Волнение – колыхание воды из-за ветра.

Анна

На следующий день после похорон птицы Петя расспросил у знакомых про подпольный бар и повел туда Льва поговорить с владельцем. Профессиональные бармены им не требовались, потому что смешивать коктейли особенно не из чего, выбор алкоголя совсем скудный. Но Пете пообещали замолвить словечко за нашего гостя, и я даже не знаю, как моему мужу это удалось.

А я должна была сходить с Софией в муниципалитет забрать их выплату и узнать про работу. Мы договорились встретиться в середине дня – обычно в районе обеда всех детей из садика уже забирали.

В то утро привели всего четверых детей, и мы с ними вышли погулять на детской площадке. Две малышки крутили скакалку, через которую никто не прыгал. Еще одна девочка рисовала на асфальте, мальчик у нас тоже был спокойный – сидел в песочнице и строил замок. Вместе с ним в песке копалась вторая воспитательница – Ника. Она была беременна и надеялась, что скоро их с мужем переселят. А я надеялась, что ее беременность как вирус передастся мне, поэтому старалась держаться поближе к ней.

Ника была рыжая, ее тонкие волосы до груди мотало ветром. Она постоянно убирала их за уши, но ветер упрямо вытаскивал пряди, чтобы снова с ними поиграть.

Ника – счастливая женщина. Такая мелочь как ветер не испортит ей прогулку и ее игру с ребенком, потому что у нее самой скоро будет ребенок, потому что ее уже поставили в приоритет, записали в очередь на переселение в самые безопасные районы – подальше от прибрежных. Возможно, их переселят в Москву, Казань или Екатеринбург. Туда переселяют самых счастливых.

Мы с Петей, как бездетная пара, должны были дождаться, когда вывезут всех тех, кто с детьми. И если я не забеременею как можно скорее, то мы с Петей будем как Лев и София эвакуироваться в последнюю очередь, возможно, уже после первых наводнений. И переселят нас скорее всего недалеко от Архангельска, куда-нибудь, где вода тоже не так далеко, но прожить пару лет еще можно. Мы будем ютиться в квартире чужих для нас людей из тех, кто выделит нам комнату, а может быть, в аварийном деревянном доме или в спортивном зале школы. Спортивные залы называют временными пунктами размещения, но в нашем городе никого оттуда пока не расселили, поэтому эти пункты можно назвать постоянными.

Ника подняла на меня глаза и поджала губы. Она опустила взгляд, скользнув им по моему плоскому животу и слегка его поцарапав своим сочувствием. От этого мне стало больно, но я молча стерпела. Ника никогда не хвасталась своей беременностью, никогда не говорила о том, куда и когда их переселят. Ника добрая, тактичная и еще несколько месяцев назад была на моем месте. Я тоже тактичная и не спрашивала Нику, как она собирается жить дальше с человеком, который постоянно ее оскорбляет и однажды даже ударил. Потому что семья сейчас – самое важное.

Ника окунает руки в холодный чуть влажный песок, и я вспоминаю, как копалась в земле, когда Лев нашел мои пальцы своими и коснулся их. Я не сразу поняла, что это. Но когда я почувствовала тепло кожи, я убрала свои руки, потому что это, конечно, было недопустимо.

Я уже тосковала по Пете, хотя он еще не уехал. Теперь я не могла с ним даже нормально попрощаться, потому что рядом все время были они. На завтраках, обедах и ужинах. Я сталкивалась с ними в ванной, на кухне, в палисаднике. Остаться одной или с Петей я могла только в нашей спальне. Это место стало для меня сакральным, я решила, что никогда никто из них не зайдет в нашу с Петей комнату.

Ника села на скамейку рядом со мной. Она взяла меня за руку, и я подавила слезы.

София ждала меня на главной площади города у памятника Ленину. От влажного воздуха ее длинные волосы еще сильнее закудрявились. На ней были широкие длинные брюки, широкий длинный плащ, свитер с высоким горлом и кепка. Темная одежда делала ее саму похожей на памятник – высокой, широкоплечей, выточенной из камня. Я подошла к ней – она нырнула под мой зонт. София взяла меня под руку, и мы направились к зданию муниципалитета.

– У меня голова болит после вчерашнего, – сказала она.

– Вы выпили таблетку? Надо было показать вам, где у нас хранятся лекарства.

– Спасибо, у меня была своя. Я пью только те, что от мигрени. Обычный обезбол не помогает.

Я с силой потянула за огромную ручку на высокой деревянной двери. София проскользнула в узкую щель, я – за ней.

Шум дождя поглотил гул голосов внутри здания. Холл был заполнен людьми, нас прижало к выходу и вперед было не протиснуться. Я огляделась. Справа от металлодетектора стоял охранник. Он сливался со стеной, а может быть, и совсем к ней прирос. Он будто делал все, чтобы его не заметили. Я обратилась к нему, стараясь перекричать толпу:

– Здравствуйте, мы пришли за выплатой!

– Я приехала из Мурманска на днях, – громко сказала София из-за моей спины.

– Тут все из Мурманска. И все за выплатой. – Охранник на нас даже не взглянул.

София вздохнула и крикнула в толпу:

– Кто последний?

Никто не ответил, пара человек обернулись на нас и пожали плечами.

– Ну отлично, – прошептала София. – Мы тут весь день проведем. Вернее, я. Вы можете идти, Анна, не стоит меня ждать.

– Я останусь. Все в порядке.

София сняла плащ и стала осматривать толпу.

– Слушайте. Я хочу пройтись немного. Вдруг встречу своих знакомых. Поэтому вы в самом деле можете идти.

– Куда вы пойдете? А вдруг люди решат, что вы хотите пролезть без очереди и разозлятся? Может начаться давка… Уже лучше стойте здесь.

София подумала немного и кивнула, затем уткнулась в телефон, листая новости.

Минут через десять – пятнадцать наверху лестницы показалась женщина с папкой, толпа смолкла. Все будто перестали дышать в ожидании того, что она скажет. Женщина открыла папку и зачитала несколько фамилий. Люди стали подниматься по лестнице. Женщина повела их выше. В холле снова зашумели.

– Вы слышали? Тут по алфавиту вызывают. Ждать не так уж и долго. Смотря сколько времени там проводят люди.

– А у вас какая фамилия? – уточнила я.

– Исаева.

Я устала быть весь день на ногах и встала рядом с охранником, облокотившись о стенку. София подошла ко мне, взяла под руку и положила голову мне на плечо.

– Может быть, вам снять кепку? – спросила я. – Она не давит на голову?

– С козырьком хотя бы свет в глаза не бьет. Не могу находиться в таких ярко освещенных помещениях.

Когда вызвали Исаеву, София стала грубо расталкивать толпу. Она быстро пропала из виду, и затем я увидела ее уже на лестнице. Она бесшумно ступала по ярко-алому ковру, будто по языку огромного чудовища шла прямо к нему в пасть. Я стояла и ждала Софию, с которой неожиданно для себя решила подружиться.

У меня никогда не было настоящих подруг. С девочками в школе нас объединяли алкоголь и сигареты. И еще музыка. Мы все слушали одну и ту же музыку, а тогда это было очень важно – какую музыку ты слушаешь. Я в ней не разбиралась, только изучала, что любят другие, и повторяла за ними. Однажды моя одноклассница Карина спросила меня, что я слушаю, и я назвала ее любимую группу, потому что знала, что это была ее любимая группа, а потом я и правда стала это слушать, а Карина стала со мной дружить. Наша дружба заключалась в том, чтобы встречаться после уроков и идти курить за кирху, затем гулять по набережной и обсуждать Карининых парней. За кирхой она протягивала мне тонкую яблочную сигарету, я нажимала на кнопочку, чтобы появился вкус, подкуривала у Карины и затягивалась. Карина научила меня курить правильно – вдохнуть, сказать аптека, выдохнуть. Это взатяг, иначе будет рак губы, говорила она. Я затягивалась, шептала аптека, выдыхала дым в сторону, пока Карина рассказывала мне истории про свой секс с разными парнями.

Я ни с кем еще не спала, только целовалась на наших пьяных вечеринках, поэтому слушала Карину с открытым ртом. Но через пару лет я узнала, что почти все ее истории были выдумкой, потому что когда Карина в самом деле потеряла девственность, она впервые рассказала мне правду. Просто не смогла не поделиться, ведь наконец-то ее правда была почти такая же интересная, как ее ложь.

– Погоди, а как же секс на Новый год с тем чуваком из соседнего подъезда? И еще был парень из твоего садика, который нашел тебя в аське?

– Ой, до секса тогда так и не дошло, – отмахнулась она, выкинула окурок и пошла в сторону набережной.

Мне было вообще-то все равно, врет она или говорит правду, поэтому я не обиделась. Просто всегда помнила, что сближаться с Кариной не стоит, как и доверять ей свои секреты. Поэтому про мой первый секс Карина так и не узнала.

Это был парень из моей музыкальной школы, с которым мы вместе ходили на сольфеджио. Он играл на электрогитаре и на ударных, а тогда круче этого ничего нельзя было представить. Я играла, конечно же, на фортепиано, а вторым инструментом выбрала флейту. Точнее, выбрала ее моя мама. С музыкой у меня все было очень плохо. Я помню, что часто ревела из-за того, что у меня ничего не получается, но это оставалось за закрытыми дверями нашей гостиной, где я репетировала по часу в день – полчаса на одном инструменте, полчаса на другом. Больше вынести я не могла. Сольфеджио мне тоже совершенно не давалось, но на нем было весело. Уроки у нас вела пухлая приятная блондинка, которая половину времени рассказывала о том, что происходит в сериале, который она смотрит. А мы все старались ее заболтать, чтобы подольше не писать музыкальный диктант.

Однажды, пока она еще не пришла в кабинет, мы перевели часы на стене, чтобы нас отпустили пораньше. И нас отпустили – блондинка ничего не заподозрила. Все разбежались кто куда, а мы с гитаристом, которого звали Женя, стояли во дворе музыкалки и обсуждали, как нам так ловко удалось все провернуть. Идею подала я, часы перевел он, и это нас дико сблизило. Он был примерно моего роста, немного шепелявил, но кожа у него была точно фарфоровая, волосы черные, плечи – очень широкие. Он сказал, что живет недалеко и может показать, как он играет на гитаре. Я согласилась, и мы пошли к нему. Квартира – двушка с евроремонтом. В его комнате было чисто, кровать заправлена, две гитары висели на стене – акустическая и электро. Он взял акустику, стал играть и петь песни, которые мы с Кариной как раз тогда слушали. Его голос срывался с самой вершины и катился прямо вниз, и, помню, это было так невероятно, что я сама стянула с себя футболку, на которой были нарисованы две целующиеся обезьяны, и осталась в простом тканевом лифчике без всяких пушапов. Женя доиграл свою песню и только потом потрогал мою грудь.

