Дрейф – медленное отклонение от курса.

Лев

За месяц наша жизнь сильно изменилась. Оказалось, что Соня все это время работала волонтером. Каждый день она помогала в школе, которую обустроили как пункт временного размещения беженцев. Я узнал это, когда случайно встретил жену во дворе бара. Я видел, как она шла мимо длинного здания из потускневшего серого кирпича, пряча лицо под капюшоном своего плаща.

Я побежал и окликнул ее. Соня продолжала идти вперед, и я схватил ее за руку. Она обернулась, закрыла лицо руками.

– Я устала, Лев. Отстань от меня.

– Что случилось?

– Прошу уйди. Сегодня он умер.

– Кто умер?

– Мой знакомый.

– Какой еще знакомый? О чем ты говоришь? Что ты здесь делаешь?

Моя жена показалась мне чужой женщиной. Я хотел взять в руки ее лицо, заставить ее посмотреть на меня, но не смог, потому что решил, что нет у меня права прикасаться к ней. Я не знал, чем она занималась почти три месяца нашей новой жизни. На самом деле я не все знал о ней и до этого.

– Соня, расскажи, что случилось. Пойдем в бар? Я налью тебе выпить?

Мои слова звучали не настойчиво, как вопрос, потому что я был уверен, что Соня откажется, но она согласилась.

Она рассказала, что умер знакомый ее родителей, которого привезли в числе последних с Кольского полуострова. Он тоже был из Ловозера и долго не хотел уезжать.

– Я уже работала с беженцами, когда увидела его. И я стала задерживаться после выполнения основных своих обязанностей, чтобы посидеть с ним. Не знаю, заметил ли ты, что я приходила домой позже. В общем, он рассказывал мне, что происходило после нашего отъезда. Село затопило, но сначала там еще можно было жить. Все соседи объединились, чтобы помогать друг другу. Главной проблемой стала нехватка питьевой воды. Они установили резервуары по всему селу, чтобы людям всегда была доступна чистая вода. Те, кто пил грязную воду, в итоге заболели холерой. В основном люди перебрались жить в пятиэтажки, потому что до верхних этажей не доходила вода. В селе таких домов всего несколько, но и местных там оставалось мало. Кто-то, я так подозреваю, умирал в своих домах. Думаю, старики именно так и уходили. Лежали в своих кроватях, а вокруг них на полу была одна вода и плавали их вещи. Дороги, конечно, размыло, затопило. Все перемещались по воде. Она казалась людям неглубокой, потому что сильная фаза наводнения прошла, основная вода схлынула, но точно никто не мог предугадать глубину на том или ином участке из-за ям. К тому же в воде плавали куски стекла, металлические предметы, которыми легко было порезаться. Знаешь, сколько сейчас там человек умирает от заражения крови? – Соня вскинула руку в сторону входа в бар, видимо, имея в виду школу. – Это не просто пункт размещения беженцев, как его называют. Это госпиталь, потому что в областной больнице, куда всех свозят, уже нет мест и врачей не хватает. Мы тут своими силами пытаемся им помочь.

– А от чего умер твой знакомый?

– От малярии. Видимо, его укусил комар. У него это вылилось в дыхательную недостаточность, скопилась жидкость в легких.

Мне надо было работать, но я не мог оставить ее, поэтому я отпросился и пошел домой вместе с Соней.

По пути она продолжала рассказывать про Ловозеро.

– Столько животных там погибло. Все папины олени…

– Соня, мне так жаль. А про маму ты ничего не узнала?

– Нет, наш дом так и оставался пустым. А ты знал, что строительные компании у нас в стране теперь будут строить дома на ножках? Чтобы в случае затопления вода не дошла даже до первого этажа. Такие дома уже, конечно, строили, но теперь это не просто архитектурный авангардизм, а необходимость.

– Не знал.

– Конечно, ты же не смотришь новости.

– Может быть, и тебе стоит поменьше их смотреть?

– Зачем? Мне иногда кажется, что вы с Анной понятия не имеете, что делать, если и нас вдруг начнет затапливать. А тем временем мы живем у реки на первом этаже в доме без всяких ножек. Кто-то должен знать, как действовать в этой ситуации.

– Соня, прости меня. В последнее время я отдалился.

Я попытался взять ее за руку, ничего романтического, просто как близкого человека, но она помотала головой.

– Лев. Не трогай мою руку, которой касался он перед самой своей смертью, – сказала она срывающимся голосом. – К тому же я больше не считаю тебя своим мужем, можешь не переживать. Я знаю про вас с Анной.

– Она беременна.

– Я догадалась.

– Тебя это беспокоит хотя бы чуть-чуть? Ты моя жена. Я любил тебя, Соня. Мы же были близки по-настоящему. Помнишь, как мы ездили в Ловозеро к твоей маме?

– Не говори мне о маме.

– Я решил, что влюблен в Аню. Это было как помешательство, то же самое, что было с Верой. Я тогда все просрал из-за нее, и получается, что сейчас я снова это сделал.

– Лев, ты хочешь все вернуть, потому что Анна поняла, что она совершила ошибку, и отвергла тебя. Или просто добилась своего – забеременела и больше не видит в тебе смысла. И ты прав, это все абсолютно то же самое, что у тебя было с Верой. Анна с Петром уедут, а ты останешься здесь. И скорее всего умрешь так же, как мой Володя. Только когда он умирал, я была рядом с ним, а рядом с тобой меня не будет.

Соня была жестока, но я это заслужил.

Я спросил ее:

– Какой еще Володя?

– Тот, с которым я тебе изменяла. Мой Володя.

Тогда до якобы саамской деревни мы с Верой так и не добрались, и она стала думать над новой акцией.

Между нами постоянно случались ссоры:

– Мы убрали весь пляж Баренцева моря, какого черта тебе еще надо? Мы и так учимся на экологов, работаем волонтерами, ты уже делаешь все, что можешь!

– Мы делаем недостаточно!

Спустя несколько месяцев Вера сказала:

– Я придумала, Лев. Мы устроимся на практику инженерами по охране труда на наш мясной комбинат и саботируем его работу. Выпустим животных из убойного цеха. Как тебе идея?

Хреновая, Вера, как и все твои идеи.

Ей я этого, конечно, не сказал.

Завкафедрой отправил нас на комбинат, но не одних, а вместе со своим сыном, который уже работал на комбинате прошлым летом. Он-то, конечно же, нам все и запорол, как думала Вера, или спас нас, как думал я.

Я сразу понял, что Вера хочет его использовать – втянуть в наш план, а потом кинуть. Вера тогда меня жутко раздражала, она перестала обращать на меня внимание и тусовалась только с этим Максимом. На заводе мы не вылезали из офисных помещений, потому что занимались одними отчетами, и добраться до места, где они держат животных, казалось невозможным.

В самый первый день практики нам провели экскурсию, но ни одного животного мы не видели, только их кровавые останки. В убойном цехе пахло ржавым железом, по потолку ползли рельсы, на которых раскачивались, вспарывая воздух, многочисленные крюки.

– Это подвесной путь, – рассказывали нам. – На него подвешиваются туши с помощью лебедки. До этого скот оглушают электротоком в лобную часть. Затем животное обескровливают. То есть перерезают крупные кровеносные сосуды. Основную часть времени занимает процесс съемки шкуры. Шкуру снимают тщательно и осторожно, чтобы она не потеряла товарный вид.

В тот момент на крюках ничего подвешено не было, но рядом с нами на столе несколько человек ковырялись в сыром мясе руками и ножами. Посреди стола лежала гора мяса, по всей поверхности была размазана кровь, ножи то и дело впивались в сырую плоть с трескучим звуком, похожим на рвущуюся ткань, а непригодные ошметки мяса с хлюпаньем падали в пластиковые корзины под столом.

– А кровь куда идет? – спросил сын завкафедрой.

– Иногда ее берут для кормления пиявок. Но чаще она просто сливается. Сейчас туши будут подвешивать. Останетесь посмотреть?

