Шквал – резкое кратковременное усиление ветра.

Анна

Проснулась в постели одна. Рядом со мной пустая половина, от нее еще исходит тепло, но постепенно она остынет.

После отъезда Пети я всегда продолжаю спать на своей стороне кровати, и, меняя белье, я каждый раз надеваю на его подушку свежую наволочку.

Надо было вставать и идти на работу, но я не могла, хотела остаться здесь до возвращения мужа. Пожалуй, мне будет все равно, если меня уволят. В любом случае детей скоро вывезут, я и так останусь без работы. Не ради денег я туда устроилась в конце концов. Я просто хотела быть ближе к детям и к их матерям.

Но Ника одна не справится, поэтому я заставила себя подняться. Сначала спустила ноги с кровати, тело было тяжелое, опухшее от того, как горько я плакала всю ночь. К тому же вчера перед сном я съела кучу соленых крекеров и запила их вином прямо из бутылки. Теперь бутылка стояла на моем столике, а рядом лежала раскрытая книжка, которую я пыталась читать. Страницы сморщились от слез, потому что вчера я зачем-то положила ее себе на лицо и говорила: «Какая ты дура, Аня, какая ты дура», не понимая, обращаюсь я к Карениной или к себе.

На сорочку я накинула длинный кардиган и вышла из спальни.

Я заглянула на кухню – там был только Лев, он тут же поднялся из-за стола при виде меня, предложил кофе, предложил приготовить мне завтрак. На столе рядом с его чашкой лежал Моби Дик. Обычно мы с Петей не разрешаем коту залезать на стол и другие поверхности, кроме диванов и подоконников, но сегодня мне было все равно. Пусть все делают, что хотят.

– Где ваша жена? – спросила я.

– В спальне, – сказал он.

Я отправилась к ним в спальню, тихонько постучалась и заглянула. София лежала в постели, вертела в руках книгу. Это был Джонатан Франзен, которого взял почитать ее муж.

– София, у меня к вам просьба. Не замените меня сегодня в детском саду? Я вам заплачу само собой. Никто ничего не заметит, всем уже на все плевать, поэтому просто помогите моей коллеге Нике, если потребуется. Я сегодня не смогу работать. Плохо себя чувствую.

Она отложила книгу.

– Хорошо. Лев вам не помешает? Он слегка на вас помешался, и я думаю, что он доставляет вам неудобства.

– Нет, все в порядке. Я уже привыкла, что он целыми днями дома. Он для меня как кот. Я знаю, что он есть, но он мне не мешает.

София усмехнулась и сказала окей.

– Как соберетесь, зайдете ко мне? Я все объясню, куда идти и что делать. Чтобы успеть вовремя, у вас есть около часа до выхода.

Я вернулась в нашу с Петей спальню и снова легла. Горло першило, лоб горел, и в голове застыл гул судового гудка. Наверное, простыла во время того ливня. Я накрылась одеялом, потому что не хотела вспоминать тот ливень. Зачем я вчера пила? Не стоит мне пить совсем, я же хочу забеременеть. И я надеялась, что уже беременна, но в глубине души знала, что нет. Я не могу забеременеть от Пети, не могу. Нам не уехать отсюда до начала затопления, не получить приоритет на переселение.

Когда мама говорила, что мне надо родить от Пети как можно скорее, ведь тогда у меня была бы его маленькая копия, я думала о том, что сама была копией. Мама воспринимала меня как маленькую копию папы. Я была продолжением их брака, в буквальном смысле стала плодом их любви. Они баловали меня, любили по-своему, но никогда не ставили выше своих отношений. Иногда я чувствовала себя лишней. И поэтому сначала я не хотела ребенка, я хотела пожить с Петей вдвоем. Насладиться друг другом вдоволь, завести ребенка, только когда нас двоих нам будет недостаточно. Я не хотела, чтобы ребенок был лишним в наших отношениях, какой была я в своей семье.

Но мы по-прежнему хотели быть только вдвоем, когда начались первые наводнения.

Это была настоящая катастрофа. Конечно, политику управляемого отступления придумали не сразу. Сначала люди бежали сами, и чаще всего когда вода уже подступала к их домам. Им приходилось использовать плоты из подручных материалов – шин, дверей, бочек, досок. Кто-то залезал на крышу или на дерево, но такие были обречены, потому что рано или поздно они срывались в воду, получали травмы и переохлаждение. Часто люди травились водой, в которую попадала какая-нибудь химия с предприятий, случайно набрав ее в рот. А еще во время наводнений люди погибали от ударов током из-за порванных или провисших проводов.

Тем, кому все же удавалось самостоятельно перебраться в ближайшие незатопленные населенные пункты, было негде жить. У них не было денег и зачастую документов. Они селились прямо на улицах, где также умирали от переохлаждения, кишечных инфекций и даже малярии, потому что в места, куда приходили наводнения, приходили и полчища комаров – переносчиков разных болезней.

Это то, что показывали, пока я еще смотрела новости.