В его жестах и словах было одно самолюбование, но я думала, что если лишаться девственности, то только с парнем, который так поет. Человек, который хорошо чувствует ноты, не может плохо чувствовать женское тело. Но я ошиблась.

Женина гитара лежала на кровати вместе с нами, и я пару раз задела ее ногой, брякнув струнами. Женя сказал, чтобы я не трогала его акустику, а я хотела сказать, чтобы он не трогал меня, потому что я была сухая и не могла расслабиться, но и отступить я не могла тоже, даже в тот момент, когда он вскочил убрать свою гитару. В семнадцать лет сложно сказать «нет», когда ты уже голая. К тому же я сама сняла с себя футболку. Пальцы у Жени были в мозолях от струн, и гитару он гладил нежнее, чем прикасался ко мне. Мне было безумно больно, я кричала, но Женя сказал, что это окей. Сказал, что кричать можно, потому что у них звукоизоляция.

Карине про это я ничего не говорила. Даже не представляю, как бы она прокомментировала мою историю с Женей. Может быть, сказала бы, что я шлюха или что я дура. Она бы не пережила, если бы узнала, что я еще большая оторва, чем она. Она бы не пережила, что у меня был секс с парнем, который играет на двух гитарах, потому что ее лишил девственности будущий бухгалтер.

С Кариной мы перестали общаться сразу после выпуска из школы, хоть и учились в одном университете. С девочками со двора я тоже тогда раздружилась. Весь первый год учебы в университете я просидела дома с мамой и папой, ходила с ними в кафе, в кино на семейные фильмы и по магазинам. Папа сидел на скамейке или на диване с нашими покупками, а мы с мамой тратили его деньги под его молчаливое одобрение. Папа любил, когда мы с мамой наряжались. Наверное, родители были единственными моими друзьями.

И вот теперь я думала, как бы мне подружиться с Софией. Казалось бы, зачем мне подруга сейчас, когда я уже стала взрослой самодостаточной женщиной. Но все просто. Я была очень одинока.

Раньше, когда Петя уходил в море, каждые выходные я проводила с мамой, теперь я сижу дома одна. Целыми днями я сижу дома одна и не знаю, куда себя деть и чем себя занять. Мне скучно от самой себя, я сама от себя устаю. На неделе я работаю, но выходные… Я сплю до обеда, потом медленно завтракаю, чтобы скоротать время. И вот уже два часа дня. Начинаю прибираться, но в доме и так чисто, поэтому уборку я могу растянуть максимум до пяти вечера с перерывом на перекус. Затем я принимаю ванну, готовлю, ужинаю. Остается еще несколько часов до сна. Я слоняюсь по дому, выхожу в палисадник и смотрю на реку. И в эти моменты мне хочется кричать. Потом я мучаюсь бессонницей, потому что днем, по сути, ничего не делала, а назавтра все по новой – еще один выходной, который я провожу в ожидании понедельника.

После каждого Петиного рейса нам дается всего несколько месяцев, чтобы побыть вместе, а затем неизбежно следует новое расставание. И каждое такое расставание ощущается как маленький конец света. Мой личный конец света, потому что после Петиного отъезда мне надо начинать заново привыкать жить в одиночестве.

Когда мама была жива, она говорила, что мне нужен ребенок.

– Представляешь, за тобой по дому будет бегать маленькая копия Пети, – убеждала меня мама.

Но тогда я не хотела заводить ребенка. Даже когда я лежала одна на полу нашей большой квартиры, я не хотела заводить ребенка. Я боялась этого до ужаса. Я боялась умереть при родах, боялась убить ребенка, надавить ему на родничок, уронить, уснуть с ним в набранной ванне, задавить в кровати, покончить с собой из-за послеродовой депрессии или из-за нее же выкинуть ребенка в окно. Я говорила себе: столько людей это делают, столько женщин рожает, растит детей, а ты умная, у тебя любящий муж, у вас есть деньги, квартира – созданы все условия. Но как же я боялась этого. Я пила противозачаточные и паниковала, когда забывала про таблетку. А иногда мы с Петей, даже несмотря на эти таблетки, использовали еще и презерватив.

В день, когда мы хоронили птицу, я лежала в постели и смотрела, как Петя, покачиваясь, пытался снять с себя носки. Я не выдержала и сказала:

– Присядь уже, наконец.

Петя сел на кровать, стянул носки и тяжело упал рядом со мной.

Я лежала, не двигаясь, а Петя повернулся ко мне, положил руку мне на живот, залез ею под сорочку и стал трогать мою грудь. Но я сказала, что сегодня не хочу, убрала его руку из-под своей сорочки и отвернулась.

– Все хорошо?

– Все плохо. Ты уходишь в море, я снова остаюсь одна. Сколько продлится этот твой рейс? Полгода? А вдруг начнется затопление, вдруг меня эвакуируют неизвестно куда, вдруг ты не сможешь вернуться в Архангельск и никогда меня не найдешь?

Я повернулась к нему, муж широко раскрыл свои руки, приглашая меня к себе в объятия. Я придвинулась к нему, и он сгреб меня в охапку. От него пахло сладкими ягодами, дымом от сигарет и мятной пастой. Борода колола мне шею, но я прижалась еще ближе.

– Не переживай. Я найду тебя, где бы ты ни была. У нас же есть телефоны.

– А ты не хотел бы завязать с морем? – вырвалось у меня.

– Завязать с морем? Мне это даже в голову не приходило.

Он стал целовать меня в лоб и в висок и между поцелуями говорил:

– Я думаю, что тебе надо попробовать подружиться с Софией. Кажется, у них с мужем что-то не ладится, к тому же ей пришлось оставить свой дом, работу. Скорее всего, ей очень плохо, и она чувствует себя одинокой. Поговори с ней. Может быть, вам обеим станет лучше?

Я так и не сдвинулась с места, когда увидела, как София спускается вниз. Свой плащ она держала в руках, волоча его по ковру. Толпа снова смолкла в ожидании женщины с папкой.

– Ну, как прошло? – спросила я Софию уже на улице, где гудящую тишину полного людей холла снова сменило уютное шуршание дождя.

– Дали деньги. По работе – пока глухо. Та тетка сказала, что мои дурацкие навыки никому не требуются. Сказала подумать, может быть, я еще смогу научиться чему-нибудь полезному. Вот сучка. Сама-то она что умеет, кроме как сидеть и бесполезные советы раздавать?

– У нас в детском саду вместе со мной работает беременная девушка. Может быть, вы сможете ее заменить?

– Беременную будут переселять вместе с семьями с детьми. Так что, когда она уедет, никакого детского сада уже не будет.

– Верно, я не подумала. Не верится, что это произойдет в ближайшие месяцы. Я давала нашему городу годы.

– Вы – оптимистка. Я просилась даже уборщицей, но все занято.

– А денег мало дали?

– На первое время хватит. Тем более если Лев устроится в бар. Но я вам все отдам. За воду, электричество, продукты.

– Ничего не нужно. Мы с Петей… Нам тоже выплатили за ваше проживание.

Сумма была ничтожно мала, но говорить об этом гордой Софии я не собиралась.

– Ну тогда все не так плохо. Вам, наверное, надо возвращаться на работу? Я хочу немного по городу погулять.

– Без зонта?

– Он мне не нужен. Всего хорошего, – сказала она, накинула капюшон плаща и пошла через площадь в сторону музея изобразительного искусства.

На работу возвращаться мне не надо было, но София ясно дала понять, что не хочет проводить со мной время, и я направилась в противоположную сторону – домой.

Дождь стучал по нейлоновому зонтику, я ступала по лужам, вода заливалась в балетки, мочила голые стопы. Дожди теперь только такие – ливневые, долгие и щедрые.

Дойдя до набережной, я двинулась мимо арт-объекта Окно в Арктику – небольшого деревянного домика с рядом наличников из разных районов области, через которые можно было посмотреть на арктический пейзаж. Теперь смотреть на него совсем не хотелось, ведь это растаявшие льды вызвали затопления.

Я добралась до Красной пристани. У парапета стоял он. Он смотрел на реку, туда, где кружили голодные чайки. Наверное, у рыбаков сегодня хороший улов – давно такого не бывало.

Я подошла к нему и коснулась его плеча. Он обернулся и нырнул под мой зонт, как ранее это сделала его жена. Он встал совсем близко ко мне.

– Не ожидал вас увидеть, – сказал Лев.

– Город маленький. А вы что здесь делаете?

– Смотрю на чаек. Они носятся как ненормальные.

– Может, сегодня в реке много рыбы?

– Может быть. Но никогда я не видел их такими агрессивными. Одна чайка напала на рыбака, клюнула его в голову. Вон, видите, сидит? Они ждут скорую.

Лев забрал у меня зонт, я взяла его под руку. Мы направились в сторону дома.

– Так как вы здесь оказались? Где Петя? – спросила я, перепрыгивая через лужу.

– Думаю, он уже вернулся домой. Я сказал, что хочу прогуляться.

– Вы прямо как ваша жена. София тоже пошла гулять, но я, честно говоря, даже не знаю, куда. Как дела с работой?

– Меня берут посуду мыть. Лучше, чем ничего.

– Конечно. София очень обрадуется. Ей ничего пока не смогли предложить.

– Кстати. Я хотел бы отблагодарить вас с Петром. Он когда уезжает?

– На этой неделе. Его судно вот-вот прибудет в город. Если, конечно, ничего не случится в пути. Но пока вроде бы все по расписанию.

– Я хочу приготовить для вас ужин. Но не в вечер перед отъездом, а заранее. В вечер перед отъездом, я думаю, вы хотели бы побыть с Петром вдвоем, поэтому мы с Соней уйдем куда-нибудь.

– Куда это вы уйдете? У нас ничего не работает.

– Может быть, есть какой-то отель?

– Нет, не смешите меня, все в порядке. Оставайтесь и живите спокойно, чувствуйте себя как дома.

– Спасибо большое, Анна.

Свободной рукой Лев накрыл мою руку, лежащую у него на предплечье. Я посмотрела на него и улыбнулась. Я подумала, что, может быть, мы могли бы подружиться со Львом, а не с Софией. Мне хотелось задать ему этот вопрос, но я боялась, потому что не знала точно, что значили его прикосновения.

И все же внутри меня пустила корни какая-то необъяснимая холодная влажная тревога. Такая же, как вчерашняя земля, в которой мы хоронили птицу. А может быть, внутри меня поселилась эта самая мертвая птица.