Я хотел сказать, что мы лучше пойдем, но Вера и Максим кивнули. Вера собиралась пропитаться ненавистью, как запахом крови, который уже проник нам в поры. Мы ушли, когда у нас под ногами зачавкала густая коровья кровь – она капала с копыт подвешенной туши, когда у одной из коров стали отделять вымя от ее тела из оголенного жира и мяса. Веру вырвало на пол у двери в цех, и мне показалось, в ее рвоте я видел сгустки коровьей крови.

Привести план в действие мы решились после трех недель работы. На тот момент мы все еще не могли отмыться от запахов убойного цеха и сторонились друг друга. Вера общалась с сыном завкафедрой, а со мной только переписывалась в секретном чате, который не сохранял наши сообщения на сервере – только в наших телефонах, – и уничтожить их мы могли в любую секунду.

Вера пыталась убедить Максима в том, что она никогда не видела коров и очень хочет посмотреть на них живьем. В смысле не в убитом состоянии, а на настоящих живых коров.

– Вот бы попасть в помещение, куда свозят скот перед убоем, – говорила Вера, и я знал, сколько усилий от нее требовалось назвать животных скотом. – Максим, может быть, ты меня туда проведешь? И Льва с собой возьмем, пусть тоже посмотрит. Только быстренько и тихонечко, чтобы никто не узнал. Как думаешь, Максим, мы сможем туда попасть?

Но Максим оказался не таким дураком, как я. Потому что в отличие от меня он не повелся на манипуляции Веры и, видимо, понял про нас все, в то время как мы про него не поняли ничего.

Когда Вера убедилась в том, что развести Максима не получится, она сказала, что мы просто сломаем замок, как тогда в лаборатории. План комбината у нас был, поэтому найти помещение с животными в целом мы могли и сами. По очевидным причинам находилось оно рядом с убойным цехом.

Замок я раздолбал ломом. Мы открыли ворота амбара и увидели склоненные головы коров между прутьев загонов. Они спали, но при виде нас встрепенулись, решили, что прибыла кормежка, но это были мы, их «освободители». И мы пришли их разочаровать.

Мы долго стояли, смотрели на коров и не знали, что нам делать, а главное – стоит ли это делать. Мы всего лишь хотели, чтобы их не подвесили на крюк вниз головой, не били током, не обескровливали, не отрезали вымя и не сдирали с них кожу.

Когда Вера подошла к загону и стала чесать одной из коров голову как кошке, нас накрыли – на пороге амбара в свете белой летней ночи показался охранник.

Позже Вера твердила всем, что это была ее мечта – увидеть коров, – и ничего плохого делать мы не собирались. Наш завкафедрой уговорил руководство комбината не заявлять в полицию, но из университета нас исключили, а следом за этим родители выгнали меня из дома. Так я стал жить у Веры на диване и работать барменом.

Последней нашей акцией стала та, в галерее. Вера долго искала вдохновение, новую идею, но ничего не могла придумать, потому что на мясокомбинате она поняла, что ни на что не способна без Кирилла. Она призналась мне, что на самом деле ни за что не выпустила бы тех коров, просто не смогла бы. Поэтому теперь она начала искать что-то не такое радикальное и более реалистичное. Тогда в международных новостях как раз стали появляться ребята, которые выплескивали тыквенный суп на «Мону Лизу», распыляли оранжевую краску на Стоунхендж. Вера хотела так же.

К тому времени я уже несколько лет с ней не общался. Я перебрался от нее к своим друзьям, вернулся в экологическую организацию, в которой познакомился с Настей, и снова каждое лето ездил на уборку пляжей. На самом деле только это и имело смысл в моей жизни, только ради одного летнего месяца в году я существовал. А потом нам сократили финансирование, и так совпало, что мне позвонила Вера, которая теперь работала в салоне красоты – она делала маникюр.

– Знаешь, сколько пластика я теперь выбрасываю? – Вот с чего она начала наш разговор. – Но жить как-то надо, Лев. Если честно, это наименьшее зло из того, что я делала. Но мне надоело, я решила себя уважать. И научилась делать ногти. Слушай, а помнишь, как мы хипповали?

Она засмеялась и тут же закашлялась.

– Прости, я подсела на вейпы. – Ее голос пробивался сквозь влажный туман у нее в горле. – Лев, не хочешь как в старые добрые зажечь? Видел ребят, которые облили супом картину Ван Гога? Не хочешь такой же прикол замутить? Мне одна клиентка рассказала, что у нас в городе пройдет первый художественный салон… Или аукцион, что-то такое. Картины будут продавать.

Я очень хотел впечатлить Веру, а еще получить денег на парус, поэтому согласился. К тому же акция мне показалась безобидной. Но после моего ареста Вера перестала отвечать на звонки и сообщения, а потом и вовсе заблокировала мой номер. Забирала из следственного изолятора меня моя глубоко беременная сестра. Мне было стыдно перед ней в который раз.

Она повезла меня к себе домой – накормить и дать ощущение дома и семьи – так она это назвала.

– Ты где сейчас живешь?

– У одной девчонки из нашей организации. Она сдает мне комнату. Там по всем поверхностям расставлены цветы в горшках, на подоконниках – рассады, на стенах – ловцы снов и какие-то цветные покрывала. И просто повсюду – кошачья шерсть. У нее два кота.

– Ну, ты всегда любил котов.

– Конечно. К тому же раньше я спал на диване у друга в грязной хате. Сам он там почти не появлялся.

– Братец, так нельзя. Ты должен начать жить нормальной жизнью.

– Типа жениться и ребенка завести?

– Для начала найти работу.

– У меня есть работа.

– Мешать коктейли и волонтерство – не работа.

– Кстати, классная у тебя тачка, сестренка, – сказал я, чтобы сменить тему.

– У меня все классное, братец. И квартира тоже, и работа, и муж. А вот у тебя ни хрена нет. Чем бы ты хотел заниматься? Может, тебе вернуться в университет?

– Спасибо, но я сам как-нибудь разберусь.

– Как скажешь. Но если не выберешься из своего дерьма в ближайшее время, я точно за тебя возьмусь. Или отцу позвоню.

Сестра накормила меня рататуем и напоила чаем. Мы долго сидели на кухне и болтали. Потом я лежал в ее гостиной и смотрел передачу про дешевые путешествия, пока не пришел ее муж. Я ему не нравился, поэтому я сразу свалил. В следующий раз я появился у них на пороге, чтобы представить им Соню. Мы с ней ждали ребенка и собирались пожениться.

Теперь, вспоминая наши отношения с Верой, я не мог не проводить параллели с Аней. С Верой у меня так ничего и не получилось, и я, видимо, компенсировал это с другой недоступной женщиной. Вера никогда уже не будет моей, я даже не знаю, где она и что с ней. Может быть, у нее уже есть дети и муж, и они все вместе уехали куда-нибудь в Москву. Может быть, она погибла от наводнения, будучи совершенно одинокой. А может быть, она здесь, в Архангельске, в пункте временного размещения или живет у кого-нибудь, как мы с Соней. Может быть, она, как и Аня, мечтает стать мамой.

О том, что Аня беременна, я узнал сам, она мне этого не говорила. После смерти Моби Дика я не трогал ее. Благодаря Вере и Соне я уже научился понимать, когда я нужен, а когда нет.

Целый месяц я передвигался по дому, стараясь не столкнуться ни с Соней, ни с Аней. Они вели себя так же, поэтому встречались мы очень редко. Мне кажется, каждый из нас сидел в комнате и прислушивался к тому, что делают другие. Занята ли ванная, ест ли кто-то на кухне, гуляет ли кто-то в палисаднике. Мы делили пространство квартиры и старались уступать его друг другу по мере необходимости.

Спал я все еще на кухне, и с утра, чтобы Аня и Соня могли поесть в одиночестве, я делал себе кофе и выходил на улицу. В это время Аня готовила завтрак и уносила его к себе в спальню. Сразу после вставала Соня и делала все то же самое. Затем они по очереди занимали ванную комнату, а я возвращался на кухню и ждал, когда все разойдутся по своим делам.

