тяжело находиться в одной постели с человеком, который думает о другой. Я всегда спала голой, но теперь мне казалось, что настала моя очередь выстраивать между нами барьеры, и я стала ложиться прямо в домашних спортивках и футболке, потому что пижамы у меня не было.

А потом Лев переехал спать на кухню. Сам, я его об этом не просила. Моя постель опустела. Я чувствовала себя такой же пустой и остывшей. Снова все во мне заканчивалось, хотелось лечь и пролежать так, пока вода не заполнит комнату, и тогда я сделаю всего один вдох, которого хватит, чтобы вода залилась в легкие и убила меня.

Во сне ко мне постоянно являлась мама. Она жалела меня, она хотела мне что-то сказать. Однажды я увидела, как она стоит над моей кроватью. За ней свет фонаря, она – темный силуэт с протянутой ко мне рукой. Я не могла пошевелиться от страха, и, наверное, это меня спасло. Я не подала маме руку и не позволила ей меня увести за собой.

На следующий день после этого сна я решила сходить в ПВР, хотела проверить, нет ли там матери.

Я подала заявление о пропаже, как только приехала, ее должны были искать на Кольском, но я знала, что в ПВР могут быть люди, потерявшие память по разным причинам, из-за чего их личность не могли установить. Я думала, что мама может быть одной из них. Я мечтала найти ее и поселиться где-нибудь с ней вдвоем, не важно где. Но в ПВР ее не оказалось, зато там было много чужих матерей и отцов, нуждающихся в помощи, медицинской и психологической. Я осталась. Это был еще один повод не находиться дома.

ПВР – большой спортивный зал, и от одного баскетбольного кольца до другого – койки, койки, койки, а еще спальные мешки и маты, на которых тоже лежало постельное белье.

Я помогала регистрировать вновь прибывших в ПВР вынужденных переселенцев, записывала их хронические заболевания и вместе с медсестрой, а иногда одна, выясняла, какая помощь им требуется. Еще я помогала им заполнить документы, выслушивала их истории. Где их дома, которые им пришлось оставить, куда переселили их детей и внуков, кем они работали и как любили проводить свободное время. Я слушала и впитывала их горе, уходила оттуда, еле волоча ноги от тяжести собственных мыслей. А с утра я возвращалась вновь и проводила для них зарядку. Я высоко прыгала и громко хлопала в ладоши над головой, потому что ночью сбросила с себя весь груз со вчера, выплакав все их истории и снова став пустой, я была готова впитывать их горе.

Маму я не нашла, зато нашла Володю.

Я переходила от койки к койке, и его кашель я услышала задолго до того, как встала рядом с его кроватью, но я не сразу распознала в этих страшных клокочущих звуках своего бывшего любовника. Прежде я слышала, как он кашлял, но не так, не с такой силой и не с таким трудом, воздух будто пробирался сквозь мангровые заросли в его горле и выходил оттуда влажным и звонким.

Он отвернулся к стене, но я узнала его силуэт, его трясущуюся спину, его лысину. Я подошла к койке и села на краешек. В руках у меня были документы для заполнения и сухой паек. Я положила руку ему на спину. Володя перестал дрожать и обернулся. Белки его глаз были мутные и желтоватые, будто разболтанное сырое яйцо.

– Это я, – сказала я и попыталась улыбнуться.

– Мелкая, – прохрипел он.

– Да, это твоя мелкая.

Я взяла его руку и поцеловала тыльную сторону ладони. Он весь был горячий и мокрый.

– Тебе плохо? Расскажи мне, какие у тебя симптомы, я все передам медсестре, мы найдем для тебя лекарства.

Я приблизилась к нему и приготовилась записывать. Володя что-то шептал, и я с трудом разобрала, что у него были озноб и слабость, но это я и так видела.

– Нога… Ногу свело… Не могу…

Я привела медсестру, и пока она его обследовала, я массировала ему ногу. На одной из стоп была язва – большая дыра в коже, по краям желтая и сухая, а внутри виднелось красное и влажное мясо. Мне казалось, если задеть этот ободок, то кожа раскрошится, посыплется и прилипнет к мясу. Я положила его ногу, не могла больше смотреть туда. Его боль причиняла боль мне.

– Похоже на малярию, но надо бы сделать анализ крови и мочи. Поможете ему? Отведете его в туалет?

– У него на ноге… Мне кажется, это гангрена.

Так стал пропадать мой бывший любовник. Володя умирал у меня на руках от малярии и заражения крови.

Его сознание часто было затуманенным, он путал меня то со своей женой, то со своей дочерью, и я страдала от того и другого. Меня Володя не вспоминал почти никогда. Он называл меня мелкой, но, оказывается, так он называл и свою собственную дочь, он говорил о ней и не имел в виду меня, Соню, девочку из села, для которой он стал первым мужчиной и единственным человеком, кого она совершенно точно любила от начала и до конца, каждую секунду своей жизни.

Его пальцы почернели, а в выжженном кратере на стопе уже виднелась кость. Володин кашель становился все более продолжительным, и после этих приступов он оставался совсем без сил.

Однажды его сознание прояснилось, он вспомнил, кто я, но это было явным признаком того, что скоро Володя уйдет насовсем.