Моби Дика снова нигде не было видно, наверное, он гулял, а теперь прятался от дождя. Я стояла на балконе, кутаясь в Петину куртку, на улице Лев искал кота, Петя собирал чемодан в нашей спальне. Я не могла на это смотреть. Хотелось свернуться в комочек размером с Моби Дика, чтобы муж положил меня между своих свитеров и увез с собой. Кот обычно так и делает – залезает в чемодан и сидит там, пока вокруг него выстраивается изгородь из Петиных вещей. Но не сегодня, и от этого мне еще хуже, потому что мне нравится, когда все идет как обычно, а сейчас все совершенно по-другому. Я смотрела на Петину пачку сигарет, и мне хотелось курить, но я не курила с университета и больше не собиралась.

Вдруг из темноты показался Лев с нашим котом на руках. Лев чесал Моби Дику шею, и тот даже не вырывался, хотя у меня он не сидел совсем. И ласка моя ему тоже быстро надоедала, он мог цапнуть за руку и зашипеть.

– Где вы его нашли?

Я потрепала Моби Дика по голове, его шерсть потемнела от влаги.

– Сидел под скамейкой на заднем дворе.

– Надо его покормить. Надеюсь, больше никаких мертвых птиц?

– Никаких мертвых птиц. Можно мне насыпать ему корма?

– Конечно, он в шкафу рядом с плитой, в контейнере.

Лев поставил Моби Дика на пол и пошел доставать корм. Кот в это время терся о его ноги и урчал. Лев разговаривал с ним, обещал его вкусно накормить, а Моби Дик будто понимал его и не орал, как это бывало у меня. Они были так нежны друг с другом, а меня изнутри снова холодило то странное чувство. Я хотела отнести кота в нашу с Петей спальню, чтобы Моби Дик лег в чемодан, и мы бы вместе наблюдали за сборами. Но вместо этого мы со Львом стояли и смотрели, как Моби Дик хрустит сухим кормом. Когда он закончил, мы вдвоем вышли в коридор, и я позвала кота за собой.

Кот не шел.

Лев пожелал мне спокойной ночи и направился в их с Софией комнату. Я попрощалась с ним и еще раз, без какой-либо надежды вернуть все на свои места, поманила кота. Тот последовал за Львом. Мы со Львом засмеялись, будто нас обоих умилило то, что наш с мужем кот выбрал не нас, а наших гостей, которые живут тут всего пару дней. На секунду я услышала бубнеж телевизора, по полу скользнула полоска света. Лев и Моби Дик вместе пропали за дверью, где их ждала София. А я пошла дальше одна – в спальню к своему мужу, который наверняка уже собрал чемодан и снова не взял с собой самое главное – меня.

Помимо Жени, до Пети у меня был еще один парень, в университете. Мы познакомились с ним на стадионе, на «Буревестнике». Преподавательница по физкультуре поставила меня перед выбором – за каждую пропущенную пару мне надо было либо пробежать восемь кругов по стадиону, либо четыре раза обежать сам стадион. Мне показалось, что при таком раскладе четыре лучше, чем восемь, и я побежала. Июнь только начался, но уже стояла жара, и бегать было лень. Каждый раз, когда я пропадала из поля зрения преподавательницы, скрываясь за гаражами, которые прижимались впритык к стадиону, я переходила на шаг и даже не старалась сделать вид, что бегу. Бегала я не одна – нас таких было несколько студентов с разных факультетов.

Он учился на журфаке и хотел стать кинокритиком.

Так он ко мне и подкатил – догнал меня за гаражами, подстроился под мой темп и сказал:

– Александр. Алекс. Кинокритик. Учусь на журфаке.

На нем были прямоугольные очки в тонкой металлической оправе. Волосы – чуть вьющиеся, каштановые, у лба большие залысины.

После нашей отработки он поймал меня у выхода из раздевалки, которая была в подвале, прямо как моя типография. Я назвала его сталкером и попросила, чтобы он отстал. А он протянул мне флаер и сказал, что будет ждать меня там. Там – это на просмотре артхаусного фильма в нашем музее изобразительного искусства. Сначала я думала не идти, но родители уехали на дачу к друзьям, и заняться в субботу вечером мне оказалось нечем. На улице было светло как днем, и я чувствовала себя неприкаянной, неуместной, слишком нарядной. Я чувствовала, что совершаю ошибку, что никто меня на самом деле не ждет на этом кинопоказе.

Он хотел, чтобы все звали его Алексом как в «Заводном апельсине», но я упрямо звала его Сашей. В тот вечер он в самом деле меня не ждал. Стоял и курил с другом у входа, и когда я стукнула его по плечу, он обернулся, поперхнулся и закашлялся, выталкивая дым прямо мне в лицо. Я глотала этот дым и жалела, что пришла, но Саша тут же спровадил друга и весь вечер не отходил от меня ни на шаг.

Сначала мы бродили по залу и рассматривали выставку. Он держал свою руку на моей голой спине, между юбкой и топом, и легко меня поглаживал – слишком по-свойски, будто я была ему женой. Потом мы смотрели какой-то европейский фильм, где главный герой в конце съел свою любовницу. Все это время нам подавали бесплатное вино: Саша напился и не смог меня проводить до дома. Я усадила его в такси, а потом поплелась одна на каблучищах по белой ночи.

Секс с Сашей у меня всегда был по пьяни и не всегда хорошим. Часто у него не стоял, и я просто лежала и смотрела в потолок, пока он сжимал мою грудь и пытался поднять свой пенис. Самой мне делать ничего не хотелось. Когда у Саши получалось, он накидывался на меня, а когда не получалось – он раздражался, вскакивал с постели и бежал за бутылкой.

Он пытался показать мне все те фильмы, которые я потом смотрела с Петей, но я отказывалась Саше назло. Соглашалась только на американские комедии и говорила, что меня совершенно не интересует кино. Правда, в кинотеатры он меня все же таскал, но там шли только новые мейнстримные релизы, никакого авторского кино.

С Сашей я была тем летом исключительно потому, что тогда умирал мой папа. И я так боялась его смерти, боялась проводить время дома и смотреть, как он угасает и как страдает мама, что сбегала к парню, который был полной противоположностью моего отца. Это было единственным, что мне нравилось в Саше.

Во время нашего первого свидания с Сашей у папы случился инсульт. Когда я вернулась из музея, дома никого не было. Я подумала, что родители остались ночевать у друзей, и легла спать. Вскоре позвонила мама, сказала, что она в нашей областной больнице. Я рыдала всю ночь, а наутро поехала к родителям. Папа был в реанимации, у него парализовало правую ногу и правую кисть. Мы с мамой сидели в приемном покое и плакали, я пила кофе и безумно хотела курить. Через несколько часов мы смогли навестить папу и поговорить с ним. Потом мама сказала, что останется, а меня отправила домой отдыхать. Но я позвонила Саше.

– Мне нужен кто-то прямо сейчас, – сказала я.

Он дал мне свой адрес.

Саша вышел встретить меня, и мы немного прогулялись. Он купил мне мороженое и держал меня за руку, рассказывал про смерть своего дедушки.

С Сашей мы провели одно печальное лето и расстались второго сентября. В тот день папа умер от повторного инсульта.

Саша проходил практику в информационном агентстве, я свое отработала в школе еще весной, поэтому была свободна. Саша сидел в редакции до шести вечера, писал местные новости, после чего я встречала его на набережной, и мы спускались на пляж немного посидеть на песке. Он говорил, что после всего этого информационного шума ему хочется просто посмотреть на реку. Пока Саша рассказывал мне про свой рабочий день, я думала только о папе.

Больше всего в жизни на тот момент Саша хотел пропихнуть на сайт агентства свои рецензии на фильмы, поэтому по выходным мы ходили в кино. Я хотела целоваться, но Саша сидел и делал заметки в телефоне по ходу просмотра.

Когда его практика закончилась, мы стали тусоваться у него дома и много пить. Саша пил, потому что думал, что он бездарный, а я напивалась из-за папы. А еще мы много спали. Просто спали. Нам было плохо по отдельности и плохо друг с другом, поэтому мы, наверное, и проводили столько времени в каких-то пограничных состояниях – в кино, во сне или накачанные алкоголем.

Возможно, для меня было бы лучше провести то лето без Саши в виде шаткого костыля. Может быть, он сам рухнул уже давно и только тянул меня за собой. Но все равно я благодарна ему за то, что он был рядом. Я сама сделала этот выбор, сама к нему приходила снова и снова, и мне это казалось каким-то выходом. Я делала вид, что продолжаю жить и никак не завишу от папы с мамой и их жизней. Я думала, что не имею права горевать по папе, думала, его теряет мама, а не я, ведь он – ее муж. Рядом с ними я часто чувствовала себя третьей лишней. Я оставила папу маме, не мешала им в их последние месяцы вместе, потому что столько раз они просили меня им не мешать.

После того как мы с Сашей расстались, он стал меня преследовать, поджидал у корпуса и просил меня сходить с ним в кино.

– Не могу писать рецензии, не услышав твое мнение о фильме. Прошу тебя, пойдем со мной. Я буду целовать тебя, где хочешь. В темном зале на последнем ряду.

Я игнорировала его, молча шла на свой автобус.

Еще однажды он пришел к нам с мамой домой. Мама странно посмотрела на меня и оставила нас одних. Я стала выгонять Сашу, а он свернул золотую фольгу из-под конфеты в колечко и надел его мне на безымянный палец. Я расхохоталась, и он больно сжал мою руку. Перед уходом в коридоре он пнул пуфик, и ножка оцарапала мне голень. Больше Сашу я не видела.

Когда умирала мама, все было по-другому. Мне негде было скрыться от этого. И если мне казалось, что папу теряет мама, то маму теряла уже я сама. Петя ушел в море, мне его безумно не хватало. Я проводила время с умирающей мамой и на этот раз пила свое горе большими глотками без возможности передышки. Я захлебывалась в своем горе и в своих слезах, проливая их одновременно по папе и по маме, потому что на этот раз они оба меня оставляли.

После смерти папы мама стала угасать – худеть и стареть слишком быстро, будто ее заколдовали, будто в ее квартире время текло по-другому, как в космосе, как в кино, когда на черном фоне появляется строчка – прошло десять лет… Каждая минута без мужа для мамы ощущалась как эти самые десять лет.

Мама умирала от хронической обструктивной болезни легких, а мне казалось, что от разбитого сердца. Папа нещадно дымил, а мама никогда не отходила от него. Даже удивительно, что папа умер не от рака легких, а от инсульта, но вот мама… Мама и в самом деле умерла от того, что слишком сильно его любила. Она всю жизнь была пассивным курильщиком, но никогда не просила его выйти из квартиры, покурить в коридоре, она никогда не просила его бросить.