Первые беженцы вызвали эффект домино. Люди мигрировали вглубь страны, все дальше от затопляемых территорией, и тогда уже вмешалось правительство. Передвигаться самостоятельно стало запрещено. На выездах из населенных пунктов поставили блокпосты, хотя многим удавалось бежать через леса, но я уверена, что далеко не все выбрались из них.

Потом организовали это управляемое отступление, но с ним тоже была куча проблем. Оказалось, что, несмотря на большое количество беженцев, многие все же не хотели покидать свои дома. Они были не готовы расставаться с недвижимостью, с местом работы, со своими корнями, потому что их предки жили там столетиями. Помимо этого, возникал еще и этический вопрос: кого переселять первыми? Финансово и логистически организовать переселение целого поселка и тем более города затратно и сложно, поэтому какие-то приоритеты все же должны были появиться. Какие факторы должны быть при этом учтены? Возраст, профессия, наличие собственности. Из-за снижения рождаемости и высокой смертности было решено переселять первыми семьи с детьми. Их поставили в приоритет.

Так мы с Петей, а вместе с нами и множество других молодых пар в местах, подверженных риску климатических изменений, решили наконец завести ребенка.

Я помню наш первый разговор об этом. Мы сидели в темноте на кухне и обсуждали новую политику. Петя подошел к холодильнику, чтобы достать банку с солеными огурцами. Он стоял в свете холодильника, когда я сказала, что хочу забеременеть. Петя обернулся, но на его лицо падала тень, и я не могла понять его эмоции. Тогда я испугалась, что мы впервые в жизни друг друга не понимаем и по-разному смотрим на происходящее. Муж закрыл холодильник, и я по-прежнему не видела его лица, потому что глазам заново пришлось привыкать к темноте. Петя сел передо мной на пол и взял мои руки в свои. Он улыбался, и эта улыбка чертила морщинки у его глаз.

Он прошептал, что ему страшно, и я сказала, что мне тоже.

В ту же ночь мы впервые занимались любовью, чтобы завести ребенка. Мы будто крепче полюбили друг друга, будто разглядели друг в друге что-то новое и в это новое влюбились. Решение о ребенке подарило мне новую жизнь и новую надежду на то, что теперь мы с Петей всегда будем рядом, что он больше не пойдет в рейс, потому что нас переселят подальше от порта. Но спустя много месяцев попыток я все еще не могла зачать. Надежда начала таять, и теперь она стала настолько прозрачной, что сквозь нее я вижу наше будущее в городе, который страдает от наводнений, в который постепенно приходит вода, разрушения и болезни. И все же я стараюсь эту надежду сохранять, я провожу рукой перед собой и убеждаюсь, что здесь все еще что-то есть, пусть оно почти исчезло, но я еще могу почувствовать эту хрупкость и невесомость паутинки. Я бережно цепляюсь за ее нити, потому что это единственное, что у меня остается.

Отлежавшись примерно с неделю, я наконец встала с постели, чтобы продолжить жить свою жизнь. С утра я, как всегда, работала, а оставшуюся часть дня снова проводила со Львом. Мне нравилось гулять с ним под руку, мы обсуждали наших бывших любовников, но никогда наших супругов, обсуждали прошлую жизнь, но никогда настоящее. Во время наших прогулок нас преследовали чайки, они пронзительно кричали, будто предупреждая нас о чем-то, и только их крик не давал нам забыть о том, что происходит. Мы ни разу не уходили далеко от дома и от реки. Мне было тревожно из-за близости воды и агрессивных птиц, но еще страшнее для меня было заблудиться со Львом на улицах города, увлечься разговором, забыть о времени. Я все еще боялась оставаться с ним наедине, хоть и начинала ему доверять. Но важнее, конечно, было доверять себе.

По вечерам я читала или вязала в своей спальне. София часто уходила из дома, и я даже не знала, чем она занимается. Бар, где работал Лев, закрывался не так поздно, как это было раньше. Часов в десять он уже возвращался, и оставшиеся часы до сна мы с ним сидели на кухне. Мы играли в карты, и мне это напоминало летние вечера на даче у друзей моих родителей. Лев делал нам чай, мы зажигали свечи и раскидывали карты.

Каждый раз перед сном нам было неловко прощаться. Каждый раз мы разыгрывали нелепую сценку. Мы, будто подростки, не знали, как пожелать друг другу спокойной ночи. Мы стояли в темном коридоре и шептались, потому что находили все новые и новые слова, чтобы задержаться, еще и еще. В какой-то момент мы замолкали, и Лев подставлял мне руку, чтобы я дала ему «пять». Я прикладывала свою ладонь к его – у Льва была теплая влажная кожа и длинные пальцы. Он говорил мне «до завтра», я говорила ему «пока».

Со Львом мы впервые заговорили о ребенке в том подпольном баре.