Тогда он рассказал мне о последних своих днях в Ловозере, как все затопило, как они переселились в пятиэтажку. Он перебирался на своей лодке по селу, вламывался в дома соседей, доставал продукты – искал их в брошенных жилищах, чтобы прокормить тех, кто остался. Внутри домов передвигаться на лодке было невозможно, поэтому он ходил в воде по колено, и в его сапогах все время было сыро, вечером он выжимал свои носки, и кожа на ногах из-за постоянной влажности была сморщенная, а ногти начали слоиться и отходить от пальцев, под ними сочился гной.

– Почему ты остался? – спрашивала я. – Ты же собирался уехать к дочери.

Оказалось, что со своей дочерью Машей он так и не помирился. Несколько лет назад она узнала про нас и перестала общаться с отцом, а на меня напала. Небольшой шрамик до сих пор иногда зудел на ладони.

– Моя жизнь в любом случае закончилась бы здесь.

– Но если бы ты уехал раньше, то не заболел малярией, и с ногой все было бы в порядке.

– Знаю. Но я заупрямился, не хотел уезжать, не верил. Думал, не так оно все страшно. Понимаешь?

Наверное, я понимала.

Однажды я спросила его, любил ли он меня когда-нибудь.

– Я любил только свою жену и дочь, – ответил он.

Я сидела и снова глотала соленые слезы, которые столько раз проливались по нему, и мне хотелось забрать их все назад. Все эти годы я плакала из-за человека, который перед своей смертью даже ни разу не вспомнил меня в своем бреду.

Умер Володя не при мне. Просто однажды не пережил ночь, а когда я пришла в ПВР, его койка была пуста, его постельное белье убрали, как и его вещи, будто его и не было ни здесь, ни в моей жизни, потому что меня не позвали, а когда я пришла – не сообщили. Никто не видел, что я сидела с ним каждый день, никто не знал, кем он был для меня.

Хотелось лечь на его койку и рыдать, но я пошла проводить зарядку. Я прыгала и хлопала в ладоши над головой, пока его пустое спальное место, которое я видела боковым зрением, прожигало во мне дыру.

Последним из моей жизни стал пропадать муж.

Я снова подтолкнула Льва к Анне. Мне было интересно, воспользуется ли он шансом на переселение, ведь он теперь, можно сказать, отец.

В тот день, когда река несла плавучие гнезда в открытое море, я зашла в спальню Анны и увидела их вместе. Они быстро отстранились друг от друга, но все было слишком очевидно. И я сделала это своими руками. Своими руками толкнула Льва к ней снова. Ведь я знала, что он запутался, пытался все наладить со мной. Позвал меня смотреть на птенцов чомги, обнимал меня. А я напомнила ему про Анну.

Я знала, что Анна тревожится, она хотела, чтобы до приезда ее мужа Лев вернулся спать ко мне в комнату, но она не могла сказать об этом прямо. По-моему, это было бы несправедливо, и Анна тоже это понимала.

И все же я пустила Льва обратно к себе. Но только потому, что, помимо мамы, ко мне по ночам стал приходить еще и Володя.

Тогда я содрала обои в комнате прямо среди ночи, хотела распугать своих призраков. К тому же, кроме этих стен, в моем распоряжении больше ничего не осталось.

На время рытья канавы я отложила ремонт, но теперь собиралась к нему вернуться. Анна продолжала что-то копать в палисаднике. Я подошла к ней, чтобы узнать, где могу купить обои.

– Анна, не подскажете, как доехать до магазина товаров для дома?

Анна сняла садовые перчатки и села рядом с брошенной лопатой. Она тяжело дышала, под мышками на ее льняном платье образовались большие темные пятна, кардиган был завязан на бедрах, на резиновых сапогах налипла грязь.

– Вы в порядке? Принести вам воды?

Анна промолчала и откинулась на траву. Ее грудь высоко поднималась и опадала. Я подошла к ней и зачем-то легла рядом. Травинки щекотали голую шею. Я повернулась к Анне, она смотрела на меня.

– Я читала, как помочь птицам пережить шторм, наводнения, другие стихийные бедствия. У них в доступе должны быть еда и чистая вода, чтобы они были сильными. Поэтому я хочу посадить тут деревья. И на те деревья во дворе тоже повешу кормушки. Их должно быть как можно больше.

– Анна, как вы себя чувствуете? Вам нельзя так напрягаться. Давайте я вам помогу? Я все равно ничем не занята. Только обои хочу выбрать.

Анна тяжело приподнялась на локтях и улыбнулась.

– Можно вам кое-что показать?

– Конечно.

– Тогда помогите мне, – сказала Анна и протянула руки.

Я встала и помогла ей подняться на ноги. Анна скинула сапоги у балкона и зашла внутрь, я последовала за ней в ее спальню. Анна села на пол и заглянула под кровать. Оттуда она достала коробку из-под обуви, в которой лежал сверток ткани.

– Что это?

– Мне кажется, это птенец. Или слеток. Я нашла его на берегу, после того как мимо нас проплыли все те гнезда. Наверное, его принесло на берег каким-то чудом. У него черепно-мозговая травма, потому что глаза полузакрыты. Ему надо лежать в темноте, нельзя давать много воды, чтобы не было отека мозга. Я не знаю, что делать дальше, я просто инстинктивно взяла его и принесла домой. Потом уже стала смотреть в интернете, как ему помочь. Я думаю, что сглупила. Возможно, сделала еще хуже, забрав его.

Я смотрела то на Анну, то на сверток. Она была не в себе, слишком быстро говорила и чуть не плакала. Я тоже не знала, что теперь делать с этой птицей, тоже считала это глупым поступком, но, что сделано, то сделано.