Когда маму положили в больницу, я на время переехала к ней домой. Хотела, чтобы мне было как можно больнее. В квартире все еще пахло папой – запах от его сигарет въелся в обивку дивана и в шторы, в их с мамой одежду. Я открывала шкаф в спальне родителей и делала глубокий вдох. Я лежала в их кровати и утешала себя тем, что, наверное, мама слишком сильно хочет быть рядом с мужем, надоело ей оставаться тут одной. Я была рада, что мама не застанет конец света, что ей не надо смотреть на то, как затопляет наш город, потому что она очень любила жизнь. Но отца она любила больше жизни.

Я помню, что в тот период все думала о Пете, потому что смерть и любовь – две стороны одной медали. И несмотря на то что в самые плохие моменты мне хотелось обвинить его в том, что он бросил меня одну в такой тяжелый период, я поняла, что люблю его так же, как мама любила папу, и тоже умру, если с ним что-то случится. Я рыдала и рыдала – и не только из-за мамы, но и из-за того, как я люблю Петю.

Мама в свою квартиру так и не вернулась, и я прожила там до приезда Пети. Я долго разбирала вещи родителей, не хотела это откладывать, хотела настрадаться и перестрадать сразу, прямо здесь и сейчас. А потом с моря пришел Петя и забрал меня. Я сидела, окруженная мамиными платьями и шарфиками, папиными книгами и старыми выпусками газет, журналов, кроссвордов, я открывала книги и читала по строчке, решала, буду ли я их оставлять или нет, примеряла все мамины платья, блузки и юбки. Тогда я не дожидалась Петю в аэропорту как обычно, это он приехал ко мне, поднял с пола и поцеловал. Он сказал, что сам со всем разберется. Я попросила его оставить мамину одежду и украшения, он сказал, что это самой собой, но папины газеты надо выкинуть.

В газетах папа всегда изучал программу и подчеркивал то, что будет смотреть по телевизору, сказала я и после этого долго плакала, пока муж снимал с меня мамино платье и надевал мое собственное, чтобы увезти меня к нам домой.

Ведь у меня теперь был свой дом и своя семья.

Я сидела на краешке кровати, и Петя спросил меня, о чем я думаю. Я сказала, что о папе с мамой.

Он захлопнул половинки чемодана и сел рядом со мной. Петя взял мою руку и погладил тыльную сторону ладони. Мне стало стыдно, что эту же руку несколько часов назад гладил другой мужчина, пусть и в знак, как я надеялась, дружбы.

– Сегодня чайки вели себя странно. На человека напали, – сказала я.

– Ну, у них это бывает. Они сейчас голодные. Мужики говорят, что с рыбой проблема. Океан поглотил углекислый газ, и вода стала более кислой, рыба умирает. Не хочешь прилечь со мной?

Я кивнула, и мы легли поверх одеяла прямо в одежде. Мы смотрели друг другу в глаза.

– Опять ты меня оставляешь, – зачем-то я снова это сказала, но мне хотелось немного поссориться с мужем – так я делала всегда, когда он уезжал. Специально отдалялась, злилась на него, чтобы было не так грустно в очередной раз расставаться.

– Помнишь, что я тебе говорил? Я всегда с тобой. Ты же знаешь, как я тебя люблю и как чувствую тебя. Ты не чувствуешь, что я всегда рядом с тобой?

– Чувствую. И все равно так хочется, чтобы ты всегда был рядом со мной так, как сейчас. Чтобы я всегда могла тебя потрогать. Знаешь, как иногда хочется поднять руки вверх, чтобы обнять твои плечи? Хочется твоей близости. Иногда мое тело будто повисает в воздухе, ему просто необходимо притянуться к твоему, но тебя нет рядом.

– Знаю. Я люблю тебя.

Петя в ту ночь был особенно нежен и внимателен, как всегда перед своим отъездом. Он понимал, что мои попытки поссориться и задеть его – это моя защита от тревоги и уныния. Он целовал мое тело, начиная с пальцев ног. Его борода щекотала мне подъем стопы, а я хотела, чтобы он скорее накрыл меня всем своим телом. И когда он наконец сделал это, я впилась зубами ему в плечо, сжала его ногами и руками и сказала, что никуда его не отпущу. Пусть его работа, потоп и весь этот конец света катятся к черту.

Лев

На днях уезжает Петр, и Анна сама не своя. Хотя откуда мне знать, какая она обычно?

Сегодня седьмой вечер, как я работаю в подпольном баре, и десятый день, как мы прибыли в Архангельск. Всего лишь десять дней, а столько всего произошло. Соня работу пока не нашла, но после новостей о том, что Ловозеро затопило, она часто выходит из дома. Не знаю, чем она занимается, возможно, просто гуляет по городу.

Петр тоже постоянно где-то пропадает, мотается по своим моряцким делам.

Дни наши протекают одинаково. Мы с Соней спим почти до обеда, иногда я просыпаюсь около семи утра и слышу, что Анна с Петром уже встали и разговаривают на кухне. Затем Анна уходит на работу в детский сад, Петр еще остается, идет в палисадник и, видимо, сидит там, смотрит на реку и курит. Я не понимаю, как можно так долго смотреть на реку, к тому же когда следующие несколько месяцев тебя будет окружать одна бесконечная вода. Мне кажется, Петр слишком поверхностный и простой для Анны.

Когда я встаю, Петра уже нет. Я пью кофе один на кухне, часто со мной в это время сидит Моби Дик. А пока я ем тосты, Соня хлопает дверями – сначала в нашу комнату, затем в ванную и из ванной. Она приходит на кухню и просит приготовить ей все то же, что ем и пью я. Каждый день ее просьба повторяется, но я никогда не начинаю готовить ей завтрак заранее, потому что хочу, чтобы она хоть что-то сказала мне за утро.

После перекуса Соня собирается и тоже уходит, а я смотрю новости до возвращения Анны. Как только ключ в дверях поворачивается, я выключаю телевизор, потому что Анна однажды сказала, что не может смотреть новости – они ее расстраивают.

Всю вторую половину дня мы с Анной проводим вдвоем. Она включает джаз на проигрывателе – у них с Петром небольшая коллекция пластинок – и садится вязать. Иногда в кухне, иногда в палисаднике, если погода теплая. Анна открывает двери на балкон, выносит стул, и за ней выходит Моби Дик, ложится рядом и лениво играет с клубком шерсти. А я, как и ее кот, провожу все эти часы рядом с Анной. Рядом с Анной я всегда читаю.

Однажды она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала, что ее папа тоже много читал. А когда я выбрал «Свободу» Джонатана Франзена, сказала, что это ее любимая книга.

Вечером я ухожу на работу в бар. В помещении умещается всего четыре столика. Посетителям разливают вино и пиво, крепкого алкоголя пока нет в наличии. В качестве закуски подают соломку с крупной морской солью. Я мою бокалы и стаканчики из-под этой соломки. После закрытия бара я мою еще и полы. Народ здесь всегда ведет себя тихо, музыка не играет, чтобы не привлекать лишнего внимания, потому что бар работает в подвале жилого дома. Пару раз к нам заглядывал Петр, но не сидел, а только проверял, как я тут устроился. Говорил о чем-то с человеком, который взял меня сюда, и уходил.

Сегодня, на седьмой мой рабочий вечер, Петр снова пришел и как обычно сначала заглянул ко мне на кухню. Но на этот раз он сказал, что привел и Анну – ей стало интересно, что это за бар.

Я кивнул Петру, пожелал им приятного вечера и, когда он скрылся в зале, выглянул из кухни, чтобы осмотреть крохотное помещение. Они сидели за самым уединенным столиком, держались за руки. Петр потянулся через столик, чтобы поцеловать Анну, и тут Анна заметила меня. Я не стал прятаться и кивнул ей. Она только моргнула, не отрывая губ от мужа.

Когда мне в мойку принесли бокалы, на одном из них остался размазанный след от помады Анны. Я надеялся, что она пришла сюда из-за меня.

Когда до нас дошли новости о том, что судно Петра нигде не задержалось и уже идет в порт Архангельска, его отъезд впервые показался всем нам реальным, он буквально замаячил на горизонте. Поэтому в свой выходной день я, как и обещал, объявил, что приготовлю ужин в знак благодарности.

В баре я узнал, где можно купить продукты. Зарплату я еще не получил и попросил деньги у Сони, но она отправилась в магазин вместе со мной. На полках, в холодильниках и в морозильниках было много пустых пространств. Мы нашли дешевые макароны и кое-какие дряблые овощи. Я решил приготовить пасту с кабачками и вместо сливочного соуса заправить ее жидким пюре из тех же кабачков. Этому рецепту меня научила сестра. Она была единственной из всей семьи, кто уважал мой выбор не есть мясо. Соне понравилась моя идея, она немного повеселела. Хорошая еда всегда поднимала ей настроение.

На обратном пути она даже заговорила со мной, спросила, как мне работается в баре. Пока я рассказывал, Соня смотрела себе под ноги, а на меня глаза не поднимала. Я хотел, чтобы ей стало легче, но не знал, чем ей помочь, потому что она не позволяла.

– Как ты? – спросил я.

– Как я?

– Да, как ты? Мы почти не разговариваем.

Вдруг Соня остановилась и начала на меня кричать:

– Лев, почему ты такой? Почему ты ведешь себя так, будто мы приехали в отпуск погостить у друзей? Почему ты флиртуешь с Анной и готовишь для них с мужем пасту? Почему ты делаешь вид, будто ничего не происходит? Будто мы не оставили наш дом навсегда? Будто твои родители и сестра тебя не кинули, будто моя мама жива? Почему ты не орешь на всех вокруг, что мы всё просрали? Мы всё просрали, Лев! Ты был прав во всем! Все вы и ваша экошиза – вы во всем были правы! Так почему сейчас тебе на это плевать? Посмотри на реку, мы буквально на краю света – дальше все потоплено, ледники растаяли, там везде сплошь вода. Моя квартира, моя научная степень, дом моей семьи – всего этого больше нет! У нас нет ничего, а ты покупаешь гребаные макароны и мечтаешь трахнуть Анну! Ты нормальный? Ты нормальный, я тебя спрашиваю? Я ненавижу это все, я ненавижу тебя, их, этот дом, это город! Скорее бы все утонуло к чертовой матери!

Честно говоря, ответа для нее у меня не было. Потому что Соня не знала, что я был не искренен в своем желании спасти планету.

У меня было целых две причины войти в экологическую организацию, и обе они не были связаны с охраной природы. Первой причиной была девушка, второй – родители. Я очень долго искал, чем бы их разозлить. Но на этом история с родителями и заканчивается, а вот история про девушку требует подробностей.

Ее звали Вера, она была подругой сестры.