Я понял, что Аня беременна, когда стал чаще видеть ее дома. Она перестала сторониться меня. Как-то утром она не ушла завтракать к себе, а села за кухонный стол. Она смотрела в окно, а я смотрел на нее из палисадника, но ее саму я почти не видел, потому что в окне отражалось небо, река и я сам. Но я знал, что Аня там и что она смотрит на меня.

Однажды, когда я стоял под душем, Аня зашла ко мне в ванную, и я услышал, как ее рвет. Я выключил воду и отодвинул штору, чтобы спросить, как она. Аня сидела на полу, прислонившись спиной к стиральной машине, и глубоко дышала.

Я представил, как выхожу из душа, сажусь рядом с Аней и обнимаю ее. Крепко прижимаю к себе, и ее футболка становится мокрой, и ей все равно, она улыбается, потому что мы счастливая семейная пара, которая давно мечтала завести ребенка.

Но Аня сидела и смотрела в пол, а я просто стоял как дурак. С меня стекала вода, я покрылся мурашками, но не пошевелился, пока Аня сама не встала и не вышла из ванной, бросив мне «прости».

Что я чувствовал в тот момент? Наверное, опустошение. Мне надо было принять, что от меня никто ничего не ждет, что я не буду отцом этому ребенку.

После нашего с Соней разговора в баре, когда я узнал, что все это время она помогала людям, а я страдал от собственного эгоизма, я решил, что тоже должен сделать что-то полезное. Я должен вернуться к тому, чем занимался раньше, и обрести в этом смысл, я должен сделать реальное дело.

Тогда я поспрашивал в баре, есть ли какие-то волонтерские работы, которые помогут спасти город от наводнений или хотя бы снизить масштабы последствий. Оказалось, что по всей области ведется строительство водно-болотных угодий, которые сдерживают наводнения и опресняют воду. В этих местах нужны были волонтеры для посадки растений, и я записался на участок недалеко от Архангельска, где-то за тем дачным поселком, возле которого мы с Аней хоронили птицу.

Нас привезли на болото. Оно было искусственно созданное, и теперь перед волонтерами стояла задача его засадить. В ширину оно разлилось всего лишь метров на пятнадцать, но зато было очень длинным. Я устал от воды, от жизни у самой реки, ее постоянного мельтешения за окном, вечного тумана над ней, из-за которого не видно другого берега. Но в болоте вода была иной. Замерев, она зеркалила облака, будто на землю упал кусочек неба, будто это была дыра в земле, и через нее виднелось небо с другой стороны земного шара.

Нам выдали саженцы. Мы выкапывали небольшие ямы, глубиной всего тридцать сантиметров, засыпали туда речной песок высотой пять сантиметров, затем стелили пленку и делали в ней дренажные отверстия, поверх добавляли слой из гальки и гравия, дальше смесь из торфа и глины и компост и, наконец, высаживали туда ростки. Багульник, подбел, ревень и хосту.

Мы двигались по периметру болота, работали в резиновых сапогах по колено, потому что почва под нами была влажная и топкая. Подошвы сапог постоянно присасывались к земле и чавкали. Мы работали молча, потому что здесь уже успели поселиться птицы. В основном это были разные виды куликов и уток.

На островке посередине болота лебеди-кликуны свили гнездо диаметром около метра. Мне сказали, что они стараются гнездиться подальше от людей, но их обычное место гнездования было разрушено или затоплено, и они выбрали новое. Пока самка сидела в гнезде, самец патрулировал вокруг него. Мне сказали, что лебеди-кликуны моногамны и выбирают одного партнера на всю жизнь, не расставаясь с ним даже на зимовку. Я мечтал увидеть их птенцов.

Позже на болото, которое еще не затянуло, из-за чего оно больше походило на озеро, прилетела чомга и свила себе плавучее гнездо. Эта птица выглядела так, будто прибыла сюда с тропических болот Восточной Африки. На ее макушке распушился пучок черных перьев, а шею обрамлял рыже-бурый воротник. Чомга передвигалась на своем плавучем гнезде, точно на корабле.

Я наблюдал в бинокль, как птица подплыла к своему гнезду и запрыгнула туда, где ее уже ждали яйца. Птица покрутила большим круглым телом, уселась на яйца и клювом стала перекладывать мокрую траву, остатки камыша и мох, из которых был свит ее дом. Она перекладывала свой строительный материал и отрывалась от работы, только чтобы оглядеть болото. Ее гнездо дрейфовало и было наполовину затоплено, из-за чего оно гнило и выделяло дополнительное тепло для высиживания птенцов. Однажды к гнезду подплыл самец и передал из своего клюва в клюв самки лягушку.

Я узнал, что дальше по реке есть еще несколько гнездовий чомги – они впервые образовали здесь целую колонию. Раньше их колонии так далеко на север в период размножения не забирались.

О своих наблюдениях за семейством чомги я хотел рассказать Соне, потому что она любила птиц.

Как-то вечером я заглянул к ней в спальню. Соня делала то же, что и всегда после нашего переезда, – лежала и смотрела новости по телевизору. Я заметил, что на одной из стен были содраны обои, клочки валялись на полу.

– Можно к тебе? – спросил я.

– Что ты хотел?

– Хотел рассказать тебе кое-что. Я присяду?

Она кивнула и сделала звук телевизора тише.

– Ты заметила, что вроде как наступило лето?

Соня промолчала, но поменяла позу – села, прислонившись к спинке дивана. Я придвинулся поближе.

– Я работаю на строительстве водно-болотных угодий за городом. Они делаются для сдерживания воды из реки во время затоплений. А еще мы, по сути, создали новую среду обитания для птиц. Представляешь, у нас там гнездятся лебеди и чомги. Ты когда-нибудь видела чомгу?

Соня помотала головой, глядя на экран телевизора. Шли мировые новости, Индонезия полностью ушла под воду.

– Не хочешь съездить со мной на то болото и посмотреть на гнездо чомги? Птенцы должны вот-вот вылупиться, я хочу их увидеть. По цвету они будут примерно как зебра. Мне сказали, что где-то недалеко есть большое гнездовье, там целая колония – около ста гнезд чомги и озерной чайки. Множество плавучих гнезд, представляешь? Ты когда-нибудь видела столько плавучих гнезд?

– Нет.

– Поедешь со мной смотреть птенцов? Я думаю, Аня не будет против, если мы возьмем их с Петром велосипеды. Ты слушаешь меня?

– Да. Возьмем велосипеды.

– Я теперь не хочу пропустить ни секунды из жизни этого мира. Я хочу увидеть птенцов чомги, гнездовье озерных чаек, хочу увидеть брачный танец лебедя-кликуна.

– Ты помешался на птицах.

– Я помешался на птицах и на всем, что есть прекрасного в этом мире. Ты знаешь, как танцуют лебеди?

– Вообще-то можно сказать, что знаю. У одного из восточносибирских народов есть парный танец-пантомима, в котором они подражают лебедю.

– Научишь меня ему?

– Нет. Его танцуют только женщины.

– Я хочу еще хотя бы раз увидеть, как ты танцуешь.

– Не знаю, Лев. Сейчас уже не до танцев. Но на чомгу я бы съездила посмотреть. Точно птенцы вылупятся совсем скоро?

– Должны сегодня-завтра.

– Ты там с орнитологами, что ли, работаешь?

– Почти. Есть у нас там один бывший преподаватель биофака.

– Хорошо. Завтра с утра поедем.

С Соней мы познакомились в баре, где я работал, через пару вечеров после моего освобождения из-под ареста.

– Что я могу вам предложить?

– Я тебя выследила. Ты – тот парень с аукциона, который забрызгал одну из картин кетчупом.

Соня выглядела шикарно, и я решил, что она и есть та самая богачка, на которую была рассчитана моя акция. Свои длинные вьющиеся волосы она собрала в пучок, в ее ушах качались длинные серьги с бордовым камнем. На ней был черный кружевной топ, сверху – черный пиджак.