– Хотите, помогу вам его выходить? Может быть, нам отвезти его к ветеринару, чтобы осмотреть, точно ли у птенца больше нет никаких травм?

– Да, это хорошая мысль. Спасибо вам, София.

Анна без сил села на кровать с коробкой в руках.

– Давайте пока положим его на место. Я тоже посмотрю в интернете, что делать в таких случаях, и тогда мне станет понятнее, чем мы можем помочь прямо сейчас.

Анна кивнула. Я взяла у нее коробку и убрала обратно под кровать.

– Если хотите, я могу закончить во дворе, а вы пока отдохните. Потом мы поедем к ветеринару.

Анна ничего не ответила, только кивнула и забралась с ногами на кровать.

Я вышла и закрыла за собой дверь.

Ненавижу, когда кто-то строит из себя жертву. Ведь это я была обманутой женщиной. Женщиной, которой изменили. Женщиной, которая потеряла ребенка и теперь вынуждена была смотреть, как другая вынашивает ребенка от ее мужа. Но страдала именно она, а я успокаивала ее. Она могла позволить себе страдать, а я подбирала слова, чтобы ее не задеть.

Но я все равно вышла в палисадник, натянула ее резиновые сапоги и стала сажать маленькие деревца в подготовленные Анной ямы.

Я не знала, когда должен был вернуться Петр, но скорее бы это произошло. Он был единственным, кто еще не лишился рассудка, кто был способен действовать рационально, кто больше нас всех знал про приливы и штормовые нагоны, про наводнения и уровень воды.

Мне стало казаться, что только он может нас всех спасти. Может быть, я ждала его даже сильнее его собственной жены, я так хотела, чтобы он все исправил.

Без Петра мы перекопали весь палисадник, убили Моби Дика, притащили в дом птицу, содрали обои в комнате. Мы со Львом разошлись, а Анна забеременела.

Как мы на него все это вывалим. Что на все это скажет такой спокойный, такой уверенный в завтрашнем дне Петр?

В интернете я посмотрела, как пересаживать деревья. У Анны был куплен грунт, и я засыпала его в яму, аккуратно вынула деревце из широкого горшка и вместе с комом земли на корнях перенесла саженец в его новый дом. Корни я обработала стимулятором роста, который тоже приготовила Анна. Затем попыталась распределить землю между комом и стенками ямы, чтобы не осталось пустот. Обильно полила, подождала, когда вода уйдет, и стала засыпать почву дальше, постепенно утрамбовывая каждый новый слой.

Во время работы я посмотрела в окно своей спальни. Мне показалось, что там стоит Володя.

Петр

По всему судну мы находили мертвых птиц. Видимо, они залетели к нам в последнем порту и, не выдержав долгого перехода, умерли от жажды, голода или холода. Некоторые птицы обледенели, их головки были опущены, лапки поджаты. Почти всех мертвых птиц мужики выбрасывали за борт. Но были и примерзшие к палубам. Если их начать отдирать, то от них останутся перья и кровь. Этих никто не хотел трогать, так они и лежали.

Я тоже не собирался их касаться.

Как и не собирался касаться той мертвой птицы у нас в палисаднике. Аня просила меня убрать трупик птицы, которую разодрал Моби Дик, но я не мог.

Я не выношу вида мертвых птиц.

Наша мать покончила с собой, когда брату было двенадцать, а мне семнадцать. Каждый из нас справлялся с горем по-своему. Я ночами напролет играл в компьютер, а мой брат убивал птиц.

Брат тогда стал много гулять, и мы с отцом не знали, где он пропадал. Хотя отцу было все равно, он и не спрашивал, а передо мной брат не отчитывался. Однажды я увидел Саву в центре города и решил за ним проследить. Я шел в магазин посмотреть диски с новыми играми, как вдруг заметил своего брата, шмыгнувшего в один из дворов. Мы к тому времени переехали, и брату в центре города делать было особенно нечего. В отличие от меня учился он в школе по нашему новому месту жительства.

Я нырнул во двор вслед за ним.

Брат позвонил в домофон одного из подъездов – его впустили внутрь, хлопнула железная дверь. Я был слишком далеко, чтобы разглядеть, какой номер он набрал, поэтому сел на подгнившую деревянную скамейку у трансформаторной будки и стал ждать.

Примерно через час брат вышел из подъезда. Он растирал руки и нюхал пальцы, и мне оставалось только гадать, что он там делал и у кого был.

Я взял у отца бинокль и после школы стал приходить в тот двор, садиться на ту же скамейку и ждать брата. Сава появился у подъезда только через несколько дней. Поднялся на крыльцо и стал набирать цифры. Я разглядел: сорок три.

Когда брат зашел, я побежал за ним, но набрал другой номер и представился почтальоном. Меня впустили. Я поехал на этаж, где находилась сорок третья квартира, и долго ходил туда-сюда, не знал, звонить, стучать или просто подождать брата в коридоре. Все-таки я решил позвонить, и дверь мне открыла пожилая женщина, она не могла понять, кто я и чего от нее хочу. Она была глуховата, позади нее в квартире орал телевизор. В конце концов, она тоже стала что-то мне орать, но ее писклявый голос заглушала музыка из рекламы. Очевидно, что брата там не было, я извинился и ушел. Может быть, я перепутал номер квартиры?

Я не хотел столкнуться с Савой где-нибудь в лифте, поэтому поспешил домой, и уже позже, лежа в постели перед сном, прокрутил в голове слова той женщины. Шастают тут всякие, наркоманы несчастные, крышу нашу закроют, и негде будет вам…

Крыша.