Я сидела дома, и вдруг меня стала разъедать тоска. Я дочитала «Анну Каренину» и не знала, чем себя занять. Начинать новую книгу не хотелось, вязание в тот вечер не давалось. Сложный узор, да еще и нитки путались, спицы выскальзывали из рук. Я просто лежала в темноте в своей спальне. У меня было открыто окно, туман заползал в комнату, и очертания вещей размывались. Меня потянуло выйти в вечернюю прохладу и прогуляться. Город небольшой, особенно его центр, поэтому как бы я ни старалась идти куда глаза глядят, путь у меня будто был один – в подвал, где находился тот бар. Я пересекла площадь, окна в правительственном здании не горели, и завернула во двор, где раньше находилась одна из престижных школ в городе. Сейчас в ней разместили временный пункт для беженцев, которых не смогли расселить. В школе горел свет, во дворе громко разговаривали люди. Они наверняка не знали про бар, иначе точно туда бы наведались. Я шла на носках, старалась не стучать каблуками, чтобы они меня не услышали. Не знаю, почему я так относилась к тем беженцам, ведь они ничем не отличались от Льва с Софией. Но обычно в таких местах жили мужчины-одиночки и пожилые люди. Молодые пары, такие как Лев с Софией, старались расселять по квартирам, чтобы создать им комфортные условия на случай, если они еще заведут детей.

Я все еще кралась к бару, как вдруг с дерева сорвалась стайка птиц и устремилась ко мне. От неожиданности я вскрикнула, взмахнула руками, закрывая лицо, и, пролетая мимо, одна из птиц царапнула мне ладонь. Не знаю точно, задела она меня лапками или клювом, но из царапины пошла кровь, и я поспешила в бар, потому что, когда птицы смолкли, я поняла, что стихли и мужские голоса со стороны школы.

В бар я явилась растрепанной и взвинченной, с кровоточащей рукой. Бармен сразу узнал меня. Он явно удивился, не понял, что я здесь делаю одна, без Пети, но ничего мне не сказал. Только спросил, что я буду. Я заказала розовое вино и попросила салфетки, показав ему руку. Почти сразу как бармен скрылся на кухне, оттуда выскочил Лев с пачкой салфеток. Он усадил меня за столик в уединенном углу и взял мою руку в свою. Она была такая же теплая и влажная, как и обычно.

– Что с тобой случилось? – спросил он, разглядывая рану.

– Во дворе были птицы. Плюс там эта школа, где беженцы. Я немного запаниковала, что они увидят, как я иду одна, и пристанут ко мне. В общем, птицы случайно меня зацепили.

Лев приложил салфетку к моей руке.

– Тебе бы рану обработать. Почему ты пришла сюда?

У меня не было ответа. Я заметила, что руки у меня дрожали. Бармен принес вино.

– Спасибо, – сказала я, не глядя на него.

Половину бокала я выпила залпом, чтобы успокоиться.

– Лев, вы с Софией когда-нибудь… пытались завести ребенка?

Лев откинулся на спинку стула и убрал свои руки под стол.

– Когда все началось на юге, Соня как раз узнала, что беременна, – сказал он.

– Вы потеряли ребенка?

– Да.

– Мне очень жаль. Не представляю, как вы справились.

Он кивнул и делиться подробностями не стал.

– А вы с Петром? Вы пытаетесь завести ребенка?

– Да, конечно. – Я прятала от него глаза. – Но ничего не получается.

– Вы проверялись?

– Сначала мы об этом не думали, были уверены, что все хорошо. А теперь тесты на фертильность в городе не делают, только осмотры проводят. Оборудование, целые лаборатории отсюда уже вывезены. Я должна забеременеть, но не могу. Это сводит меня с ума. Это почти единственное, о чем я сейчас думаю. А вы с Соней больше не пытались?

– Нет. Она не хочет детей.

– Но ты, получается, можешь иметь детей.

– Получается, могу. Ты предлагаешь…

Лев замолчал, и я не стала просить его продолжить, потому что знала, что он имел в виду. И не для этого ли я сама завела разговор о детях? Не на это ли я надеялась? Я посмотрела на свою ладонь – салфетка напиталась кровью и прилипла к ране.

– Я буду рад помочь тебе, – тихо сказал он.

– Нет, не надо. Прости меня, если ты решил, что я прошу тебя об этом. Зря я начала.

– Мы с тобой все равно увидимся завтра и послезавтра. Нам никуда не деться друг от друга. Ты знаешь, что нравишься мне. Я вижу, что нравлюсь тебе, не отрицай, не мотай головой. Ты пришла сюда ко мне. Чего ты ждала? Что я решу, что это в знак дружбы? Не лги себе и мне. Ты сидишь тут и прячешь глаза от бармена. Ты пришла ко мне не как к другу, верно?

– Я пришла потому, что мне стало невыносимо быть одной в собственной спальне, и я понадеялась, что ты как друг поговоришь со мной. А ты опять за свое. Я же сказала, что между нами может быть только дружба. Я надеялась, что ты не против, потому что ты пожал мою руку, закрепил договор.

– К черту договор. Ты можешь забеременеть и уехать, неужели я так противен тебе, что ты не хочешь воспользоваться этой возможностью?