После окончания моей смены мы поехали к ней в микрорайон. К тому моменту я уже понял, что денег у нее не было, но я смотрел в ее карие глаза, на то, как сережка запуталась в ее густых волосах, выбившихся из пучка, на смазанную помаду и был уверен, что уже влюбился в нее.

У себя дома Соня повела меня в спальню. Она сняла пиджак и кинула его на стул. Только тогда я спросил, чем она все-таки занимается.

– Преподаю историю искусств.

– Как ты меня нашла?

– Через соцсети, – сказала она, приблизившись ко мне.

С самого начала она смотрела на меня будто свысока. У нее была магистратура, аспирантура, работа в университете, диссертация. И квартира, где мы встречались, была ее – Соне одобрили арктическую ипотеку. Все это ставило ее в положение главного в наших отношениях, поэтому я никогда не мог написать ей, что сейчас приеду или просто позвать ее куда-то, ведь она вечно была занята то со студентами, то работой над исследованием в библиотеке, то тусовками. Я приезжал к ней только тогда, когда она могла и когда она сама этого хотела. К тому же она зарабатывала больше и оплачивала нашу еду и наше такси.

Все это меня серьезно к ней привязывало. Мне нравился ее образ жизни, я хотел быть его частью и боялся оттолкнуть Соню. Я часто задавался вопросом, что она во мне нашла, но никогда не задавал этот вопрос ей напрямую, потому что опасался, что у нее не будет на него ответа.

Тогда мне впервые захотелось начать жить нормальной жизнью, о которой говорила моя сестра – найти другую работу и, возможно, доучиться, а потом жениться на Соне. Но Соня, видимо, эту нормальную жизнь не хотела, и именно поэтому она была со мной. Она думала, что я никогда не предложу ей замужество, детей, разделить ипотеку, отдых в Турции. Она думала, что мы поедем наблюдать за морскими птицами и ночевать в палатках.

А потом она забеременела. Просто так случайно вышло, конечно, ребенка мы не планировали, и когда узнали об этом, то не обрадовались. Не только потому, что мы были неженатой парой без определенного совместного будущего, но и потому что эта новость совпала с затоплениями на юге.

Первая экстренная новость о наводнении появилась в начале сентября. В тот вечер мы ели пиццу с сыром и грушей и смотрели скандинавский детектив, которые так любит Соня. На наши телефоны одновременно пришли оповещения, но мы не обратили на них внимания, потому что старались меньше думскроллить, когда проводили время вдвоем. Мы продолжали ужинать и следить за расследованием полиции Копенгагена, пока Соне не позвонила мама. Соня закатила глаза – она всегда нервничала, когда мама ей звонила, и часто игнорировала ее звонки, но тут решила взять трубку.

– Мам, что случилось? – спросила Соня и вышла из кухни. – Что? Погоди…

Пока Соня разговаривала по телефону, я тоже зашел в интернет, и первым на глаза мне попался чат экоактивистов. В чате несколько человек репостили новости про масштабную серию наводнений где-то в Краснодарском крае и в других странах. Я ничего не мог понять и зашел в новостные каналы, в которых привык читать новости сам. Вверху экрана все продолжали мелькать сообщения из этого чата. Кто-то писал, что наступил конец света, кто-то злорадствовал, мол, мы все говорили им, а они. Но в основном это были панические тексты о том, что теперь будет, кого еще это коснется.

Дверь в кухню резко распахнулась, я вздрогнул.

– Мама говорит, какие-то наводнения по всему миру. Что за хрень? Ты читал про это?

– Да, все каналы об этом пишут.

– Может, Луна? Что-то с Луной? Она же управляет приливами, так?

– Я без понятия, про это ничего нет, пока просто хаотичная информация все о новых и новых городах, в которые приходит вода.

Соня подошла к окну, отодвинула штору и оглядела улицу.

– Не знаю, у нас все нормально. Господи, мне надо прогуляться.

– Думаешь, это хорошая идея – выходить из дома? Может быть, останемся и помониторим новости?

– Да, наверное, ты прав. Но я хочу сходить в магазин. Куплю воды и крупы. И еще чего-нибудь. Не знаю. Что покупают в чрезвычайных ситуациях?

– То, что не портится. Погоди, ты думаешь, это необходимо? Я тогда пойду с тобой.

– Нет, ладно. Я, наверное, зря паникую. Мне просто надо собраться с мыслями, я выйду одна, проветрюсь, почитаю новости нормально и куплю нам что-нибудь, хорошо? Ты пока включи телик и посмотри официальные каналы. Не уверена, что сейчас можно доверять потоку информации из интернета.

Так и оказалось. Ряд новостей про наводнения в городах были фейковыми. Например, Нью-Йорк в те дни не затопило, как и Лондон, про которые тогда писали. Это люди поддались панике и стали пересылать друг другу фейковые посты, из-за чего в некоторых городах на улицу вышли мародеры и стали крушить магазины и общепит. У нас в Мурманске все было относительно спокойно. На следующий день Соня пошла на работу. Она попросила меня остаться у нее и дождаться, пока она не вернется из университета. Такое было впервые. Обычно я выходил вместе с ней и возвращался к себе.

Я остался у Сони и весь день читал новости. Наконец-то появилось что-то осмысленное, и большинство из этих осмысленных новостей мне отправляла сестра. Все они цитировали нескольких ученых-климатологов, имена которых до этого дня вряд ли кому-то были известны. Все они заявляли, что этим летом скорость разрушения Антарктического и Гренландского ледового щита резко выросла и растаяла превышающая допустимые нормы масса льда, из-за чего уровень Мирового океана резко поднялся, что и вызвало череду потопов по всему миру. Далее журналисты приводили список наводнений, произошедших этим летом, на которые почти ни одно глобальное СМИ не обратило внимание и не связало все это воедино, потому что они происходили в разных частях света, зачастую в маленьких поселениях Азии, которые никого не интересовали.

Параллельно продолжали появляться новости о новых наводнениях и об эвакуации людей. Мы с Соней не спали до четырех утра, продолжая смотреть страшные повторяющиеся кадры по телевизору, а параллельно обновляя новостные каналы в телефонах.

Так постепенно я перебрался к Соне, и, вероятно, тогда мы стали более беспечными. Соня говорила, что принимает противозачаточные, но, видимо, стала забывать про них, потому что режим у нас сбился. И когда интенсивность наводнений снизилась, а новостная повестка разбавилась другими темами, Соню стало тошнить. Сначала мы думали, что это стресс, и про беременность Соня поняла, только когда обратила внимание и на другие ее признаки.

– Этого еще не хватало, – сказала она.

Помню, я тогда подумал: предки меня убьют. И самому стало смешно от этой мысли и страшно от того, насколько я был не готов к собственным детям.

– Что мы будем делать? – спросил я.

– Я не хочу рожать ребенка, когда в мире такое происходит.

Я был благодарен ей за то, что она не сказала, что не хочет рожать ребенка от меня.

Соне требовалось время все обдумать, и она уехала к маме в Ловозеро на несколько дней. Я остался у нее, а по вечерам продолжал работать в баре и параллельно просматривал другие, более серьезные, более денежные вакансии.

Пока Соня была в Ловозере, СМИ опубликовали карту прогноза затоплений, которую составили ученые. Оказывается, такая карта уже была, но ее прошлый вариант теперь уже был не актуален, и все данные обновили. Судя по карте, Мурманск и весь Кольский полуостров должны были уйти под воду в ближайшие два-три года.

Благодаря этой карте правительства по всему миру начали разрабатывать политику отступления. Но закон о переселении семьей с детьми тогда еще не приняли.

Соня вернулась из Ловозера и сказала, что хочет оставить ребенка.

Я не знал, что произошло там или что ей сказала мама, но Соня вернулась ко мне именно с таким решением. А я не стал ее расспрашивать, потому что получил то, чего хотел, – я привязал к себе Соню, это был мой шанс зажить нормальной жизнью с ней.