В следующий раз, когда я выследил брата, я поднялся на последний этаж и нашел лестницу на крышу. Оттуда доносились какие-то глухие стуки и кряхтение, а еще шорох, похожий на тот звук, с которым наша мама в жаркие дни распахивала свой веер, купленный на юге. Только мне казалось, что я слышу одновременно много таких рассекающих воздух вееров.

На крыше я увидел своего брата на фоне единственного во всем городе высотного здания. Садилось солнце, и в свете его оранжевых лучей брат размахивал деревянной доской, сбивал ею голубей, которые порхали вокруг него, и добивал их, когда ошалелые от сильного удара птицы падали на бетонный пол. Брат выглядел, как игрок в бейсбол, на нем была кепка, он отбивал голубей, словно те были мячиками, словно это была игра. Брат выглядел страшно и, может быть, немного даже величественно, в моменты, когда палка проносилась перед его лицом, но затем этот образ разрушался, когда брат, будто топором, замахивался на трепещущего полумертвого голубя, лежащего на земле, после чего от птицы уже ничего не оставалось, кроме кровавого комка, облепленного перьями.

Я стоял как завороженный. На самом деле я даже не знаю, смерть скольких голубей я увидел. Брат разбрасывал крупу, и голуби слетались к нему под ноги, затем брат топал, птицы взлетали, и он начинал свой смертоносный бейсбол.

Я подбежал к нему, вырвал доску у него из рук и замахнулся на него самого. Брат тут же закрыл лицо руками, и я бросил доску подальше. Та распугала всех голубей, которые уже снова успели собраться и долбились своими клювами о бетон. Вокруг нас летали птицы, пахло кровью, а мы с братом молча стояли и смотрели друг на друга.

– Идем домой, – только и смог сказать я тогда. – Больше так не делай.

Брат кивнул и направился к выходу с крыши. Эту тему мы потом ни разу не поднимали, и я перестал за ним следить. Но я был уверен, что он и правда больше не убивал птиц.

До того, как начались затопления, я никогда не бывал в этой части света. Выше Архангельска я не забирался. Да и Северный морской путь еще несколько лет назад был закрыт в это время года. По нему ходили только ледоколы, нашему контейнеровозу тут было бы не продраться сквозь толщу льда. Но лед растаял, и вот мы здесь. Не все участки пути были чистые. Попадались места, где лед раскололся на льдины разных размеров, и теперь они плавали на поверхности воды, как огромные медузы. Эти льдины были разных оттенков: от ослепительно белоснежного до прозрачного, из-за чего они казались синими или черными, как вода под ними, широкие волны тяжело приподнимали лед и опускали его. Океан дышал грузно, шумно, но еще дышал.

Однажды я видел, как белый медведь перебирался с одной льдины на другую. Он искал себе добычу – желательно тюленя, но теперь из-за растаявших льдов сгодилась бы и чайка. Правда, одними чайками он не прокормится и скорее всего умрет.

Я сходил в каюту за камерой и снял белого медведя. Успел как раз до того, как хищник нырнул в черную воду.

Иногда попадались места с торчащими, точно клыки, айсбергами. Но оказывается, не все айсберг, что сделано изо льда. Мне объяснили, что есть еще глетчерный лед, который отличала какая-то нереальная, будто неестественная голубизна и кристаллическая структура. Они были плавучими, как и айсберги, но походили на средневековые замки или готические соборы с несколькими шпилями.

Новая природа пугала. Я будто не верил в ее существование, пока сам не оказался среди льдов.

А еще мне не давала покоя мысль, как человек смог все это разрушить. Льды таяли, белые медведи гибли, вода прибывала. Но как можно растопить такое количество льда?

Я пытался понять это место, как мог. Говорят, чтобы побороть страх, надо взглянуть ему в глаза. Но я в такие моменты смотрел на мир через камеру.

Тех мертвых птиц, которых никто не убирал, я решил сфотографировать. И я снял всех мертвых птиц, которых только нашел на судне. Их тела застыли и покрылись тонкой корочкой льда. Живьем они превратились в чучела. Я попробовал подцепить одну из птиц носком ботинка, но она не сдвинулась с места. Я подопнул сильнее, и птица сковырнулась, чуть проскользила. На ее прежнем месте остался след. Я сделал кадр.

Если со мной что-то случится и кто-то найдет мою камеру и пролистает фото, то он увидит трупы и трупы птиц. Окоченевшие, неподвижные, навсегда застывшие.

Помню, как мы с родителями разложились на пляже. Помню горячие крупные камни под ногами, пластиковые шезлонги, мое полотенце с олимпийским медведем. Пальцы липкие от пахлавы, и вокруг летают осы. Мама разгадывает кроссворд. Она беременна, живот огромный, на ней закрытый купальник и очки с узкими овальными линзами. На отце плавки и вареная рубашка с вышитым орлом над карманом. Его плечи обгорели, поэтому он сидел одетый и грыз семечки. Он хотел сфотографировать маму с обезьяной на обратном пути.

Мне тогда было пять, и я мог долго не вылезать из воды, отдаваться морским волнам, которые выносили меня на берег, ударяться локтями и коленками о камни, а затем бесстрашно догонять убегающую волну, врезаться в нее и снова позволять ей выталкивать себя на берег.

Когда я уставал, я садился на сухие камни, до которых не доходила вода, и смотрел на море. Иерархия была такая: ближе всего к нам рассекали море скутеры, чуть дальше скользили яхты, а потом, почти на самом горизонте, где-то между небом и землей, медленно шли большие грузовые суда и круизные лайнеры.