– Это какой-то нереальный разговор. Я будто сплю. Или пьяна от одного бокала. Я не хочу пользоваться тобой и не хочу быть ни с кем, кроме Пети. Я даже думать об этом не могу. У меня ощущение, что я предаю мужа.

– Решаться надо быстро. Пока прошло не так много времени с отъезда Петра.

– Это все не может происходить со мной.

– Анна. Аня. Посмотри на меня. Это может стать выходом.

– Я подумаю. Мне надо подумать.

Вернувшись в тот вечер домой, мы обнаружили, что Моби Дик снова пропал. Мы искали его во дворе, выходили на набережную и на дорогу, искали на пристани, под скамейками, дошли до соседнего жилого комплекса. Кота не было нигде. Дома Лев сделал нам чай. Мы молча сидели за столом, не зажигая света, чтобы через балконную дверь видеть палисадник: если Моби Дик появится, мы сразу же его заметим. Чай уже остыл, а мы так к нему и не притронулись, когда на кухню вошла София и спросила, что у нас тут за траур.

– Моби Дик пропал, – сказал ей Лев.

– Он у меня в спальне был секунду назад. Мы телик смотрим.

– Он у вас? – Я встала и прошла мимо Софии в ее же спальню, забыв о том, что это больше не одна из моих комнат. Кот лежал на расправленном диване и вылизывал свою лапу. Он вгрызался в нее и снова вылизывал.

Я сгребла его в охапку, но Моби Дик успел вцепиться когтями в пододеяльник и выдернуть несколько волокон из сатина. Не обращая внимания на его мяуканье и вопросительный взгляд Софии, я понесла кота к себе в комнату, чтобы побыть там вдвоем нашей маленькой семьей.

– Какие они, киты?

– Почему ты не спрашивала об этом у своего мужа?

Мы стояли у парапета на набережной и смотрели вниз, где в мутной воде колыхались нити водорослей. Чайки кружили над поверхностью, изредка устремляясь в воду, завидев добычу. Но у птиц, как и у рыбаков, сегодня был явно плохой день.

– Ты не хочешь говорить о том, о чем нам действительно надо поговорить.

– На самом деле я позвала тебя, чтобы мы поговорили об этом. Я только хотела начать с чего-то более безопасного. Не такого наэлектризованного.

Воздух и правда будто вибрировал, но это не из-за нас. Снова надвигался шторм, и чайки сходили с ума. Бросались в воду так, словно падали с неба, словно они были камнями, а не птицами.

– Раньше я любила дождь, – начала я. – Особенно летом в жару на даче. Мы часто отдыхали в доме друзей моих родителей. Обычно я лежала в гостевой комнате и читала какой-нибудь «Грозовой перевал» или «Миссис Дэллоуэй». У меня было толстое собрание сочинений Вирджинии Вулф, в котором уместилось целых четыре ее романа, причем купила я эту книгу всего за полсотни. В общем, на улицу меня было не выгнать, я не любила жару, боялась насекомых, и уже тем более меня не привлекало ползать по заброшкам вместе с другими ребятами. Помню один наполовину разрушенный дом. Все называли его «квадратом» и говорили что-то вроде: «Мы пошли на квадрат». Это означало ползать по развалинам. Однажды с него свалилась какая-то девочка и сломала себе руку. Больше родители никого туда не пускали, и в глубине души я была рада, что эта история с «квадратом» завершилась, пусть и не совсем благополучно. Родители на меня не давили, но их друзья все время укоряли меня, что на дворе лето, а я сижу дома и не играю с ровесниками. А после падения той девочки на какое-то время всех соседских детей посадили под домашний арест. И мне стало легче, я была оправдана перед обществом, потому что вроде как все теперь сидели дома. То же самое было с грозой. Дождь загонял всех детей, которые бегали по деревне, и родителей, которые работали на огороде, в дом, и внутри все сразу оживало. Включался телевизор, ставился чайник, гремела посуда. Я по-прежнему оставалась в гостевой комнате одна, но мне было как-то теплее и спокойнее от того, что все внутри, а не снаружи, понимаешь?

– А я был бы из тех детей, кто полез на «квадрат» и упал с него.

– Я не сомневаюсь, – улыбнулась я. – А у меня часто бывало ощущение, что я свидетельница чужих жизней, а не участница собственной. Я только наблюдала, даже в своей семье. Мама с папой занимались друг другом, а я сидела и смотрела на них.

Волны начали пениться, из-за песчаного дна вода в реке выглядела как кока-кола.

– Но сейчас я не люблю дождь. Солнца в последнее время совсем не видно, а так хочется немного тепла. Неужели мы больше никогда не увидим чистое небо и сверкающую водную гладь? А еще лес на том берегу. Ведь это река, в конце концов, а не море. Но кроме этого месива воды, тумана и неба, ничего не разглядеть. Лев. А как это было, когда вам с Соней пришло время уезжать? Как выглядел ваш город?