С сестрой мы были погодками и очень близки. Во время учебы в школе она брала меня на свои тусовки, а я с ее разрешения приводил пару ребят, чтобы не чувствовать себя глупо и одиноко, а еще чтобы показать своим, что я тусуюсь со старшеклассниками.

На этих вечеринках народу собиралась туча, и плюс-минус пара человек не делали погоды, но иногда я слышал что-то типа «кто привел сюда малышню?» – имели в виду нас. Мы с ребятами всегда были мелкими, носились по школе и ржали как кони, плевались в одноклассниц, стоя наверху лестницы, срывали уроки, однажды разбили окно в коридоре. Но, как это обычно бывает, мы вымахали всего за одно лето, и тогда нас впервые стали замечать. Причем девушки из параллели моей сестры.

У Веры были длинные рыжие волосы, она носила юбки ниже колена, корсеты, черные, бордовые и темно-зеленые блузки, длинные серебряные серьги. Она фанатела от Nightwish, постоянно жгла свечи и читала фэнтези. На руках у нее было много браслетов. Мы познакомились, когда я подсел к ней и сказал, что она похожа на ведьму.

– В хорошем смысле, – добавил я.

Это было именно то, что Вера хотела услышать.

– Скажешь дату своего рождения? – спросила она. – Тогда я скажу тебе твой камень-талисман.

Я засмеялся и спросил, серьезно ли она. Она расширила глаза, мол, как я могу сомневаться, и я назвал ей дату.

– Окей. Значит, ты Рыбы. Твой камень – лунный. Его еще называют беломоритом, ты знал? Его добывают на Белом море.

– Не знал.

– Вот, держи, – сказала она, снимая со своей руки браслет из голубовато-перламутровых бусин и протягивая его мне.

– Ого, красиво. Спасибо.

– Не за что. Ты классный.

После этого начались наши с Верой странные отношения. Мы не встречались, но на всех вечеринках всегда тусовались вместе. Если я видел ее, то подходил к ней, если она видела меня, то садилась рядом, а иногда и ко мне на колени. Мы все время болтали о том, как круто было бы, если бы мы были парой, но парой мы не были. А еще мы часто обсуждали глобальное потепление и конец света. Вера говорила, что она феминистка, и над ней тогда все посмеивались, но по-доброму, ее вообще-то в компании любили, потому что она была веселой и все время драматизировала.

От сестры я узнал, что Вера входит в городскую экологическую организацию, и я тоже в нее вступил.

Когда я пришел на первое собрание, Вера сделала вид, что не знает меня. Когда я представился, она, как и все, сказала: приятно познакомиться. Я ей подыграл, хоть мне это и не понравилось. А потом на нашей школьной вечеринке, снова сидя у меня на коленях, она сказала, что так будет лучше, потому что не все поймут нашу дружбу. Тогда мы впервые поцеловались. Когда ее лицо со светлыми ненакрашенными ресницами приблизилось к моему, у меня закружилась голова, и я отключился на пару секунд. Очнулся я, когда язык Веры уже был у меня во рту.

В нашей экологической организации у Веры был парень. Он ходил в свитере на молнии с высоким горлом, у него были грязные волосы и тонкие усики.

Я стал допытываться у сестры, почему Вера встречается с тем уродом и почему не водит его на наши вечеринки, а целуется со мной? Сестра ничего не рассказывала, только говорила, чтобы я не лез к Вере.

Так и продолжалось, пока однажды Вера не позвала меня уединиться с ней в ванной. Она поцеловала меня и сказала, что ее парень готовит масштабную экологическую акцию.

– Лев, все, что делает наша организация, – это полная ерунда. Она ничего не меняет, и нас это достало. Поэтому Кирилл хочет провести собственную акцию и набирает волонтеров.

– Что за акция?

– Я пока не могу тебе сказать, потому что если что-то вдруг куда-то просочится, то все может сорваться. А эта акция очень важна. Она из тех, о которых пишут в СМИ. Будет такая шумиха – я дождаться не могу! Лев, это будет самое невероятное, что ты сделаешь в своей жизни. Понимаешь?

К моменту проведения акции мне было известно только место сбора.

Когда я пришел около часа ночи к зданию нашего главного университета, Кирилл раздал нам черные балаклавы и сказал, что мы будем грабить лабораторию биологического факультета. Он планировал выпустить на волю подопытных животных – один его знакомый сказал, что там есть вороны, кролики и крысы, и Кирилл решил, что мы должны им помочь. Вера смотрела на него с открытым ртом, глотая каждое его слово. Я решил, что это какая-то дичь, сказал, что не буду в этом участвовать и лучше пойду домой спать.

– Если ты уйдешь, я тебя сдам, – спокойно, даже с улыбкой сказал Кирилл. – Твои родители не смогут доказать, что ты был дома, потому что ты и не дома. Ты здесь с нами, а значит, уже повязан.

– Лев, поздно отступать. Мы уже начинаем, – сказала Вера.

– Мне плевать, – ответил я, потому что для меня все это было слишком. Я вступил в этот экологический клуб, чтобы понравиться Вере, если бы я знал, что они настолько безумны, я бы сидел дома. Честно говоря, я думал, мы просто нарисуем граффити где-нибудь под мостом.

Я кинул балаклаву Кириллу в ноги и пошел, но один из активистов догнал меня, развернул и дал мне в лицо. Я пошатнулся и упал, губу саднило. Ко мне подошел Кирилл. Он наклонился и проговорил медленно, все с той же улыбочкой:

– Ты никуда не пойдешь, будешь на шухере, иначе к тебе завтра придет полиция, мы все свалим на тебя.

Теперь я понимаю, что никто бы не смог доказать, что там был только я и что я действовал один, но тогда я испугался и остался сидеть на парапете у университета, в который через пару лет думал поступать. Кирилл показался мне полным психом. Лучше бы он тоже дал мне в лицо, и тогда он стал бы для меня понятным и предсказуемым, но он был до жути спокойным.

Я увидел, как на четвертом этаже открываются окна и из них вылетают вороны. Мне стало смешно, и ссадина на губе разошлась, я почувствовал вкус крови.

Примерно через сорок минут ребята выбежали оттуда, разгоряченные, счастливые, с трепещущими мешками, полными живых крыс и кроликов. Они раскрыли мешки и стали вытряхивать оттуда грызунов. Некоторые из них шатались, были явно дезориентированы, напуганы. Я немного посмотрел, как они медленно расползаются в разные стороны, и, наконец, пошел домой.

На следующий день про акцию действительно написали журналисты. Оказалось, что ребята сломали клетки, рассыпали корма, а на стенах оставили надписи: «Нет – опытам над животными». По телику говорили, что над крысами ставили опыты по разработке лекарства против алкоголизма, поэтому выпущенные грызуны – зависимые и без алкоголя быстро погибнут. Нас окрестили «так называемым освободителями».

За мной никто не пришел, но сестра испугалась за меня и все рассказала родителям. Отец орал, мама плакала, а я думал про Веру – будет ли она со мной после того, как я чуть не слился.

С тех пор родителей раздражало, что я отказался от мяса. Отец не выпускал меня из-за стола, заставляя съедать все, что мне положили на тарелку. Сидел и смотрел, как я давлюсь мамиными котлетами.

– Жри, я сказал! Вы живете в моем доме и будете делать, что я вам велю!

Позже я узнал, что на Кирилла завели уголовное дело. Сначала за хулиганство по следам этой акции, а затем за изготовление и распространение порнографии. Оказывается, он делал снимки школьниц из нашей экологической организации и шантажировал их. Так он заставил троих девушек, в том числе, видимо, и Веру, ограбить биологической факультет.

После этого Вера ушла из нашей школы, сестра сказала, что она перестала с ними общаться, поэтому никто не знает, где Вера и все ли с ней хорошо.

На какое-то время я завязал со своим так называемым активизмом, но Веру забыть я не мог, и когда пришло время выбирать факультет, я решил поступить на эколога. Отец, конечно, был против и платить за мое образование не собирался, но я прошел на бюджет. А на факультете я снова встретил ее.

Я нарезал кабачки. Соня в это время стояла рядом и смотрела на меня. Я чувствовал ее взгляд, он был настолько тяжелым, что я ощутил его на своей руке и проехался ножом по пальцу.

– Ауч!

– Ты в порядке? – почти равнодушно спросила она, все еще глядя на мое лицо, а не на палец.

– Что ты пытаешься во мне разглядеть? Почему я такой мудак? Почему ты вышла за меня замуж? Забыла уже?

Она отвернулась, покачала головой. Я ее раздражал, но и она раздражала меня сейчас не меньше.

– Попроси у Анны пластырь, пожалуйста. И перекись.

Соня ушла, и я сунул палец под холодную струю из-под крана, затем слил воду от макарон и поставил разогреваться сковородку. Вместо Сони на кухню пришла сама Анна, в руках у нее была перекись и пачка пластырей. Она спросила, что случилось, и я показал ей палец.

– Давайте я вам помогу.

– Я сам все сделаю, спасибо, – сказал я, и вышло более грубо, чем я надеялся.

Она молча положила на стол перекись, пластыри и ушла. Я остался один. И так как я, кажется, обидел всех женщин в этом доме, помогал мне накрывать на стол Петр.

– Сегодня у нас будет джин, – сказал он и подмигнул.

На улице впервые за эти дни прояснилось. Воздух становился все прозрачнее, тучи немного рассеялись, и даже виднелся закат. Блеклый розовый свет разлился в сером небе. Я позвал Анну и Соню ужинать и сделал пару глотков джина из бокала, чтобы расслабиться.

За столом Петр произнес тост – за меня и мою еду. Он начинал мне нравиться, потому что в тот вечер он был единственным, кто играл в моей команде.

– Петр, скажите, а вы когда-нибудь видели китов? – спросил я его.

– Конечно, – засмеялся Петр.

Анна улыбнулась и посмотрела на него. Наверное, мой вопрос им обоим показался наивным. Петр выглядел как умудренный опытом старец, который повидал в этом мире все, и вот даже конец света застал.

– Раньше, когда я работал в другой компании, зарубежной, мы часто видели китов. Эти животные одни из самых охраняемых в мире. В сезон их миграции суда обязаны были сбавлять ход и двигаться только с безопасной для китов скоростью. А еще каждый раз, когда мы видели горбатого кита, мы должны были докладывать об этом. За китами дополнительно следила береговая охрана, иногда наблюдение велось прямо с дронов. Если они замечали китов, то требовали отворачивать от них.

– Вау. Это круто. Я тоже видел китов в Баренцевом море.

Петр ни о чем меня не спросил, видимо, эта тема была ему неинтересна. Он залпом допил свой джин и налил себе еще.