Однажды я видел косаток. Они подплыли совсем близко к берегу, их черные блестящие спины показались над водой недалеко от женщины на розовом круге. Мне казалось, что она совсем не испугалась, а, наоборот, смеялась и провожала их глазами.

Люди на пляже кричали:

– Смотри, косатки! Там косатки!

Я обернулся, чтобы убедиться, что мои родители не пропускают это зрелище, но отец смотрел в свой пластиковый стакан с пивом, а мать спала с раскрытой на животе книгой в мягкой обложке. Они не видели косаток, и я разозлился на них, поэтому не стал их звать. Я наслаждался косатками один вместе с чужими людьми.

В тот день на обратном пути мы наконец-то поймали мужчину с обезьяной. Отец хотел сфотографировать с ней маму на свой пленочный фотоаппарат. Мама встала рядом с мужчиной, у которого на плече сидело животное. Папа только сделал кадр, как вдруг обезьяна заверещала и прыгнула на маму. Мама не успела ничего понять – обезьяна вгрызлась ей то ли в плечо, то ли в шею. Мы с отцом кинулись к маме, хозяин обезьяны пытался отодрать своего зверя. Я помню, как обезьяна оторвалась от матери, она издавала пронзительные визгливые звуки, ее пасть была в крови, и моя мама тоже орала так громко, будто хотела перекричать обезьяну.

Помню, как мы везли маму в больницу. Она тряслась и стонала, все время повторяла, что она умрет, умрет, умрет. Она думала, что у нее будет заражение крови и бешенство.

В больнице я сидел в зале на первом этаже и смотрел на муравьев, которые бегали тонкой ровной пунктирной линией по полу. Больше я ничего не помню из больницы, кроме этих самых муравьев.

Отец сказал, что с мамой все хорошо, ей сделали прививку от столбняка и бешенства, наложили швы на плечо и накачали успокоительными.

Мне кажется, после той обезьяны все и началось. Мама как будто и не оправилась от этого потрясения.

Мы уже вернулись к себе на север, мама родила мне здорового брата. Он рос и уже ходил в детский садик, я учился в начальной школе, а мама все не могла заснуть без снотворного. Иногда по ночам она просыпалась и взвизгивала несколько раз, точно та обезьяна, а потом рыдала и стонала, как по пути в больницу. Мне кажется, она проживала и проживала тот день, и я не мог понять, почему это все ее так впечатлило, почему она не может об этом забыть. А еще я винил отца, ведь именно он хотел сфотографировать маму с той обезьяной.

У матери остались шрамы на плече и на шее, которые она тщательно прятала под водолазками и свитерами с высоким горлом. Волосы она никогда не забирала, все время носила распущенными и длинными. Она спускала их на то плечо со шрамом, чтобы дополнительно защитить это место.

Брату я рассказал обо всем, только когда он ударился в религию. Он учился в девятом классе, а я на втором курсе. В тот год брат вдруг стал пропадать где-то после школы, перестал есть мясо, уходил из дома рано утром в субботу и не говорил, куда он направляется. Я вспомнил крышу и птиц и снова испугался за него, думал, брат связался с плохой компанией и подсел на что-то. Я позвал его поесть бургеры и выпить по молочному коктейлю, как мы делали это раньше.

Я заказал биг-мак и ванильный молочный коктейль, брат взял салат и чай. Сказал, что ему нельзя мясо, сахар и молоко.

Мы сделали заказ и сели за столик у окна.

– Слушай, Савка… – начал я тогда и не знал, как подступиться к главной теме разговора.

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить, – сказал он таким спокойным тоном, будто знал не только это, но и все на свете.

– Почему тебе нельзя молоко и сахар? Ты что-то употребляешь?

Сава рассмеялся, его веснушки скрылись в морщинках на носу.

– Я теперь с Богом, брат.

– Сава, еще раз спрашиваю, что ты принимаешь?

– Ничего я не принимаю. Теперь я стараюсь только отдавать.

– Посмотри на меня.

Брат повернулся ко мне, и в его глазах были только чистое небо и свежесть морозного зимнего дня. Он говорил правду.

– Я присоединился к церкви христиан-адвентистов седьмого дня. У нас каждый субботний день богослужение. Может быть, ты видел эту новую церковь? На Ленинградском.

– Кажется, видел.

– Тебе стоит к нам заглянуть. У нас очень красиво. Большое светлое пространство. Там так спокойно. Хочешь, я тебя свожу как-нибудь?

Я смотрел на своего младшего брата и пытался понять, когда это началось, когда он почувствовал себя настолько одиноким и потерянным, что ему потребовалась религиозная община.

– Это из-за мамы?

Брат нашел ее в ванне. С синими губами под цвет кафеля.

– Это не из-за матери, нет. Бог сам меня привел к моим братьям и сестрам.

– Я твой брат, Сава. Единственный.

Сава только улыбнулся в ответ и вернулся к своему салату. Он похудел и остриг волосы на голове совсем коротко.

– Ты помнишь историю про обезьяну? – спросил я.

– Помню.

– Мне кажется, с тех пор мама так и не пришла в себя. Думаю, она это сделала из-за той обезьяны.

Мой брат качал головой.

– Ты слишком много значения придаешь тому случаю. Ты был ребенком. Скорее всего, на тебя увиденное повлияло больше, чем на маму.

– Почему она тогда это сделала?

– Я не знаю.