– Ну, мы не жили в элитном жилом комплексе у самого берега, как вы с Петром. Мы жили в серой панельке, и окна у нас выходили во двор. Все и так было серым, земля вытоптана, в основном из-за подростков, играющих в футбол. Ну и обычно через этот двор люди путь сокращали. Короче, ни одной травинки уже не могло там пробиться. Я часто смотрел в окно и ждал, когда вода придет в этот наш двор. И в целом я бы не удивился, если бы это произошло, и более того, меня это тогда совсем не пугало. На самом деле последние месяцы до отъезда у нас с Соней все было плохо, и мне хотелось, чтобы наводнение пришло и все изменило. Соня все время лежала, работы ни у меня, ни у нее уже не было. Ее мама перестала отвечать на звонки. Друзья, у которых были дети или связи, уехали. У Сони был еще любовник, но он, видимо, тоже с ней сбегать не собирался. И в конце концов, у нее остался только я.

– Какой ужас, бедная Соня.

– Это точно. Мне безумно жаль ее. Но тогда мне было жаль и себя тоже.

– Прости… Мне жаль вас обоих.

– У меня тоже была только она. С родителями у нас отношения не ахти какие. Я их разочаровал. К тому же они переехали еще до начала этого всего. У них, представляешь, квартира в Испании была. А сестру с ее семьей переселили по приоритету, у них с мужем двое детей.

Мы молчали, пока не стих первый порыв штормового ветра.

– Так какие они, киты? – снова спросила я.

– Большие, – ответил он. – Слушай. Мы сделаем все так, как ты хочешь. В темноте или при свете дня. После ужина при свечах или просто в обеденный перерыв, даже не глядя друг другу в глаза. Если ты хочешь, чтобы в этом не было души, то пусть будет так. Если ты хочешь, чтобы мы сделали это с душой, как двое влюбленных, то я буду счастлив. В любом случае я поддержу твой выбор. Но я хочу, чтобы ты знала, что для меня это тоже тяжело.

– Поэтому я и не верю, что ты все это предлагаешь. Мы очень сильно раним друг друга, если сделаем это.

– Я знаю. И если бы не затопления, я бы, наверное, никогда тебе этого не предложил.

– Но я не хочу ранить тебя, Лев.

– Я тоже не хочу ранить тебя. Я просто хочу, чтобы у тебя была возможность уехать.

– Не могу поверить, что ты готов на это пойти.

– Ты так прекрасна на фоне грозовой тучи и чаек. Будто мы на курорте. Я хочу запомнить этот момент.

Я знала, что это будет большой ошибкой, но когда ты уже летишь в пропасть, невозможно сделать шаг назад и прекратить падение.

Соня препятствием для нас не была, это Лев доказывал мне бесконечное количество раз. Она ему изменяла, она его не любила, как и он ее. А после нашего разговора на набережной Лев и вовсе попросил меня поставить ему раскладушку на кухне.

Петя. Я не хотела думать о нем, только убеждала себя в том, что все это ради него и ради нас. Ну а для чего же еще? Лев мне нравился. Но только как друг. Я бы не сказала, что меня к нему тянуло или что я его хотела. Мне нравилось проводить с ним время. В то время как Петя был для меня всем: и любовником, и другом, и семьей, и партнером. Он мой муж. И в это слово я вкладывала не штамп в паспорте, а самую подлинную близость, которая может быть только между любящими друг друга супругами. Поэтому я убеждала себя в том, что не предаю нас, что это жертва ради нашего брака и нашего будущего. Я думала, что после всего мы станем только сильнее и крепче как семья.

Потому что сейчас наша семья нуждалась в этой жертве.

После нескольких лет безуспешных попыток между нами с Петей будто образовалось пустое пространство, и только появление ребенка могло эту пустоту заполнить. Это было очень странное ощущение, потому что я всегда была уверена, что близость у нас полная и безусловная. Я была уверена, что не осталось никаких пустот, но оказалось, что даже одна маленькая лунка может разрастись и превратиться в зияющую дыру, которую сложно залатать.

Эта дыра между нами стала явной после дня рождения его коллеги. Длинный стол, белая скатерть, свечи с золотистым напылением на воске в длинных подсвечниках, красные салфетки, сырная тарелка с камамбером, пате из индейки, ломтики слабосоленого лосося и кусочки подсушенного багета на закуску, капрезе с домашним песто и горячее на выбор – филе трески на подушке из шпината или радужная форель с овощами гриль. Петя сидел рядом со мной, но в основном я видела только его затылок, потому что он все время общался с женщиной по правую руку от себя. Я никого не знала из гостей, и поступок мужа ощущался как предательство.

Жена именинника периодически поглядывала на нас с Петей, вернее, на образовавшееся пустое пространство между нами. Она гладила собственного мужа по руке, клала голову ему на плечо, и в эти моменты я ловила ее сочувственный взгляд на себе. Мне тоже хотелось взять за руку своего мужа, но его рука все время жестикулировала, и эти жесты были адресованы другой женщине.