– А куда вы ходите сейчас, Петр? Что возите?

– Не надо об этом, прошу! – перебила Анна и схватилась за свой стакан, как за спасательный круг.

Я извинился и больше не знал, что сказать и что спросить.

– Лев, паста потрясающая, – снова обратилась ко мне Анна. – Но не напоминайте мне, пожалуйста, о том, что Петя уходит в рейс. Я все еще на стадии отрицания.

Петр одной рукой обнял жену за плечи. Анна выпила, и он подлил ей еще. Соня сегодня вела себя скромно – молчала и даже с первым бокалом до сих пор не покончила, наверное, что-то задумала, иначе и быть не могло.

Чуть позже она спросила Анну с Петром:

– А вы смотрели карту затоплений? Через сколько нам всем придется отсюда валить?

– Соня! – не выдержал я.

– Что? Меня это тоже касается, Лев.

– Смотрели, конечно, – сказал Петр. – Года три минимум у нас еще есть.

– Из них ты рядом со мной сколько проведешь? Один год в совокупности или даже меньше?

Анна стукнула пустым стаканом по столу, и ее ножик скатился с края тарелки с громким звоном. Все вздрогнули. Теперь я понял, что не из-за меня Анна явилась на ужин хмурой. Видимо, перед этим у них с Петром в спальне произошла ссора. Понятное дело, Анна расстроена, что Петр уезжает, но это его работа, они так живут уже всю жизнь. Неужели они ссорятся из-за этого каждый раз? С другой стороны, уж мне ли не знать – большинство ссор между супругами происходит по одному и тому же поводу. Мы снова и снова спорим об одном и том же, используя разные слова.

– Или, может быть, ты однажды сгинешь в море, а я и не узнаю!

– В море в данной ситуации безопаснее, чем на суше. Я тебе это уже говорил.

– А за меня ты не переживаешь в таком случае? Если на суше опаснее, почему ты оставляешь меня одну? Лев, налейте мне еще джина, пожалуйста. Сегодня я хочу напиться.

Я посмотрел на Петра. Он кивнул и передал мне бутылку. Я налил Анне, которая сидела напротив меня, плеснув ей совсем немного, но она положила свою руку на мою и наклонила бутылку так, чтобы я добавил ей еще. Я видел, что она тонет, и хотел сам ее спасти.

Моя жена снова вступила в разговор:

– Анна, не драматизируйте вы так. Это вы слишком тревожны, а ваш муж – рациональный человек. В конце концов, он моряк и наверняка лучше всех нас понимает, что происходит сейчас с миром, чего стоит бояться, а чего нет.

– Откуда вам знать, какой человек мой муж?

– Это просто предположение. Но раз вы выносите вашу ссору на всеобщее обозрение, я считаю, что имею право вставить свое слово.

– Соня, ты ведешь себя как сука. Лучше помолчи, – вырвалось у меня, и я почувствовал, как все взгляды были переброшены на меня. И снова я был хуже всех.

– Это ты помолчи, когда тебя не спрашивают.

– Ну, кое-что за годы работы в море я действительно понял, – сказал Петр. – Мировой океан слишком непредсказуем. Вам не кажется странным, что к Арктике и к Гренландии ближе всех находимся вы и мы, а затопления начались на юге страны? Дело в том, что море неровное, как и земля. Плюс неравномерное воздействие гравитации по всему земному шару влияет на то, что вода притягивается в одни места больше, чем в другие. Это заставляет воду скапливаться в одних областях, а в других – нет. А есть еще океанские течения, локальные колебания уровня моря… Все это изучают ученые с помощью спутников и приливных станций, но, по сути, предсказать уровень воды в том или ином месте в долгосрочной перспективе невозможно. Где-то еще суша может опускаться, где-то вода в море, наоборот, нагрелась и расширилась. Да даже с точным предсказанием погоды проблемы. Чересчур много данных надо учесть.

– Это слишком сложно для моего понимания, – сказала Анна. – Не хотите сыграть в игру? Можем написать на листочках слова и объяснять их друг другу на время.

– Не люблю я эти игры, ты же знаешь, – ответил Петр.

– Тогда я буду в паре со Львом.

– Я с удовольствием, – кивнул я.

– Ну еще бы, – фыркнула Соня. – Я тоже ненавижу эту игру. Да и игры в целом.

– Ты просто ненавидишь проигрывать.

– Неправда. Я всегда выигрываю.

– Так, ну хорошо. Тогда предлагаю сначала всем еще выпить и расслабиться, – перехватил инициативу Петр. – Аня хочет, чтобы мы все нашли общий язык, приятно посидели. И я согласен. Лев приготовил отличную пасту. Я удивлен, что мне понравилось что-то без мяса, честно говоря. Но это было очень вкусно. И я не против сыграть в игру. Можем перейти на пол и разложить подушки, чтобы удобно было сидеть.

Мы принесли подушки из наших спален, написали на листочках каждый по пять слов и сели угадывать.

Соня с Петром вели счет. Анна совершенно ничего не могла мне объяснить и почти не отрывала губ от своего бокала, а я не мог оторвать взгляд от веснушек, рассыпанных по ее рукам. Она сняла свитер и осталась в одной футболке. Помада размазалась, щеки раскраснелись. Петр был увлечен объяснениями Сони, и я не понимал, как он может не любоваться собственной женой. Когда наступала моя очередь объяснять слова Анне, чаще всего она поджимала губы и качала головой. Но иногда она все же угадывала слово или два, и в такие моменты Анна дотрагивалась до моей руки. Не знаю, замечали ли это Соня и Петр, но Петр радовался вместе с женой, каждый раз поднимая за нее бокал.

Вскоре Анна легла на бок и приложилась щекой к холодному полу. Я сидел рядом, и мне так хотелось погладить ее по волосам, но я не трогал ее. Просто смотрел.

Соня и Петр ожидаемо выиграли.

– Давайте теперь в «Я никогда не…»? – предложила Анна.

– Ты слишком пьяна, любимая. И мы уже не подростки.

– Да брось, это будет весело. Я могу начать. Я никогда не занималась сексом в общественном месте. И я имею в виду не ласки в кино, а прямо секс!

Петр засмеялся.

– Пьем, дорогой муж, – сказала Соня, и мы с ней сделали по глотку.

– Да вы что? Где? – оживилась Анна.

– На пляже. Ничего интересного. Песок слишком сильно остыл, и я замерзла, а вдалеке орали пьяные подростки. Мы делали это впопыхах, почти на раздеваясь. В общем, для галочки. Не рекомендую.

– Мы с Петей никогда не занимались сексом в подобных местах.

– Ну, это не сделало нас более счастливыми, – пожала плечами Соня. – Ладно, теперь я. Я никогда не обрезала волосы коротко.

Анна, Петр и я выпили.

– Ну это же неинтересно, – простонала Анна. – Давайте снова я. Я никогда никому не изменяла.

Петр покачал головой. Мы с Соней сделали по глотку.

– Надеюсь, не друг другу, – сказала Анна.

– Я думаю, достаточно с нас игр. – Петр встал с пола, пошатнулся и чуть не упал.

Зрачки в его глазах отталкивались друг от друга как одинаковые полюса магнита. Петр сказал, что ему бы прилечь, и пообещал выйти к нам попозже. Он поплелся в их с Анной спальню. Я слышал, как он схватился за стенку в коридоре, вздохнул, пошел дальше и, наконец, хлопнул дверью.

Анна по-прежнему лежала на полу, говорила, что ей плохо и что она хочет прогуляться на свежем воздухе. Соня убирала со стола.

Я помог Анне подняться и вызвался выйти на улицу вместе с ней. Соня закатила глаза и с грохотом поставила грязные тарелки в раковину.

В университете Вера снова меня игнорировала. Но на этот раз я хорошо ее понимал, учитывая, что с ней сделал Кирилл. Наверное, я напоминал ей о том периоде. Поэтому я не беспокоил ее, старался жить собственной жизнью, старался не пялиться на нее в коридорах. Но не получалось – это же была моя Вера. Хотя она сильно изменилась: обрезала волосы и перекрасилась в брюнетку, носила свитера и джинсы вместо корсетов и длинных юбок. И я был уверен, что во всех этих изменениях виноват Кирилл.

В конце первого курса я нашел новую экологическую организацию, у которой был свой сайт с расписанием всех мероприятий и необходимых расходов на их акции. Мне понравился такой подход, и я пошел на встречу для новых волонтеров. Нас набирали, чтобы поехать в Териберку очищать берег со стороны Баренцева моря, куда как раз впервые за долгое время вернулись горбатые киты.

На этой встрече я познакомился с Настей.

Она тоже хотела стать волонтером, и между нами вспыхнуло что-то вроде любви с первого взгляда, по крайней мере, нам было достаточно один раз переглянуться на том собрании, чтобы сразу после него пойти на свидание. В тот июнь мы каждый день выбирались на природу. Садились на автобус и ехали за город. Настя брала с собой бутерброды с сыром и помидорами, клубнику и минералку. Алкоголь она не пила, и я тоже с ней тогда совсем не пил, потому что не видел в этом смысла, я пьянел от белой ночи и тела Насти. На озерах и речках, куда мы выезжали, мы искали укромные места в каких-нибудь кустах, где стелили покрывало, загорали, купались и занимались любовью. Именно любовью, потому что Настя всегда просила меня гладить все ее тело – руки, груди, живот и бедра – и медленно в ней двигаться. Целовалась Настя тоже нежно и не взасос. Иногда она проводила языком по моим губам, а потом смотрела на меня и загадочно улыбалась. Обратно в город мы возвращались с новым слоем загара, еще больше влюбленные друг в друга.

По вечерам Настя могла часами валяться в ванне, при этом разговаривая со мной по телефону. Она часто присылала мне свои обнаженные фотографии и просила меня описать, что я сделал бы, если бы был рядом с ней, и я строчил ей длинные эротические сообщения.

Все закончилось в Териберке, потому что однажды туда вместе с нами поехала Вера.

Мы жили в палатках на берегу у самой воды между сопками. Днем мы убирали мусор, переезжали из одной части пляжа в другую на моторках, а по вечерам причаливали к берегу, разбивали лагерь, разжигали костер и готовили ужин.

Ребята привезли с собой из города алкоголь и после отбоя уходили пить подальше от лагеря. Обычно я оставался спать в палатке с Настей, но однажды ночь выдалась такой жаркой, что я долго ворочался и, устав от этого, решил посидеть вместе с ребятами под белым небом полярного дня.

Когда я вышел из палатки, между сопками лежало солнце, как в раскрытых ладонях, будто именно они не давали ему скатиться за горизонт и были причиной того, что темнота так и не наступала.