– А что говорит твой Бог?

– Вы все хотите, чтобы Бог давал вам простые и готовые ответы. Но это Бог задает вопросы нам.

В первую же субботу после нашего разговора я пошел на богослужение в церковь адвентистов седьмого дня вместе с братом. До места мы добрались пешком. Я проезжал эту церковь почти каждый день, но не обращал на нее внимания.

Снег хрустел под нашими ногами, изо рта шел пар. Только начало рассветать, хоть и было уже десять утра. Мы шагали быстро, засунув руки в карманы и стараясь как можно сильнее втянуть шею, чтобы согреть хотя бы половину лица своим горячим дыханием под воротниками курток.

Показалась церковь – здание из красного кирпича за оградой, с вычищенным от снега двориком. На аскетичном фасаде под треугольной крышей выделялось только длинное узкое окно в виде креста. Позади церкви над рекой вставало солнце – оранжевый свет разливался в синеве неба, будто на том берегу разгорался пожар. Сияющий из-за включенных внутри белых холодных ламп крест озарял брусчатку под нашими ногами. Такую архитектуру я видел, пожалуй, только где-то в Новой Англии, когда еще ходил в море под другим флагом, и чтобы попасть на работу, мне надо было перелететь через Атлантический океан. Тех портов, где мы стояли, наверное, уже и нет.

Мы вошли в здание церкви, брат кивнул кому-то на входе и стал спускаться в подвал, я следовал за ним. Внизу был гардероб, у которого уже выстроилась очередь. Люди шуршали куртками, разматывали шарфы, стягивали шапки с наэлектризованных волос. Брат улыбался и кивал знакомым, но от меня не отходил и ни с кем не заговаривал. К нам тоже никто не приближался, только смотрели то ли с любопытством, то ли с восторгом, видимо, не ожидали, что мой брат кого-то приведет в их церковь.

В зале для богослужения не было икон, не было иконостаса, кандил, свечей или крестов. Только длинные скамьи, по две в каждом ряду. На сцене стояли кафедра с микрофоном, пустой пюпитр, две гитары на подставках и ударная установка.

Мы сидели молча, вокруг нас воздух ворошил шепот прихожан. Брат продолжал улыбаться. Я поудобнее устроился на скамье и стал ждать.

Через несколько минут на сцену поднялся мужчина, одетый в простой серый костюм. Ему было около шестидесяти, но выглядел он хорошо. Он был похож на актера золотого века Голливуда. Ему бы сниматься в фильмах по Стейнбеку.

– Мир дорогому собранию, тем, кто сегодня открывает свои уста, чтобы выразить благодарность Всевышнему за подаренное время, за жизнь, которую он нам дал. Это бесценный дар, это великий дар в мире, где каждый день происходят трагедии, где болеют и умирают. Мы в числе живых! И это дар нам от Всевышнего. И за это мы его благодарим! Сегодня здесь собрались благодарные Богу сердца. Здесь собрались очень разные люди, но сегодня нас объединяет одна важная идея, которая так нужна человечеству. Эта идея о том, что все мы ходим под Богом, и Бог нас любит, и надо его славить. Не стесняйтесь молиться Господу. Не стесняйтесь славить Господа. Кто спрашивает, тот получает ответ. Кто ищет, тот находит. Кто стучит, тому отворят. Хотите ли вы сегодня славить Всевышнего?

Люди захлопали.

– Это пастор, – шепнул мне брат.

– О, у нас будет много поводов славить сегодня Всевышнего. Аминь!

– Аминь! – повторили в зале.

– Молимся, друзья. Если в вашем сердце есть нужда, есть боль, переживания о людях, которые дороги вашему сердцу, о ком вы плачете по ночам, о ком вы молитесь. Пусть Господь услышит ваши молитвы! Здесь, в этих стенах, Бог готов слушать ваши молитвы!

Я взглянул на брата. Он сидел с закрытыми глазами, его губы слегка шевелились. Еще несколько людей в зале тоже молились.

Пастор какое-то время стоял, молча опустив голову, затем продолжил:

– Сегодня темой наших размышлений станет вопрос: человек превыше всего? Именно вопрос, а не утверждение.

После своей речи пастор спел гимн под гитару, затем собравшиеся в зале стали передавать приветы от общин из других городов, в конце богослужения было сделано несколько объявлений, и люди встали со своих мест. Я поднялся вслед за братом.

– Это все?

– Нет. Теперь мы обсуждаем тему сегодняшней проповеди в группах. Но ты можешь не участвовать, если не хочешь.

– Превыше ли всего человек? Я, честно говоря, мало что понял из сказанного. Вряд ли я смогу принять участие.

– А мне кажется, ты можешь рассказать нам всем много интересного. Ты ходил на практику на судне. Оставался один на один с…

– Богом? – усмехнулся я.

– Морем, стихией. Человек превыше всего? Как ты думаешь?

– Пожалей меня. Я и так выдержал проповедь.

– Хорошо, брат. Но я останусь, если ты не против.

– Конечно, оставайся.

Сава положил руку мне на плечо и слегка сжал его.

– В любом случае спасибо, что пришел. Благослови тебя Бог, – сказал он и зашагал прочь.

– Сава, стой.

Брат обернулся. Под его глазами лежали мешки, а веснушки потускнели, как это бывает зимой. Но взгляд его был мягким, он улыбался тонкими бледными губами.

– За кого ты молился? За маму? – спросил я его.

Брат удивленно взглянул на меня и мотнул головой.