Позже я стояла в чужой ванной комнате и прикладывала пальцы к глазам, чтобы подхватить ими слезы, не дать им размазать тушь. Тогда меня вырвало, но нет, я не была пьяна. Это мое тело отторгало тот вечер. Оно не хотело, чтобы охватившие меня одиночество, ревность и страх измены поселились во мне. Я вышла из ванной, нашла Петю и попросила уйти. В тот момент он стоял на кухне с именинником и его женой. Она снова смотрела на меня так же, как за столом, и я хотела дать ей в лицо, но вместо этого я улыбнулась и поблагодарила ее за вечер.

Она поцеловала в обе щеки меня и Петю, и на наших лицах осталось по две коралловых метки, как будто мы прошли какой-то ритуал, вступили в какую-то секту. Я специально не стирала помаду со своих щек, чтобы Петя видел, что сегодня нас пометили, что кто-то вторгся в нашу с ним близость.

До дома мы шли молча и легли в постель сразу же. Петя быстро заснул, а я лежала и чувствовала, что не могу коснуться его, потому что мне что-то мешало. Муж громко храпел, как это часто бывает, когда он перебирает с алкоголем, а я сжалась в комок и не могла даже дотронуться до его руки, хотя мне очень этого хотелось. На его щеке горела метка, и мне казалось, что ее оставила не жена именинника, а та женщина, соседка Пети за столом. Я смотрела на это пятно – оно разрасталось прямо на глазах и в конце концов стало таким большим, что приобрело форму пятерни, будто я дала Пете пощечину.

Со Львом мы договорились заняться сексом во второй половине дня, когда Соня как обычно куда-то уйдет. Это было странно, мы вели себя так, будто оба собирались потерять девственность. С утра загадочно улыбались друг другу, сердце у меня билось как сумасшедшее, как после пробежки на большую дистанцию, от волнения мне не хотелось есть. С утра перед работой, когда я принимала душ, я тщательно побрилась, натерла кожу скрабом, а после душа – маслом. Я надела нарядное белье, завила волосы. На работе я ни о чем не могла думать, кроме этого, почему-то голос не поддавался мне, я не могла выдавить из себя ни слова, и за детьми в тот день присматривала в основном Ника.

Она сказала, что я улетаю куда-то далеко. Сказала, чтобы я вернулась на землю. Но я уже не могла.

Когда я пришла домой, Лев налил мне вина. Он сказал, что не может пить перед работой, но я могу, если, конечно, этого хочу.

Я выпила бокал, чтобы расслабиться, потому что меня колотила дрожь. Я по-прежнему не могла почти ничего сказать, и за нас обоих все делал один Лев. Он позвал меня в мою же спальню. Я села на самый краешек кровати и закрыла глаза. Лев сел рядом, взял мою руку в свою и поцеловал кончик каждого пальца. Внутри у меня по-прежнему пенились пузырьки волнения. Я не заметила, как он стал целовать мою шею, как его язык оказался у меня во рту. Я прервала поцелуй.

– Ты дрожишь, – сказал он.

В горле пересохло, и я ничего не ответила.

– Мы можем остановиться, – предложил он.

Я покачала головой.

– Хорошо. Тогда я попробую помочь тебе расслабиться.

– Прости меня. Я и правда не могу расслабиться, – хрипло выдавила я из себя слова, глотая воздух почти как в приступе паники.

– Все будет хорошо. Я все сделаю, если хочешь. Ты можешь мне доверять. Принести тебе еще вина?

– Да, пожалуйста, – сказала я.

Лев вернулся с бокалом. Он смотрел, как я залпом выпиваю вино, а потом снова поцеловал меня в губы.

– Прости, продолжаем, – попросила я. – Меня отпускает. Я просто слишком много думаю.

Лев кивнул, поставил бокал на столик и обнял меня. Нежно, но крепко. Он дышал мне в шею, расстегивая молнию на платье. Он встал и поставил меня перед собой и стянул лямки с моих плеч. Платье упало на пол. Лев разделся сам и подошел ко мне, тогда я впервые в этой спальне посмотрела ему в глаза, чтобы не смотреть на его тело. Он был тем Львом, которого я успела узнать, и меня перестало колотить. Я прикоснулась к его шее, она была влажная. На этот раз я сама приблизилась к нему и положила его руку на свою талию. Он прижал меня к себе, и я почувствовала жар его тела и липкость его кожи. Он расстегнул мне лифчик и сел на кровать, потянув меня за собой. Мы легли на бок, лицом друг к другу, долго и медленно целовались, он почти не трогал меня, только мою спину, ни разу не коснулся груди, но мне было достаточно наших поцелуев и того, как его пенис терся о тонкую ткань моих трусов. Когда я сняла их, он спросил:

– Можно в тебя войти?

– Да, – сказала я и легла на спину.