– Мне кажется, я тебя люблю, – прошептал я, обнимая ее. – Я счастлив. Спасибо тебе.

Соня ничего не ответила. Она отстранилась и посмотрела на меня странным взглядом, будто я сказал что-то ужасное.

Мы с Соней ехали на велосипедах в ту же сторону, в которую всего месяца три назад мы ехали с Аней. В прошлый раз было холодно и тоскливо, мы направлялись хоронить птицу, а теперь сквозь дымку пробивались тонкие лучи бледного солнца, и мы хотели посмотреть на родившихся птенцов чомги. Соня ехала аккуратно, она не любила велосипеды. Я следовал за ней, чтобы наблюдать, как она управляется.

В тот день у волонтеров был выходной, и на нашем месте никого не было. Мы с Соней бросили велики и подкрались к берегу болота, я следил, чтобы она не угодила в трясину в своих кедах, и просил ее ступать после меня. Когда мы подобрались максимально близко, я поставил ее перед собой. К тому времени я уже обзавелся собственным маленьким биноклем. Я настроил его, чтобы плавучее гнездо чомги стало четким, и протянул бинокль Соне.

– Посмотри на гнездо. Сейчас там три яйца, а было четыре. Значит, один птенец уже вылупился. У чомги это происходит не разом, птенцы вылупляются по очереди, через день или два. Видишь гнездо?

– Да. На чем оно держится?

– Оно дрейфует. Просто течения здесь нет, и кажется, что оно прикреплено к чему-то.

Я осматривал сверкающую гладь воды.

– Дай мне, пожалуйста, бинокль, я настрою тебе на саму чомгу с птенцом. Мне кажется, я их вижу.

Соня передала бинокль. Я подкрутил колесико, меняя резкость на пятне, которое, как я предполагал, должно было превратиться в чомгу с ее птенцом. Так и было. Крошечный птенец, белый в черную полоску, передвигался по болоту у матери на белой спине между черным оперением крыльев.

– Смотри, – сказал я и указал Соне на точку.

Она выхватила у меня бинокль и навела его на чомгу.

– Вау! Ну надо же!

– Это чудо какое-то, правда?

– Да, чудо. Какая же красота здесь, Лев. Это все сделали вы?

– Ну, мы только ростки посадили. Вообще, все сделала природа, просто человек вернул ей это. Много таких угодий было уничтожено, потому что надо же где-то пасти скот. Ты знала, что животноводство – одна из главных причин изменений климата?

– Не знала. – Соня повернулась ко мне. – Прохладно. Но уходить не хочется.

Я раздвинул полы куртки, чтобы она могла согреться, прижавшись к моему телу. Соня неуверенно посмотрела на меня, но все же сделала шаг навстречу. Я накрыл ее курткой, сцепив руки у нее за спиной. Я чувствовал, как бинокль, который она держала, уперся мне в грудь.

– В новостях сказали, что первые сильные шторма в Архангельске ожидаются уже в этом году. Может быть, даже этим летом.

– Все будет хорошо. Мы их переживем.

Соня отстранилась и посмотрела на меня.

– Лев. Что ты будешь делать с ребенком и с Анной? Ведь если ты отец… Получается, ты можешь уехать?

Я молчал. Соня хмурилась, глядя мне в глаза. Я перевел взгляд в сторону озера.

Уехать? С Анной и ребенком? Честно говоря, об этом я даже не задумывался.

Анна

С тех пор как потеплело, я стала часто выходить на берег, спускаться на центральный пляж к самому песку, туда, где стоит арт-объект – белые буквы на черных зарытых в песок ножках: счастье не за морями.

Однажды позади надписи после дождя образовалась длинная лужа. В ней отражалось серое небо почти под цвет фанеры, из которой были сделаны эти буквы. Лужа разлилась прямо за словом «счастье», и с того места, где я сидела, оно казалось зачеркнутым. Тогда я была слишком тревожна, чтобы не увидеть в этом определенный знак.

Песок был холодный и мокрый от вчерашнего дождя, я зарыла в него ступни, по коже пробежали мурашки. Это то, что меня теперь спасало, я будто бросала якорь. Я медленно и глубоко дышала и знала, что по крайней мере сейчас меня никуда не унесет. Я по-прежнему была в ужасе от реки и от туманного занавеса над ней. Особенно страшно было, когда в город приходили суда. Никаких точек на горизонте больше не было видно. Просто вдруг появлялась тень судна, его темный призрачный силуэт, совсем близко к берегу, и непонятно, откуда он взялся, и не летучий голландец ли это в самом деле. А может быть, какое-то оптическое явление, фата-моргана.

Мы были на краю света, поэтому суда и появлялись здесь из ниоткуда.

Река специально сводила нас с ума, играла с нашим разумом и психикой. Я приходила сюда, на центральный пляж, чтобы убедиться, что со мной все нормально. Я хотела смотреть своему страху в лицо, потому что скоро я должна была стать матерью, а значит, я должна была стать бесстрашной.

Река по-прежнему была недружелюбна. Она затаилась, как дикий зверь, и готовилась к прыжку. Ее волны облизывали берег в предвкушении, когда смогут наброситься на нас.

Я это знала, потому что подслушала слова диктора у Сони в комнате. В них говорилось, что первые наводнения придут в Архангельск уже в этом году. Сама я по-прежнему игнорировала новости. В спальне и на кухне не было телевизора, а в интернете читать их я боялась, потому что не знала, как не нарваться на фейки и теории заговора.

Но в соцсети я заходила часто. Смотрела по геолокации, какие фотографии выкладывали те, кто жил в Москве. У них все еще работали рестораны и бары, у них все еще давали представления в театрах, устраивали концерты, на улицах было людно и даже солнечно. Соцсети стали машиной времени. Я не верила этим фотографиям и перепроверяла, когда они были выложены. Два часа назад, вчера вечером. Приходилось верить. Эти фотографии утешали меня, напоминали мне о том, ради чего я сделала то, что сделала. Я пыталась облегчить муки совести. Благодаря мне нас с Петей ждала безмятежная жизнь в безопасном месте. Я сидела на песке и оценивала свой поступок по моральной шкале, которую выдумала сама.

Наверное, надо было попытаться снова нормально общаться со Львом, мне стоило бы все обсудить с ним, а не делать вид, что ничего не было. Но я не могла себя заставить. Каждый раз, собираясь поговорить с ним, вместо этого я уходила сюда, на центральный пляж.

Сейчас я вся сконцентрировалась на одной точке. У меня и прежде такое бывало, но раньше эта точка находилась на горизонте – ею было судно, которое должно либо забрать у меня Петю, либо вернуть мне его назад.

Теперь эта точка была внутри меня.

Живот пока был заметен только мне, потому что я прекрасно знала собственное тело, а может, просто видела то, что хотела видеть. В любом случае даже этот маленький животик казался мне чем-то обособленным от меня самой. Есть такое заболевание – расстройство схемы тела. Когда человек искаженно воспринимает собственные размеры, массу или форму. Например, ему кажется, что его конечности раздваиваются, ноги начинаются прямо от шеи, голова тяжелеет или сдвигается, а нос становится слишком мягким, будто сделанным из ваты. Иногда мужчины с таким заболеванием могут побрить только одну половину лица, потому что не чувствуют другой.

Те же ощущения у меня были в отношении моего живота. Мне казалось, что кожа на нем стала сухая и натянутая, вот-вот потрескается, а если его потрогать, он был холодным, будто в нем и не было никакой жизни. Я не хотела к нему прикасаться.

Теперь я часто лежала в ванне. Я погружалась в воду и приподнимала свой зад так, чтобы из-под воды вылезал живот. Он был как остров. Одинокий остров, открытый всем ветрам. Я лежала в теплой воде, пока мой живот замерзал снаружи.