Ребята уже напились и искупались. Мне смешали водку с соком, и я выпил впервые за пару месяцев. Конечности обмякли, и меня тоже потянуло в море.

Я направился к воде, перескакивая с одного камня на другой, не боясь упасть, потому что был уверен, что море подхватит меня.

– Осторожнее, – услышал я позади и подумал, что это голос сирены, прекрасной русалки, морской богини, не иначе.

Я обернулся – за мной к воде шла Вера.

На ней была широкая длинная футболка и заплетенные в две короткие косички волосы. Она взяла меня за руку. Ледяная вода хлестнула нам по ногам, и Вера вскрикнула.

– Давай вместе, – предложил я и, не дожидаясь ее ответа, потянул Веру в ледяную воду.

Холод схватил меня за горло, и я не смог вздохнуть. Я перестал чувствовать руки и ноги, ощущая только, как тело пронзают миллионы маленьких иголочек.

Вера смеялась и плыла рядом со мной. В ее глазах горело целых два солнца, а окрашенные в темный цвет волосы сверкали рыжими всполохами. Я достал руку из-под воды, чтобы показать ей браслет из беломорита. Она взяла мое запястье и стала перебирать пальцами полупрозрачные камешки.

– Ты до сих пор его носишь, – удивилась она, и мне было приятно, что я смог ее удивить.

Мы никуда не плыли, только не переставая шевелили ногами, сплетали их и расплетали, касались друг друга руками, сближались и отдалялись. Вдруг Вера вскрикнула и замахала руками, чтобы я посмотрел назад. Примерно в ста метрах от нас из моря показался кит. Белое брюхо на пару секунд повисло над поверхностью, сменилось темной блестящей, как мокрая галька, спиной, которая тут же скрылась за фонтаном брызг.

– Ого! Ты когда-нибудь видела что-то подобное?

– Нет, никогда.

– Невероятно! Ради них мы это все и делаем, да ведь?

– Лев! Я тогда соврала полиции. Кириллу я сказала, что не сдам его, если он не будет втягивать тебя, не назовет твое имя на суде. Поэтому я не сказала, что у него были мои фотографии.

Я не знал, что ответить ей, руки и ноги снова начали неметь.

– Вера, прости меня, я не знал, что он делал.

– Ничего. Ты мне правда нравился. И та акция мне нравилась. Я пошла туда не из-за шантажа. Я в самом деле хотела спасти животных. И с экологией я не смогла завязать даже после всего, что было. Но ты, я вижу, тоже. Мне холодно, поплыли к берегу?

На обратном пути я все оборачивался в надежде еще раз увидеть кита, но солнце стало подниматься над сопками и слепило глаза. Один раз мне показалось, что над водой я увидел силуэт его хвоста в форме галки, но вероятно, это была всего лишь крупная чайка.

Когда я вернулся в палатку, Настя спала, а я все никак не мог забыть кита и его мощь. Не мог забыть слова и близость Веры.

Я стал уходить от Насти каждую ночь, чтобы погулять с Верой по берегу под низким ночным солнцем. Днем мы не обращали друг на друга никакого внимания, теперь уже из-за меня. Не знаю, сколько бы это продлилось, но как-то ночью, во время очередного пьяного купания в ледяной воде, у одного из волонтеров свело ногу, и тот чуть не утонул. Он захлебнулся, блевал водой, и ребятам пришлось разбудить одного из организаторов нашей поездки. После этого случая многих отправили обратно в Мурманск, а для остальных ввели комендантский час и стали следить за тем, чтобы мы не шатались по ночам. Так мы с Верой снова перестали разговаривать.

Но однажды в дождливый прохладный день, когда казалось, что лето уже заканчивается, Вера подошла ко мне, несмотря на наше так и не проговоренное, но будто очевидное соглашение не общаться при Насте.

– А ты знал, что тут есть одно место для туристов, где оленей держат в загоне, только чтобы развлечь народ.

– Не знал, но предполагал, что такое вполне может быть.

– Ты же понимаешь, к чему я веду?

– К чему?

Вера выхватила пластиковую бутылку у меня из рук и ткнула ею мне в грудь.

– Ты и я. Ночью мы выпустим этих несчастных оленей.

– Вера, ты с ума сошла? Тебе той лаборатории не хватило? Нас же посадить могли!

Щеки у Веры разрумянились, она прятала лицо под капюшоном своей плащевки, но я все равно заметил, что в глазах ее погасли оба солнца.

– Ладно. Я пойду с тобой, но мы только посмотрим. Может быть, им там прекрасно живется.

– Это в неволе-то?

Я взял у нее бутылку и кинул в большой мешок с другим мусором.

– Как мы туда доберемся?

– На попутках. Смотри, сколько машин. – И Вера обвела рукой пляж, неподалеку от которого находилась импровизированная парковка. Все эти люди приехали сюда поглазеть на китов.

– Нас исключат из организации.

– Для меня важнее не организация, а наше дело.

Я подумал о Насте, о том, как мне с ней было спокойно в те дни, когда мы выезжали за город. Но я бы отдал тысячу дней с Настей за один день с Верой.

Когда мы с Верой договорились сбежать из нашего лагеря вместе с туристами, чтобы добраться до якобы саамской деревни, где держали оленей, я решил все-таки сначала позвонить сестре и узнать у нее, что тогда произошло с Верой.

– Господи, опять вы вместе? А как же Настя?

– Нет, я с Настей. Просто здесь с нами еще Вера.

– Лев, твою мать, держись от Веры подальше. Не то попадешь из-за нее в какую-нибудь историю. Снова.

– Расскажи, что тогда случилось, прошу. У Кирилла были голые фотки Веры?

– Насколько я знаю, Вера была единственной, кто отправил свои фото Кириллу добровольно. Она, видимо, и правда была влюблена в него, в его идеи. Он же входил в подпольную экологическую организацию. Покровители Кирилла, между прочим, обещали вытащить его из любой передряги. Только его передрягой оказалось детское порно, и тут уж они, естественно, не стали ввязываться.

– А Вера? Думаешь, она правда его любила?

– Мне говорила, что любила. По крайней мере она не стала против него свидетельствовать, как другие девочки. И, кстати, после той вашей вылазки в лабу она была безумно счастлива. Я уверена, что Кирилл не шантажировал ее, она сама хотела туда пойти. Ну а почему нет, в конце концов? Мне кажется, гораздо проще внушить девочке-подростку, что мир в огне и она может его спасти, чем заморачиваться с их фотографиями и шантажом. Может быть, это все вообще было не связано между собой, я не в курсе. Может быть, все они отправляли свои фотки добровольно, а родители убедили их сказать в суде, что это он их заставлял? А может быть, и правда заставлял. Ты же видел Кирилла, он, по сути, как Чарльз Мэнсон. Стремный на вид, но что-то в нем есть. Ты знал, что одна из, так сказать, фракций зоозащитников-экстремистов тоже называлась «Семья», прямо как секта Мэнсона? Ты вообще спрашивал, что Кирилл еще уговаривал делать Веру? Может быть, это было не первое их преступление?

– Вера хочет, чтобы мы с ней выпустили оленей из загона в саамской деревне.

– Братец, ты совсем охренел? Езжай домой, иначе я отцу все расскажу.

– Я знаю, что ты этого не сделаешь. Слушай, я и сам не в восторге, но мне…

– Ты просто уже столько лет сохнешь по Вере и думаешь, что на этот раз она будет с тобой. Вот тебе совет от мудрой старшей сестры, которая, кстати, счастливо вышла замуж и ждет ребенка: обними Настю и забудь про Веру. Сколько раз ты будешь рисковать ради нее?

Сестра была права. Но я рискнул ради Веры еще один раз.

Мы с Анной шли вдоль их с Петром жилого комплекса – три здания, по одиннадцать этажей в каждом. Причудливая архитектура с выпуклыми балконами и трапециевидной формой корпусов напомнила мне дома Хундертвассера в Вене. В панорамных окнах мельтешило отражение реки. Туманная даль уже проглотила солнце и растворила в себе розовый свет заката. Наступил синий час, и зажглись фонари. Анна почти бежала, и я тоже ускорял шаг. Впереди уплотнялось небо, сгущаясь в синие тучи. Прямо на нас шла сплошная стена дождя.

– Анна! Куда вы бежите? Давайте поговорим!

Анна не останавливалась. Она быстро спустилась по ступенькам на набережную и остановилась, только добравшись до парапета. Она схватилась за толстую бетонную стену, всю в плевках и птичьем помете, вытянула руки и согнулась пополам. Я решил, что ее сейчас вырвет, но она только помотала головой, потом выпрямилась и прокричала сквозь шум ветра:

– Смотрите туда! Там судно!

Я посмотрел вдаль и увидел размытое пятнышко. Для меня это была всего лишь точка на горизонте, для Анны – призрак ее близящегося одиночества. Я видел, что ей было почти физически больно, и постепенно эта точка будет расти и обретать черты, как будет расти и обретать черты боль от расставания внутри Анны. По ее голой шее побежали мурашки, ветер мотал ее короткие волосы, они били меня по лицу, потому что я стоял слишком близко и чувствовал, как она дрожала. Я хотел сказать Анне, что схожу с ума по ней со дня похорон той птицы, когда я коснулся ее руки в холодной земле.

Я разглядывал профиль Анны на фоне низкого темного неба. И когда первые капли упали ей на лицо, я развернул ее к себе и поцеловал.

Ее губы были теплые и мягкие, немного сухие, от нее пахло джином и духами с цитрусом. Я прижал ее к себе, тело Анны тряслось от холода, сердце колотилось так сильно, что я чувствовал, как его ритм отбивается у меня на груди.

На нас пролился дождь.

– Аня, ты же чувствуешь то же, что и я, верно? – Я пытался перекричать шум ливня и не знал, доходят ли сквозь толщу воды до нее мои слова.

Вместо ответа она оттолкнула меня и направилась к дому. Я остался один и в этот момент был уверен, что сегодня затопит весь Архангельск. Никаких трех лет у этого города нет, сегодня его не станет, и мы уйдем вместе с ним. Я обернулся на реку – точка с горизонта исчезла, затерялась где-то между небом и землей. Я стоял и ждал, чтобы меня унесло прибывающей в реке водой. Но ничего не происходило. Волны кидались на берег, река тут же забирала их обратно.

Всю ночь за окном небо взрывалось громом, молнии с сильным треском рассекали густой туман. Ливень бился в окно, и ветер помогал ему, пытаясь выдавить нам стекла. Утром пространство над рекой снова затянуло молочной пеленой, и для нас оставалось загадкой, насколько уже выросла та самая точка на горизонте.