Он сел и стал смотреть на мое тело, на то, как я лежала с раздвинутыми ногами и ждала его. Я попросила его не разглядывать меня, потому что застеснялась своих растяжек на бедрах, вен на икрах, живота и маленькой груди. Захотелось укрыться, и я залезла под одеяло – Лев вместе со мной. Было невыносимо жарко, я уже вся вспотела. Он попытался войти в меня, но не смог. Пришлось использовать смазку – я сама ее наносила, а Лев снова смотрел, и мне было стыдно от каждого своего движения: как я тянулась за смазкой, выдавливала гель, растирала его и ставила тюбик обратно на столик.

Когда Лев наконец был внутри меня, я задержала дыхание и замерла.

– Все в порядке? – спросил он.

– Да.

– Мне медленно двигаться?

– Да. Давай медленно.

Я отвернулась к окну и больше не смотрела на него. Через несколько минут Лев сказал, что сейчас кончит. Я сказала, что из-за напряжения не смогу, но он пусть продолжает в своем темпе. Чем ближе к оргазму, тем быстрее и глубже он двигался, навалившись на меня всем телом, оставляя мокрые следы от поцелуев на моей шее и щеке.

Потом мы лежали на холодной простыне, на которой высыхал наш пот.

– С тобой все нормально? – спросил он.

– Да, спасибо тебе.

– Тебе спасибо. Мне было хорошо.

– Мне тоже.

Больше мы ничего не сказали друг другу, потому что боялись сказать что-то не то. Мы оба были очень уязвимы. Мне было жаль его, потому что наш секс не оправдал его надежд, не удовлетворил его фантазий. Ему было жаль меня, потому что мне отчаянно нужен был ребенок, и для этого я пошла на измену. Я смотрела, как он уходил в ванную, слушала, как он принимал душ. Мне хотелось, чтобы он скорее отправился на работу.

Лев вернулся в спальню и стал одеваться.

– Ты надолго уходишь? – спросила я, хотя точно знала, во сколько он уходит на работу и во сколько с нее возвращается.

– В десять приду. Постараюсь пораньше, – сказал он.

– Хорошо. Что ты хочешь на ужин? Может быть, кускус? С маслинами, оливками, грецкими орехами. Что-нибудь такое.

– Да, это будет отлично. Спасибо. Я постараюсь прийти пораньше, – повторил он так, будто я его об этом просила.

Я кивнула. Лев подошел к кровати и нагнулся ко мне. Я привстала и потянулась к нему навстречу. Мы поцеловались. Я почувствовала его язык, но не разомкнула губ. Он отстранился и посмотрел на меня. Я отвела глаза и снова легла. Лев вышел из спальни, пару минут он еще провозился в коридоре, надевая куртку и кроссовки, а потом входная дверь за ним захлопнулась. Я осталась одна.

К ночи стало полегче. Во мне зародилось семя надежды, я отгоняла мрачные мысли. Лев в самом деле пришел пораньше, объяснил, что он отпросился. Софию к столу я звать не стала, она все равно редко ужинала с нами. Иногда забирала тарелку в спальню, чтобы посмотреть новости. Иногда просила нас оставить посуду, потому что хотела ее помыть. И мы оставляли. Иногда посуду мыл Лев, пока я сидела на кухне и разговаривала с ним. В тот вечер Соня к нам даже не вышла. Возможно, она обо всем догадалась, не знаю. Мне было все равно, хотя стоило бы ее бояться.

Мы ели кускус вдвоем, и после ужина Лев предложил:

– Пойдем к тебе?

Я засомневалась, но согласилась.

Мы закрылись в спальне и, не включая свет, легли на кровать. От морального напряжения, в котором я провела весь сегодняшний день, я сразу заснула.

После пробуждения меня снова накрыл стыд. В моей постели спал не мой муж, я была в одежде и с косметикой на лице, будто после пьянки. Я посмотрела на часы – еще не было и полуночи, мы проспали всего пару часов.

– Лев, просыпайся.

Он открыл глаза.

– Тебе надо уйти. Прости, я не могу засыпать с тобой.

– Да, конечно.

– Я хочу поискать кота на всякий случай. Думаешь, он снова у Софии?

– Я могу к ней заглянуть, если хочешь.

– Хочу. Спасибо.

Я тихо открыла дверь, в коридоре было темно и совсем ничего не видно. Я включила торшер, и по пути к комнате Софии растеклась дорожка света, на которую падали наши тени. Я осталась стоять в проеме, пока Лев общался с женой. Из-за приоткрытой двери доносился шум телевизора, на лице Льва мелькал синий отблеск. Он оглянулся на меня и пожал плечами.

Я прошла мимо него на кухню и позвала кота – ничего. На всякий случай я обыскала шкафы, осмотрела лестничную площадку, вернулась в нашу с Петей спальню, где заглянула под кровать и перерыла одежду в гардеробе. Снова направилась на кухню, затем на балкон – кота не было нигде. Я быстро накинула резиновые сапоги, Петину ветровку и выбежала в палисадник.