Я занималась только наблюдениями за собственным животом, не за самочувствием, не за развитием плода, именно за животом. Хотя мне надо было уже наконец обследоваться у гинеколога и встать в очередь на приоритетное переселение, ведь именно это и было моей целью. Но я ничего из этого не делала.

С тех пор как я забеременела, я стала вспоминать своих родителей. В интернете я пыталась найти истории детей, которых собственные родители будто не принимали в семью, потому что они слишком сильно любили друг друга. Но я ничего не находила. Психологи утверждали, что дети любящих друг друга родителей воспринимают эту любовь как направленную на них самих, они и есть эта любовь, поэтому такие дети самые счастливые и психологически здоровые.

Я пыталась понять, что со мной не так, почему я не хочу ребенка, почему я так боюсь материнства. Я думала про свою мать и вспоминала, как отчаянно я хотела, чтобы она любила меня.

Дача друзей родителей – мы часто там бывали. Днем, как я и рассказывала Льву, я лежала и читала, но вечера проводила со всеми на кухне. Однажды на день рождения хозяина дома приехали их знакомые. Несколько семей – мужчины и женщины с детьми. Родители отправляли меня гулять, но я хотела сидеть со взрослыми. Мне тогда было тринадцать.

В тот вечер мама разрешила мне накрасить губы и надеть ее серьги – круглые шарики цвета звездного неба. Теперь я знаю, что этот камень называется авантюрином.

Я села между мамой и папой и всеми силами старалась привлечь их внимание. Я ела то же, что и они: сыр, нарезанный кубиками, фаршированные яйца, тарталетки с красной икрой, картофельную запеканку с курицей, торт с вишней, которую терпеть не могла, и даже пила кофе со всеми.

– Может быть, тебе добавить сливок, милая? И сиропчика шоколадного сверху? – спросила меня мама, но я отказалась.

А еще один из мужчин налил мне вина. Я залпом опустошила те три глоточка красного, которыми меня так щедро одарили. Мне показалось, что я опьянела, и я стала вести себя как мама. Я наблюдала и повторяла все за ней: выгибала поясницу, громко смеялась с ней хором, била папу по руке, когда он шутил.

После ужина взрослые собирались играть в монополию. Мама была пьяна, но не настолько, чтобы не заметить, что я веду себя странно. Я ее раздражала.

– Иди поиграй на улице вместе с другими детьми, – сказала она.

– Нет, мамочка, прошу тебя! Я хочу остаться играть с вами в монополию! – заныла я, взяла папу под руку и прижалась к нему.

– Ты понятия не имеешь, как играть. Взрослые хотят расслабиться, твое присутствие здесь ни к чему, – строго сказала она и стала отрывать меня от отца.

– Нет! – чуть ли не выкрикнула я, и мама больно сжала мое запястье. Я ахнула.

– Вон из-за стола, – злобно прошептала она мне на ухо.

Я вытаращилась на маму. Кожа на ее лице покраснела, несмотря на густой слой тонального крема, который скатывался на подбородке. Ее нос тоже покраснел и блестел от кожного сала. В складке на веке собрались розовые тени, а тушь осыпалась. Я всегда завидовала ей и ее красоте, но не в ту минуту. Мама постарела, а я наконец-то смогла разглядеть ее недостатки. Я молча вынула из ушей ее серьги с авантюрином, положила их рядом с маминой тарелкой и вышла из-за стола. Хоть я и сделала то, что мне сказала мама, я чувствовала, что победила. Единственное, что меня расстраивало: папа не вступился за меня, не одернул маму, не позвал меня остаться, он просто промолчал.

Я отправилась на улицу искать ребят. Обошла дом, прошла мимо бани, цветочных клумб и теплиц. Между грядками с клубникой и кустами с малиной они сидели в кругу. Услышав, как мои сандалии шуршат по траве, они обернулись.

– Что, надоело с бухими взрослыми торчать? – спросила дочка хозяев дома. Ее звали Лика.

– Да пошли они, – сказала я.

Ребята засмеялись и расцепили свой круг, чтобы я могла к ним присоединиться. Я села между Ликой и чьим-то сыном.

– Илья, – представился он.

– Аня. Очень приятно, – кивнула я.

Они играли в бутылочку.

– Мы уже все перецеловались, – гордо заявила Лика. – Так что крути ты.

Я крутанула пустую полуторалитровую бутылку из-под кока-колы. Но она почти на сдвинулась с места из-за неровной земли и травы, указав на Илью, который сидел слева от меня.

– Как же вы играете в бутылочку, если она совсем не крутится?

– Забей. Ты целуешь Илью, – усмехнулась Лика и пихнула меня в бок так сильно, что я пошатнулась и завалилась прямо на него.

От Ильи пахло забористым гелем для душа или дезодорантом, с которым он переборщил. Но хотя бы не потом, решила я, и развернулась к нему.

Я чувствовала себя старше и опытнее их всех, несмотря на то что, по словам Лики, они все уже перецеловались, а я не целовалась еще ни разу в жизни. Я видела это в кино, видела, как целуются мама с папой, и была уверена, что я тоже умею это делать. К тому же те три глотка вина, что я выпила за ужином, добавили мне храбрости и самоуверенности.

Я придвинулась к Илье и потянулась к нему, закрыв глаза. Коснулась губами его губ и почувствовала усики, которые уже можно было бы и сбрить, но, видимо, его родители не разрешали это сделать, а может быть, он сам не догадывался. Я разомкнула губы, и Илья залез языком мне в рот. На вкус его язык был приторным, Илья жевал арбузную жвачку и передал ее мне во время поцелуя. Я спрятала ее за зубами, чтобы он ее у меня не отнял обратно. Не знаю, сколько мы целовались, мне казалось, бесконечно долго. В это время я представляла маму с папой, как они играли в монополию, как мама краснела еще больше и клала голову отцу на плечо, как он обнимал ее одной рукой, а второй крутил свой бокал за ножку.

Я первая прервала наш поцелуй, потому что испугалась, что иначе это сделает Илья. Я бы не пережила, если бы ребята подумали, что кому-то может не нравиться мой поцелуй.

– Ну вы даете, – засмеялась Лика. – Мы вообще-то прикололись над тобой, Аня! Ни в какую бутылочку мы не играли. Я хотела поймать тебя на слабо. Ну ты и дура.

Лика продолжала насмехаться надо мной, но я видела, что всем понравился наш с Ильей поцелуй. Никто не смеялся вместе с Ликой, все смотрели на меня.

– Мне не слабо, как видишь, – сказала я, уже второй раз за вечер наблюдая, как кто-то мне проигрывает.

Я встала и направилась к дому. За моей спиной никто не издал ни звука. А может быть, я просто не слышала, потому что на самом деле мне было жутко стыдно, щеки горели, как у моей матери, уши заложило, слезы обиды заволокли глаза, но я хвалила себя за то, что ушла вовремя.

На кухне стоял гогот, как всегда у взрослых во время игр в настолки.

Я ушла в комнату, которая была выделена лично для меня, и легла в постель, не включая свет и прислушиваясь к голосам на кухне. Моя мать орала, что ее специально разоряют, что у нее уже не осталось денег, что ей придется пойти на панель, но ее постоянно перебивали.

Когда гости стали вызывать такси и постепенно расходиться, я вышла на кухню. Моя мама лежала на диване, закинув руку на лоб, пока мама Лики мыла посуду. Мама храпела, перебивая шум телевизора. Я подошла к дивану и попыталась разбудить ее. Мне хотелось, чтобы она заметила, что я изменилась, что я целовалась с мальчиком и поэтому стала взрослее, чем два часа назад, когда она выгоняла меня из-за стола. Но мама нахмурилась, отмахнулась от меня как от комара, который ночью вьется у самого уха. Тогда я достала изо рта жвачку, которую передал мне Илья, и вложила ее маме в раскрытую ладонь.