Прошлым вечером, когда я вернулся домой после нашего с Анной поцелуя, в кухне был включен свет и все еще стоял аромат пасты. Я долго грелся под душем, пытался восстановить ощущения от прижавшегося ко мне тела Анны. Когда я вошел в нашу с женой спальню, Соня делала вид, что спит. Впервые за долгое время она легла в кровать в одежде, и я тоже не стал раздеваться, мне показалось, что так теперь правильнее, потому что никакой близости между нами уже быть не может.

Позже мы узнали, что точка на горизонте – не то судно, которое мы ожидали. Это привезли новых беженцев с Кольского.

Никаких серьезных последствий штормовой нагон не принес. Но власти предупредили, что подобное может повториться. Нам рекомендовали не выключать радио, на случай если будут передавать важную информацию по погоде, или скачать приложение, через которое можно онлайн отслеживать уровень воды и оперативно узнать про риск наводнений по геолокации. Все наши документы мы сложили в непромокаемые пакеты и закинули их повыше – на шкаф. Анна с Петром съездили в магазин и купили неприкасаемый запас еды и медикаментов. Нам с Соней они принесли теплую одежду и сапоги.

Соня больше со мной не разговаривала, наверное, чувствовала аромат цитрусовых духов Анны, который, как мне казалось, стоял в нашей спальне той ночью. Ужинали мы с того вечера все по отдельности.

Во второй половине дня мы с Анной по-прежнему оставались вдвоем. Но она почти не выходила из их с Петром спальни, не было больше ее вязания и моего чтения под джаз. Я тоже сидел в своей комнате, утаскивал книжку туда и старался не вылезать. Лежал на диване и прислушивался к тому, что делает Анна. Тишина означала, что Анна у себя. Щелчок замка говорил о том, что сейчас Анна пройдет мимо моей комнаты, дверь которой всегда была открыта. Тогда я прерывал свое чтение и замирал, чтобы посмотреть, как Анна тихо шагает по коридору. Она никогда не заглядывала ко мне, даже не поворачивалась в мою сторону, проходила мимо быстро и смотрела прямо перед собой. Я не пытался с ней заговорить, только ловил ее промелькнувший образ – во что она одета, забраны ли ее волосы в хвост, есть ли помада на губах. Иногда она шла в ванную, иногда на кухню. Но надолго она нигде не задерживалась, сразу возвращалась к себе.

Однажды она пошла в ванную, закрылась там, и через какое-то время я услышал шум воды в душе. Я сразу вскочил с дивана и прокрался в их с Петром спальню. На кровати была приготовлена пижама – зеленый шелк с синими цветами. Постельное белье цвета абрикоса. Я прилег на кровать и вдохнул запах подушки Анны. На столике вверх корешком лежал роман Толстого. Треть книги была прочитана – томик пестрел разноцветными стикерами-закладками, которые оставила Анна. Я хотел дождаться, когда она закончит книгу, а потом собирался непременно взять ее себе, чтобы изучать, какие места отмечены, и гадать, почему она отметила именно их.

Я подошел к столику у окна. Его поверхность была усыпана розовыми пылинками и блестками. На зубья расчески намотались ее волосы, рядом валялось несколько использованных ватных палочек со следами туши. Тюбики помад, флакончики с лаками для ногтей, ватные диски, куча карандашей и зеркало. Интересно, Петр наблюдает за тем, как Анна красится по утрам? Нравятся ли ему ее яркие ногти? Ее короткие волосы? Любит ли он в ней все безоговорочно? Я готов был соревноваться с ним в этом, готов был доказывать, что я ею восхищен больше него, что это я должен лежать в ее постели, смотреть, как она читает про Каренину и расчесывает свои волосы.

Я так увлекся изучением спальни Анны, что не заметил, как отключился душ, и пришел в себя, только когда дверь в ванную открылась и из-за нее показалась Анна в халате и с полотенцем на голове. Она заметила меня сразу, и я не стал суетиться, прятаться, попытался достойно принять странную ситуацию, которую сам же создал. Анна стояла в коридоре, я – в ее спальне, мы замерли, глядя друг на друга. Первым из нас с места сдвинулся Моби Дик – он вышел из кухни и, задев голую ногу Анны хвостом, устремился ко мне.

– Прости, я просто… Я бы хотел соврать, сказать, что искал Моби Дика, книгу, что угодно, но я пришел в твою спальню специально, хотел посмотреть, где ты прячешься все это время.

Анна вздохнула, но ничего не сказала. Я взял Моби Дика на руки и ушел к себе. Я закрыл дверь, сгорая со стыда. Ко мне постучали. Анна вошла и сказала, что надо все прекратить прямо сейчас. Мы не можем быть любовниками и не будем, но мы можем быть друзьями, потому что нам вместе жить. Я хотел сказать, что не хочу быть ей лишь другом, но смог только кивнуть и улыбнуться, чтобы не оттолкнуть ее.

Она подала мне руку – единственный физический контакт, возможный между нами.

Я представил, как тяну Анну за руку, как мы падаем на диван, Анна – в моих объятиях, ее халат задирается, я развязываю тонкий пояс, обнажается ее грудь. Я так хочу заняться с ней любовью, но мне предложено лишь рукопожатие.

Однажды на горизонте появилась новая точка, и на этот раз она превратилась в большой контейнеровоз – он зашел в порт и теперь стоял в ожидании смены экипажа. Так наступил день проводов Петра.

Ожиданием этого судна жили не только Анна с Петром, но и мы с Соней. Мы все понимали, что скоро все изменится, но не могли точно знать, как именно, каким цветом будут окрашены эти перемены. Над нами словно нависло нечто, из-за чего я потерял связь с реальностью. Я зациклился на Анне, и это сводило меня с ума. Я читал Франзена и представлял в образе главной героини Патти мою Анну. Сам я, конечно, был лучшим другом мужа Патти – Ричардом, который спал с Патти. В моей голове я спал с Анной, и мне казалось, что Анна тоже чувствует эту нашу связь, она в конце концов тоже читала эту книгу. Анна разговаривала со мной, и в каждом ее действии я видел подтекст. Она никогда меня не касалась, даже случайно – она очень внимательно за этим следила. Ее поведение заставляло меня думать, что она боится коснуться меня, потому что, коснувшись однажды, она захочет большего.

В день проводов я проснулся с тяжелой головой и на секунду решил, что задремал в лодке на Баренцевом море. Никакой Анны и никакого конца света. Но затем я встал с кровати, подошел к окну и увидел у причала контейнеровоз, который снял морок последних дней или недель.

Сонная жена повернулась ко мне в кровати и нахмурилась.

– Там судно Петра, – сказал я.

– А, точно. Бедная Анна.

Я вышел из спальни, потому что не хотел пропустить ни минуты этого дня. В прихожую уже выкатили чемодан. Я зашел на кухню: Анна, босиком и в одной сорочке, стояла у раковины с кружкой кофе в руках, она была не накрашена и еще не ходила в душ – ее волосы растрепались от беспокойного сна. Петр сидел за столом и ел тосты, запивая их кофе. Он молчал и выглядел очень сосредоточенным. Я был уверен, что они с Анной думают о совершенно разных вещах.

– Доброе утро, – сказал я.

Оба кивнули, не особенно обращая на меня внимание.

Я вышел в палисадник рассмотреть получше эту огромную посудину. Судно выглядело так, будто было собрано из деталей конструктора, из множества кубиков – разноцветных контейнеров.

Я вернулся и спросил, сколько оно обычно стоит в порту.

– Сегодня ночью отходим, – сказал Петр.

Я посмотрел на Анну, а она посмотрела на меня, не на Петра. Искала утешения, понимания во мне, потому что Петр не мог ей сейчас это предложить.

– Ого, так быстро.

Анна поставила чашку в раковину и, подойдя к столу, села на пол перед Петром.

– Я не хочу отпускать тебя, останься, прошу, – сказала она.

– Все будет хорошо.

– Анна, вы теперь не одна, – сказал я, лишь бы прекратить эту глупую сцену.

Она повернулась ко мне и стала смотреть в упор до тех пор, пока Петр не поставил ее на ноги.

Он повел ее в ванную и, видимо, сидел там с ней, пока она принимала душ, а может быть, они вместе его принимали. На кухню пришла Соня, и впервые за долгое время мы с ней позавтракали вдвоем.

Потом к нам присоединилась одетая к выходу Анна, и теперь втроем мы сидели на кухне, пока Петр заканчивал сборы, проверял свои документы, мерил шагами квартиру, а мы все молча сидели и наблюдали за ним, как будто в театре. Все сегодняшнее утро было похоже на спектакль. Мы подбирались к кульминации.

Пришло время выходить. До причала можно было дойти пешком. Я тащил ручную кладь Петра, они с Анной шли впереди, одной рукой он катил чемодан, другой обнимал жену за плечи. Резко похолодало. Ветер просачивался сквозь одежду, сквозь кожу и выходил паром изо рта. Я поднял плечи, втягивая шею в ворот куртки, прятал руки в карманах, стараясь не шевелиться, чтобы тела не коснулась ледяная ткань. Анна на холод не обращала внимания. На ней было черное пальто, на фоне которого ее лицо без косметики казалось совсем бледным. Она утирала мокрый нос красной перчаткой и все сильнее жалась к Петру.

Когда пришло время прощаться, Петр поцеловал Анну взасос, а затем расцеловал ей все лицо, уткнулся в шею и долго не мог от нее оторваться. Он что-то шептал жене, и та активно кивала. На пристани было много пар, молодых женщин и мужчин, которым приходилось расставаться, поэтому на Анну с Петром никто не смотрел, кроме нас с Соней. Я не мог понять, что мы здесь делаем, зачем пришли сюда и теперь стояли в стороне, не имея никакого отношения к этим людям и к их тоске.

Когда Петр ушел, Анна встала рядом с нами.

– Страшно отпускать его туда, – сказала она дрожащим голосом, пожав плечами, будто извиняясь за свои чувства.

Судно простояло в порту до ночи. Я уже сходил на работу и вернулся, а оно все еще не отошло. Анна была в палисаднике, а я вышел на балкон.

Линия набережной подсвечивалась белым светом редких фонарей, на судне тоже горели огни, а за ним начиналась вязкая смоляная темнота, которая будто не содержала в себе ничего. Мне не верилось, что где-то там может быть жизнь, и сквозь километры пути, продираясь сквозь эту тьму, можно приткнуться к другому берегу, такому же, как наш, где люди тоже пытаются спастись.

Судно загудело, и казалось, от этого гула из глубин вот-вот поднимется морское чудовище. Я бы этому совершенно не удивился.

Контейнеровоз отчаливал. Через какое-то время черная дыра полностью засосала его, весь его свет погас.

Анна повернулась к дому и вздрогнула. Она не ожидала меня увидеть.