Позвала Моби Дика. Лев в это время насыпал корм в миску и открыл банку тунца. Я заглянула под кусты, которые обрамляли наш палисадник и с каждым годом становились все выше, – никого. Я услышала крики чаек, они кружились прямо над нами. Я выбежала на дорогу и пошла по ней, внимательно оглядываясь. Я слышала птичий гвалт за спиной, куталась в ветровку и шагала так быстро, что не замечала луж. Из-под моих ног разлетались брызги. Лев шел за мной, я обернулась и увидела, как он отбивался от чаек, которые нападали на консервную банку в его руке.

– Лев, брось ты этот тунец! – крикнула я и зашагала дальше.

До меня донеслись стук об асфальт и птичья возня: крики и шорох крыльев. Лев поравнялся со мной, обнял меня за плечо, но я дернулась, сбросив его руку. Впереди на дороге я заметила большое темное пятно. Я подбежала к этому пятну, которое по мере приближения обретало черты нашего кота. Вдруг пятно снова стало расплываться – глаза застлали слезы. Я упала на колени рядом с Моби Диком. Он лежал, не шевелясь, я приложила ладонь к его боку, и под моей рукой не было совершенно никакого движения. Кот не дышал, но на его теле не было открытых ран. Может быть, его сбила машина? Может быть, сломана шея? Я боялась трогать его, чтобы не сделать хуже, но все же повернула к себе его морду. Но возле левого уха у кота была кровь, я аккуратно отодвинула шерсть – череп проломлен, сама рана небольшая, но, видимо, отверстие глубокое. Я не могла смотреть на это, Лев обнял меня, прижав мою голову к своей груди и прикрывая мне глаза. Я больше не сдерживала рыданий.

Лев дал мне немного времени выплакаться.

– Пойдем в дом?

К нам подкрадывались вороны. Я слышала, как их лапки шуршали по траве и мертвым листьям.

– Надо унести Моби Дика. Я его возьму.

Лев аккуратно поднял безжизненную тушку с асфальта. Шерсть кота была мокрой и грязной. Сам Моби Дик был как желе, его тело будто вытекало из рук Льва, который прижал кота к себе и быстро пошел в сторону дома.

Я осталась стоять и смотреть на ворон. Череп кота проломила одна из них. Вороны подобрались совсем близко ко мне. Я стала топать по лужам, пинала грязную воду. Я размахивала руками и шла прямо на птиц, кричала, чтобы они убирались, рычала, как дикое животное.

– Аня!

Меня звали, но я не могла остановиться. Вороны, подобно брызгам из-под моих сапог, взмывали в воздух. Они усаживались на ветви и пытались меня перекричать. Я подбежала к дереву: попыталась раскачать его ствол, била его кулаками.

– Твою мать! Вы его убили! Падальщики гребаные!

Ко мне подбежал Лев и схватил меня за запястья.

– Аня, пожалуйста, пойдем домой.

– Уведи свою сумасшедшую суку! – раздался чей-то крик. Должно быть, из окна дома, во дворе которого мы нашли Моби Дика.

– За суку сейчас ответишь! – крикнул Лев в ответ, а потом обратился ко мне почти шепотом. – Прости, пойдем домой, прошу тебя. Тебе станет лучше. Нам надо отнести Моби Дика домой.

Я кивнула и как в замедленной съемке пошла туда, куда повел меня Лев. Он взял меня за руку, костяшки горели, должно быть, я разбила их в кровь. В сапоги залилась вода, они чавкали при ходьбе. Я слышала, как кто-то стонет, и потом поняла, что это была я сама.

Дома Лев попросил Софию позаботиться о коте, промыть шерсть, завернуть его в полотенце. Надо было отвезти его в ветеринарку, но они не знали, есть ли у нас круглосуточные клиники для животных. София сказала, что разберется. На ее лице были испуг и непонимание, но она не задавала вопросов. Завернула кота в полотенце и ушла.

Лев повел меня в ванную и раздел уже второй раз за день. Я села под теплую струйку воды. Лев держал душ и поливал меня из него. На белом акриле вода смешивалась с кровью и грязью. Что-то из этого было моего кота, что-то – мое. Я прижимала ладони к лицу, но мне было больно разгибать пальцы, и я прятала голову между колен. Не могла смотреть на Льва, потому что думала, что Моби Дик погиб из-за нас.

Я попросила Льва оставить меня одну. Но он не ушел, только выключил воду и стал вытирать меня полотенцем. У меня не было сил. Лев проводил меня до спальни и помог мне натянуть футболку. Затем он обработал мне содранную кожу.

Когда Лев вышел, я плакала и говорила с Моби Диком. Я просила у него прощения за то, что была так беспечна, за то, что не позаботилась о нем, как обещала. Я ругала себя и не могла остановиться. Я придумывала для себя самые худшие слова, которые мне никто никогда не говорил. И самое ужасное из всего этого было: хорошо, что ты не беременна, ты была бы плохой матерью, ты бы не справилась, и Петя это знает. Он не хочет ребенка от тебя. С этой мыслью и полная отвращения к самой себе я заснула, а через месяц узнала, что беременна.