Это один из самых худших моментов из наших с родителями отношений. Но с тех пор почти все, что я делала, я делала потому, что мстила маме с папой за то, что они были счастливы вдвоем, без меня. Гулянки во дворе, дружба с распущенной Кариной, вписки на съемных квартирах, парни с этих вписок, Женя и Саша – все они были продолжением того вечера, когда мама вынудила меня идти к ребятам, которые хотели надо мной посмеяться. Каждый раз возвращаясь домой после ночи с друзьями, после первого секса с Женей, после каждой встречи с Сашей, я надеялась, что мама с папой заметят, что во мне что-то поменялось, что-то потрескалось. Я хотела, чтобы родители поняли, что у меня есть таинственная вторая жизнь, и она дает мне опыт, которого у них никогда не было. При этом я хотела быть рядом с ними, не отдаляться слишком сильно, потому что боялась, что они будут рады меня отпустить.

Я так говорю, будто мои родители были ужасными, будто я росла сама по себе, но это было совсем не так. И именно поэтому я не могу найти точное определение нашим отношениям. Они обо мне заботились, любили меня, беспокоились за меня. Отпускали на ночевки далеко не всегда, когда я просилась, а только после самых крепких аргументов. Часто мы с мамой и папой ходили завтракать вместе в кафе по воскресеньям, а потом по магазинам или в кино. Каждое лето помимо дачи друзей родители возили меня на море.

Но было и другое. Я часто слышала и один раз даже видела, как мои мама с папой занимаются любовью. Каждый год зимой, в разгар моей учебы, они уезжали куда-то вдвоем, оставляя меня с бабушкой. Они никогда не спрашивали моего мнения, решали все сами, а потом ставили меня перед фактом. А когда я уже училась в университете, они решили продать нашу большую квартиру и переехать в квартиру поменьше, ведь я, по их словам, уже взрослая и должна жить одна. Сначала они позволяли мне наблюдать за своей жизнью, а затем стали вытеснять меня даже с ее периферии.

Это продолжалось до тех пор, пока я не встретила Петю. Тогда я наконец смогла сепарироваться от мамы и папы, который на тот момент уже умер, перестала пытаться стать частью их семьи и начала строить собственную вместе со своим мужчиной. Хотя, скорее всего, это понимание пришло ко мне уже после смерти мамы.

Но в любом случае теперь мне казалось, что я на самом деле не сепарировалась. Мне нужна была моя мама, чтобы самой стать матерью. Во мне не было материнской любви и материнского инстинкта, потому что моя мама их мне не передала.

Когда я полюбила Петю, я решила, что мы с ним похожи на моих родителей. Я решила, что не смогу полюбить своего ребенка так же сильно, как мужа, пусть и совсем другой любовью. Я просто не знала, как распределить свою любовь, как стать хорошей матерью и одновременно оставаться хорошей женой.

Я завидовала Льву и Софии в том, что они живут в Архангельске всего несколько месяцев, а уже нашли для себя то, что заполняет их дни. По вечерам Лев так и работает в баре, а с утра едет на какие-то посадки, насколько я знаю, они стараются спасти наш город от затоплений или хотя бы сократить вероятный ущерб. София помогает во временном пункте размещения беженцев, а по вечерам возится у себя в спальне, делает ремонт, и я совсем не понимаю, зачем, хоть я и разрешила.

Детский сад закрыли, ходить мне теперь некуда, делать тоже нечего.

Мне хотелось попросить Льва взять меня на посадки. Мне хотелось присоединиться к Софии и ее ремонту или пойти вместе с ней к беженцам, но я не могла. Я их всех отвергла и разрушила их брак, хоть Лев и говорил, что проблемы у них начались еще до переезда сюда.

Наверное, именно от безделья ко мне в голову стали лезть все эти мысли про живот и материнство. Мне надо было просто чем-то заняться. А еще мне было стыдно, что снова я думала только о себе, пока Лев спасал город, а София помогала людям.

Я пыталась перебороть себя, свою гордость и свой страх быть отвергнутой в ответ уже ими.

А пока я решила чаще готовить для них. Это был язык любви моей матери, который она мне передала. Но это было трудно, потому что в магазине выбор продуктов стал совсем никакой. Я не нашла ни сыра, ни молока. Заканчивались рис, кукуруза, пшеничные крупы и овощи. Южные регионы страны затопило, и теперь сельское хозяйство пытались переместить на север.

В интернете я поискала простые рецепты блюд из того, что удалось купить в магазине. Теперь из ячменя я готовила что-то вроде плова с грибами, из соевых бобов делала котлеты, а из гречки – оладьи, которые Лев и София ели с утра. Иногда на завтрак я делала им овсяную кашу на воде, а иногда на растительном молоке, которое еще продавалось.

Мы не так много разговаривали друг с другом, но иногда София и Лев делились своими новостями. Я была очень рада, что снова собирала нас втроем за завтраком и за ужином и боялась снова их от себя отпугнуть, поэтому ничего не говорила, только слушала, изредка задавала вопросы.

Однажды, когда Лев вернулся после своих посадок, чтобы пообедать, и я как раз разогревала ему плов, он сказал, что надо вырыть дренажную канаву в нашем палисаднике и купить дренажный насос, чтобы в момент затопления часть воды уходила через трубу в канаве, а остатки можно было выкачать. Это поможет нам спасти квартиру.

Он сказал, что перед сменой в баре купит лопату, а на следующий день начнет рыть канаву.

– Возьми еще одну. Я хочу помочь копать.

– Но ты же беременна.

Впервые моя беременность была кем-то признана, обозначена как факт, как что-то заметное и очевидное. Я не думала, что об этом можно вот так просто сказать, да еще и Льву.

– Да, но я, наверное, справлюсь. Не буду копать глубоко и набирать много земли.

– Хорошо, – кивнул он. – Ты думала, я не знаю?

– Нет. Просто не ожидала, что ты произнесешь это вслух. Мне кажется, я сама это пока отрицаю.

– Не стоит. Это же ребенок Петра, ведь так?

Я вспомнила тот день, как я сходила с ума, будто была подростком, вспомнила прикосновения Льва. Мурашки пробежали по коже, будто он и сейчас трогал меня, и мне кажется, я всю жизнь буду чувствовать на своем теле его взгляд и его руки.

– Не переживай, – снова заговорил он. – Я просто хочу вырыть канаву.

– Хорошо, но я буду помогать, – стояла я на своем.

– Угораздило же нас попасть к паре, которая живет у самой реки, да еще и на первом этаже. Это я шучу, конечно. Нам очень повезло, – сказала София как-то за ужином, глядя в окно на канаву, которую начал рыть Лев. Я пока так и не присоединилась к нему.

– Угораздило же нас с Петей купить здесь квартиру.

– Вам хотя бы дали кредитные каникулы?

– Конечно. Но у меня странные отношения с этой квартирой. Долгое время я жила с мамой и папой, потом в съемном жилье Пети. Эта квартира стала первой, которую я могу назвать своим собственным домом. Я сама ее обустраивала, но мне кажется, у меня так и не получилось. Та комната, где вы сейчас спите – я не смогла вдохнуть в нее жизнь, создать уют. Она просто была здесь. Как будто вас и ждала. А теперь и вся квартира мне кажется чужой. – Я замолчала, потому что поняла, что говорю не то. – Простите. Это не из-за вас.

Хотя на самом деле, конечно, это было из-за них. В комнате, где они поселились, я не была уже много недель. В спальне я теперь постоянно чувствовала стыд из-за того, что там побывал Лев, а кухня и ванна стали общей территорией, где я тоже теперь не могла расслабиться. Еще и эта яма под окном. Квартира так же, как и мое тело, потеряла свою целостность и больше не казалась мне моим домом.

– Не переживайте, Анна. Я понимаю, что это все из-за нас. Мы занимаем слишком много места. Еще и Лев спит на кухне. Если честно, я пыталась уйти. Думала о том, чтобы жить с остальными беженцами, которым не повезло, которые живут в ПВР. Но я не смогла. Я прихожу туда каждый день, но оставаться там на ночь не могу. Я так счастлива, что у меня есть возможность прийти сюда, в место, где никто не умирает, не болеет. Здесь я могу побыть наедине с собой и съесть теплый ужин. Спасибо вам, Анна. Я вообще-то ценю все, что вы делаете для нас. Я не привыкла выражать свои эмоции так, как вы. Но я благодарна.