– За отца. Конечно, я молился за отца.

Скоро заходим в порт Архангельска. Там меня ждет любимая жена. Аня, моя любимая Аня.

Но, прежде чем обнять жену, мне надо будет сделать кое-какие дела.

Связался с лоцманской станцией, сообщил время подхода. За окном туман волочился прямо по поверхности воды, видимость была нулевая. Радар показывал слева от нас движущуюся цель, надо было расходиться. Тифон раз в пару минут издавал два протяжных гудка, предупреждая другие суда о нашем приближении.

На мостик позвонили.

– Во сколько лоцман? – раздался на фоне гула голос механика.

– Не знаю пока. Когда подтвердят время лоцмана, я наберу.

– Ладно.

Я повесил трубку. На мостик заглянул капитан.

– Слушай, выключи ты эту дудку. Спать ребятам мешает, – это он про тифон.

– Там судно рядом.

– Сейчас само отвернет. Агент написал, что лоцман в шестнадцать. Будем ложиться в дрейф тогда. Позови меня и вахтенного механика за десять миль до лоцманской.

– Да, окей.

– Чемодан уже собрал?

– Почти, – улыбнулся я.

– Молодца, – сказал капитан. – У нас там все нормально?

Это он уже не про судовые дела.

– Ага. Сейчас тогда боцмана попрошу взять одного матроса на кран.

– Может, лучше так, ручками потаскаете?

– Так ведь туман. Мутить можно будет, что угодно.

– Ну давай, смотри.

Капитан вышел, я сверился с картой, набрал механика и сказал, что лоцман будет в шестнадцать. К причалу должны встать около семи, а снижать скорость примерно через час. Затем набрал боцмана и попросил у него одного матроса, чтобы вечером был на подхвате.

– Две бутылки тебе, одна матросу, – пообещал я.

Надо было готовиться к прибытию лоцмана, встретить его и идти прибирать каюту.

А потом… А потом к нам подойдет бункеровщик, чтобы заправить судно. Но и не только. За одну половину дела отвечает механик, за другую – я. Все должно пройти гладко и незаметно для береговых. Но если в Архангельске нас встретит туман, тогда и волноваться нечего.

Раньше по Севморпути можно было ходить на мазуте, теперь только на дизеле. Так намного экологичнее. В Арктике остаться без топлива очень страшно. Это не то же самое, что подогнать бункеровщик где-нибудь в заливе. И все равно механик старается экономить, сливает дизель как неучтенный. На этом топливе можно неплохо заработать, потому что цены на него теперь просто конские. Люди избавляются от машин, разбирают их на детали и продают.

Говорят, цены подняли, чтобы мы не загрязняли воздух, но многие думают, это чтобы мы не могли переселиться самостоятельно.

В общем, я в доле. Мы продаем левый дизель по дешевке. Сливает топливо сам стармех, моя роль сегодня другая. Мы не только солярку толкаем.

Швартуемся вечером к причалу. Вахта не моя, поэтому в целом я могу быть свободен, но мне надо быть на приеме одного важного груза бункеровочной баржей. Баржа подходит к корме после ухода таможенников, ее капитан поднимается к нам на борт, со стармехом они заполняют документы, капитан возвращается на свою баржу контролировать перекачку дизеля. Сначала они подсоединят шланг, начнут перекачку, проверят давление, убедятся, что нет протечек, и заправят судно. Затем механик и капитан баржи перенастроят клапаны на откачку уже нашего неучтенного дизеля на баржу для перепродажи.

На палубе пахнет влажным песком и илом. Пока дизель качается, я нахожусь на главной палубе, матрос с боцманом перетаскивают коробки из грузового контейнера, ставят их на палету, обматывают пленкой. Пока матрос поднимается к крану, я закрепляю стропы на палете. Матрос опускает ко мне гак, и я цепляю за него стропы. Командую матросу поднять палету, направить ее вправо и опустить вниз, на палубу бункеровщика. Капитан баржи принимает груз, и мы закрепляем кран.

– Ну все, давай! – кричу матросу, машу барже. Капитан показывает, что у него все окей, все под контролем.

В тех коробках левый алкоголь из Китая. Закупаемся чем можем. Там у нас уже свои люди, русские ребята из Гуанчжоу сами вышли на нас. Предложили, мы экипажем согласились. Скидываемся вскладчину в зависимости от того, у кого какая доля. Везем алкоголь вместе с провизией, затем через буксировочную баржу передаем контрабанду на берег. Поставляем в несколько подпольных баров в Архангельске. Причал, у которого швартуется баржа, не охраняется так, как наш контейнерный терминал. Поэтому с той баржей ввозить безопаснее, ее капитан само собой тоже в доле. Ребята из баров подъезжают в порт на «газельке», перетаскивают коробки, и все – алкоголь их.

А левак, который мы сливаем с судна, я имею в виду дизель, его тоже канистрами отдают одному мужику. У него своя заправка в гаражах в центре города.

Палуба отвечает за контрабанду алкоголя, машинное отделение за топливо.

С возвращением на берег моя работа не кончается. Я подвизался искать клиентов на левый дизель, чтобы еще больше подзаработать. Ребята из баров разрешают мне общаться с постоянными посетителями, подсказывают, у кого есть машина. Я к ним подсаживаюсь, хлебаю пиво или воду под видом джина и отправляю их на ту левую заправку. С каждого клиента мне платят процент. Как-то так.