– София, все в порядке, не надо. Ничего я для вас не делаю, не говорите так, – выдавила я из себя. – Знаете. Я хочу пройтись.

Я оставила свой ужин недоеденным и буквально выбежала через балкон на улицу, чуть не споткнувшись о брошенную лопату и не свалившись в яму. Я шла на центральный пляж.

Мне было стыдно перед Софией, потому что я была беременна от ее мужа, мне было стыдно перед Львом, потому что я использовала его, чтобы забеременеть и уехать с Петей, оставив их самих здесь. Это София должна была забеременеть от Льва, но у них не было будущего. Единственное, что у них было, – временное пристанище в виде нашей квартиры, которая была слишком уязвима, чтобы их уберечь. Я потеряла с ней связь, а Лев и София хотели эту связь обрести. Я была готова покинуть свой дом в любой момент, а Лев пытался спасти его от затопления, София делала ремонт, чтобы почувствовать себя лучше.

Я села на песок, сняла домашние тапочки, в которых выбежала из дома, и зарыла ноги. Холод, коснувшийся стоп, остудил и голову. Река волновалась, туман рассеялся и открыл взору мост. Мне казалось, что я до сих пор не осознавала, что затопления реальны и могут нас коснуться. Это всегда было где-то там, на юге страны, на котором я бывала только в детстве, да и помню я все эти поездки очень плохо. Возможно, слишком долго я отгораживалась от мира, надо бы наконец перестать витать в облаках, начать смотреть новости и установить на телефон то приложение, которое оповещает о риске затоплений. Надо сходить к врачу и помочь Льву и Софии обезопасить квартиру от воды.

Я посидела еще немного на пляже и пошла обратно.

– Оптимальная глубина до семидесяти сантиметров, а ширина должна быть пятьдесят. Рыть надо в шести шагах от дома. Это все я уже рассчитал. Теперь по длине. Думаю, надо продолжать копать вдоль балкона и дальше пройтись вдоль кустов, чтобы вывести трубу к ливневой канализации на дороге.

– А мы ничего не повредим? Думаешь, здесь можно рыть?

– Я же инженер по образованию, помнишь?

– Нет у тебя никакого образования, помнишь?

София и Лев продолжали препираться, но лопатами все же работали. Я тоже им помогала, но старалась не сильно напрягаться.

Помимо того, что мы собирались вырыть дренажную канаву, мы еще планировали забаррикадировать палисадник мешками с песком, которые хорошо поглощают воду. Оказывается, их уже давно используют для защиты от затоплений. А для балконных дверей мы купили специальный уплотнитель, чтобы сделать их герметичными.

Все эти приготовления не снижали уровень паники. Казалось, мы, наоборот, приближаем затопление.

Мы проработали так все выходные. Я прерывалась раньше, чтобы приготовить обед и ужин. Ели мы в палисаднике, глядя на результат наших трудов – сколько уже выкопано, а сколько еще оставалось.

Как-то вечером в воскресенье я как обычно ушла в дом одна, чтобы приготовить ужин. Мне удалось достать баночку тертых томатов, и я хотела сделать с ними пасту, потому что считала, что мы заслужили побаловать себя. Поставив вариться макароны, я зашла в спальню посмотреть оповещения в телефоне. Я только открыла сообщение от Пети, как на пороге возник Лев.

– Аня, прости. Но я все-таки должен спросить. Как думаешь, что это было между нами?

Я не ожидала этого вопроса именно сейчас, думала, мы молча пришли к соглашению больше не поднимать эту тему.

– Лев, прости, но я не в состоянии это обсуждать.

– Я много думал об этом. Дело в том, что у меня была одна девушка, вернее, она не была моей девушкой. Я рассказывал тебе о ней. И мне кажется, я видел ее в тебе. Вы с ней похожи.

– Не нужно, прошу тебя.

– Нет, нужно. Давай обсудим это хоть раз.

Лев был весь в грязи, по его шее стекали капельки пота, и я вспомнила нашу близость. Мы были вместе всего один день, и я не могла оценить, насколько глубокий след он оставил в нас обоих.

– Если ты видел во мне кого-то другого – это ничего. Значит, ты и не был в меня влюблен, – сказала я.

– Тебе от этого легче? Ты хочешь забыть про все и поэтому не разрешила мне тогда смотреть на тебя?

– Ох, Лев… Да, я хочу забыть про все.

– Но ты беременна от меня.

– Лев, замолчи! Прошу тебя!

Он подошел ко мне совсем близко. От него пахло землей, как тогда, когда он впервые коснулся моей руки во время похорон птицы. Лев прижал ладонь к моей щеке. Его кожа огрубела от работы лопатой.

– Зачем ты снова это начинаешь?

– Иначе с тобой будет так же, как с Верой. Мне надо понять, что между нами. И если ты так хочешь, то мы поставим точку, но только когда все обсудим. Чувствуешь ли ты что-то ко мне? Ты хотела только ребенка или чего-то еще? Это повторилось бы, если бы не Моби Дик?

Лев придвинулся к моему лицу, и мы соприкоснулись лбами. Я чувствовала его дыхание на своих губах. Я уже начала говорить, но услышала, что к нам идет София, и оттолкнула Льва от себя.

София встала на пороге, глядя на нас.

– Слушайте, там что-то странное на реке, – сказала она. – Я хотела вас позвать посмотреть.

Лев тронул мое плечо и вышел из спальни за женой. Я осталась одна. На телефон пришло несколько оповещений сразу. Петя писал, что они вернутся в течение месяца, если нигде не задержатся. Приложение с затоплениями прислало информацию о том, что в дельте Северной Двины произошел небольшой разлив. Уровень опасности невысокий.

Меня захлестнула паника, дыхание перехватило, я вернулась на кухню и выключила плиту, затем выскочила на улицу поискать Софию и Льва. Они куда-то подевались, в палисаднике их не было, я закрыла дверь на балкон, вышла из квартиры через подъезд и направилась к набережной. Я видела, что по реке что-то несет, какие-то темные пятнышки, но не могла понять, что это.

На набережной было людно, стоял гул от того, что народ пытался перекричать поднявшийся ветер. Я нашла Софию и Льва и встала рядом с ними у парапета. Все смотрели на эти пятнышки, которые несла к нам река со стороны моста.

– Что это такое? Вы видите?

– Нет, – сказал мне Лев на самое ухо.

Я тоже приблизилась к его уху, Лев наклонился мне навстречу.

– Петя возвращается. Будет дома в течение месяца.

Я смотрела на него с беспокойством, ждала, что он ответит, а он все молчал.

– Лев?

– Постараюсь не смущать тебя, – наконец прошептал он. Его губы касались моих волос.

Я кивнула. Все нормально. Теперь все будет нормально. Мой муж возвращается.

– Кажется, это гнезда, – крикнула София. – Плавучие гнезда!

Мы долго всматривались в воду, и когда эти пятнышки наконец поравнялись с нами, мы увидели, что это и правда были гнезда. Сотни птичьих гнезд.

– Видимо, это уносит гнездовье чомги и чайки. Они должны были тут гнездиться, перебрались повыше к нам, на север. Какой ужас. Это же сколько птенцов погибло?

Слезы покатились у меня из глаз. Природа беспощадна к своим детям, что же будет с нашими? Нет, это не природа, это мы все и разрушили своими руками.

Лев будто прочитал мои мысли.

– Мы все разрушили сами. Аня, мы все разрушили.

Я не могла понять, говорит он про нас или про человечество в целом, но и то и другое было чистой правдой.

Я стояла между Львом и Софией. Сначала я почувствовала, как София берет меня под руку и прижимается ко мне, затем я взяла под руку Льва.

Так мы и стояли втроем, глядя, как мимо нас река уносит плавучие гнезда в открытое море.