Ты осуждаешь меня? Нет, конечно, нет. Ты меня никогда не осуждал. Тем более сейчас, когда мир так изменился. Ты знаешь, я делаю это, чтобы мы с Аней могли уехать.

А ведь теперь моя жена беременна. Моя жена – беременна!

Наверное, тебе кажется, что это меняет все, что мне уже не надо заниматься контрабандой, не надо искать клиентов для нашего левого дизеля, потому что мы уедем и без всяких взяток. Но если честно, то я в панике. Деньги и связи нужны теперь, как никогда, чтобы на новом месте нам устроиться с комфортом, чтобы Аня и ребенок были обеспечены всем необходимым. На мне больше ответственности, чем когда-либо.

Ты знаешь, я не хочу облажаться, как наш отец. Ты, конечно, не считаешь, что он облажался, но давай смотреть правде в глаза. Он облажался, и еще как. Да, смерть мамы не могла по нему не ударить, но у него были мы, его дети. Он должен был собраться ради нас, вырастить нас. Ты не помнишь, но тогда все было на мне. Сам отец и ты. Дом, работа. Я даже… Я даже не уверен, что хотел быть моряком. Я просто знал, что в море много платят и расти можно быстро. А еще я хотел как можно реже быть дома.

С другой стороны, я даже не знаю, чем бы я занимался, если бы не море. Я ничего не умею и ничего мне не нравится. Все, что мне нравится, это проводить время со своей женой. Наверное, все. Еще с тобой. Мне нравится приходить сюда и разговаривать с тобой. Здесь так спокойно, особенно сейчас, когда все разъехались. У большинства прихожан были дети, поэтому остались только старики, которые бывают здесь по утрам. По вечерам здесь всегда пусто. Только мы с тобой.

В общем, вау, моя жена беременна, а я совсем растерян. Я так боюсь за нее. Мне кажется, что с ней что-то происходит. Она какая-то очень осторожная и тихая. Я понимаю, она боится того, что будет с нашим домом и с нами. Но при этом она даже не подала заявление на переселение. Я спросил у нее, что говорит ее гинеколог, все ли хорошо, а она сказала, что еще не ходила к врачу. Разве это нормально?

Она все смотрит куда-то в пространство. Ну будто видит то, чего не вижу я. Будто там в пустоте что-то есть. Вздрагивает, когда я дотрагиваюсь до нее, а сама боится меня коснуться. Знаешь, в наших отношениях мы с Аней общаемся друг с другом в основном одними прикосновениями. Мы много разговариваем, но касаемся друг друга еще чаще. Мы все время обнимаемся. Она виснет на мне, когда я мою посуду, я обнимаю ее сзади, когда она чистит зубы. Я глажу ее по руке, пока она читает в постели. Так было всегда, но после моего возвращения она почти не подходит ко мне, держит дистанцию. Вчера перед сном я положил руку ей на живот, а она замерла и закрыла глаза. Руку мою она не убрала, не отстранилась от меня, но выглядела так, будто ей это неприятно, будто она терпит это. Под ладонью я ничего не почувствовал, еще слишком рано. Только когда я убрал руку, Аня открыла глаза. Она сморщилась, будто хотела заплакать. Она выключила настольную лампу, и я не знаю, может быть, она действительно заплакала. Я не стал спрашивать, решил, что это все гормоны. И скорее всего, это именно они, но все равно очень странно, что она так себя ведет. Я вернулся, я рядом, я готов заботиться о ней. Раньше она сразу скидывала с себя весь груз ответственности за дом, за кота, за счета. Но сейчас я чувствую, как сильно она напряжена. На нее что-то давит.

А еще она приютила птицу. Нашла слетка с черепно-мозговой травмой на берегу и теперь выхаживает его. Видимо, эта птица заменяет ей Моби Дика, который погиб. Да, наш кот умер, и Аня не хочет об этом говорить, поэтому деталей я не знаю. Кота просто нет больше и все.

Наверное, мне уже надо идти. Напоследок только скажу кое-что хорошее. Помнишь, как ты любил песни Селин Дион? Я привез Ане ее пластинку. Жаль, что я не могу пригласить тебя к нам, мы бы вместе ее послушали.

Сзади скрипнула половица, я обернулся. Это был пастор.

– Не хотел вам мешать. Вы еще разговариваете?

Я поднялся со скамейки.

– Мы уже закончили.

– Приходите, когда вам захочется. Мы всегда рады.

– Уже закрываться будете?

– Да. Поздно уже. Никто не придет. Может быть, чай?

Я хотел скорее вернуться домой. Сегодня я и так здесь пробыл дольше обычного. Слишком много накопилось, слишком многое надо было рассказать брату.

– Нет, спасибо. Простите, надо идти. Жена ждет к ужину.

Пастор улыбнулся и закивал.

– Конечно-конечно.

Он стоял и потирал морщинистые руки. На нем был простой серый костюм, как четыре месяца назад и еще много лет до этого. Каждый раз, когда я приходил сюда, он непременно был в этом костюме. Правда, за эти годы пастор успел резко постареть, а его руки все чаще чесались от экземы. Раньше шелушения не всегда были заметны, видимо, болезнь отступала, но теперь красные пятна плотно въелись в раздраженную кожу, расползались не только по рукам, но и на шее. Пастор больше не играл на гитаре и не пел гимны. Только открывал и закрывал тут все. Словно сторож.

Церковь адвентистов седьмого дня находилась у самой реки, а значит, ее точно затопит одной из первых. Интересно, что пастор думает о затоплении? Мне казалось, он не испытывал страха. Я завидовал ему.