Затопление – процесс покрытия территории водой.

София

Аня разглядывала что-то в пространстве между стенкой и шкафом на кухне. Она стояла на коленях и светила телефоном в темную щель.

– Что там такое? – спросила я.

Аня вздрогнула и повернулась ко мне.

– Соня, ты меня напугала! Подойди, пожалуйста. Мне кажется, из-под обоев начинает выступать плесень. Из-за балкона тут постоянно так влажно.

В последнее время все налаживалось. Лев приходил в себя после избиения и уже даже вышел на работу. Анна и Петр подали заявление на переселение, собирали вещи и ждали отъезда. Петр извинился перед нами, я – перед ним. Оставалось только мне поговорить с Аней, но я все оттягивала этот момент.

Я присела рядом с ней и посмотрела, куда она светила фонариком на телефоне – на белых обоях зеленело темное спиралевидное пятно, похожее на отпечаток огромного пальца.

– Да, это плесень.

– Какой кошмар. – Аня села по-турецки и сложила руки на животе. – Нам, наверное, нельзя рядом с ней находиться, ведь так? Мы вдыхаем эти отравляющие споры?

– Не думаю, что это так страшно. У нас дома тоже бывала плесень. Мама протирала ее белым уксусом. Я все сделаю, тебе необязательно находиться рядом.

Аня кивнула, я помогла ей встать.

– Слушай, я все хотела поговорить с тобой, – сказала я.

Надо было рассказать ей обо мне и Петре, о том, что я наговорила ему, о том, что из-за меня Петр разозлился и избил Льва.

– Соня, я знаю про тебя с Петей.

Сердце скакнуло к горлу.

– Все в порядке. Я тебя понимаю, – продолжала Аня. – Ты немного влюбилась в моего мужа, а я немного влюбилась в твоего. Только я поступила гораздо хуже. Это все затопления, сырость и серость, вечный туман за окном. Такое чувство, что он пролез мне в голову, и я стала туго соображать. Я не про сейчас, а про тогда, еще до беременности… Сейчас я совершенно не понимаю, как я могла на такое решиться, так поступить со всеми нами, и мне безумно стыдно и очень горько от этого. Я пожалела сразу же, как только все случилось. Я чувствовала отвращение к самой себе и больше ничего. Я бы хотела вернуть все назад, но я не могу, и мне с этим жить. Когда я призналась в этом Пете, все прошло очень… Болезненно. Я его убила, наверное, в каком-то смысле, по крайней мере сильно ранила. Да и тебя со Львом тоже. Я прошу у вас прощения, хотя этого, конечно, недостаточно. Я хочу что-то для вас сделать. Поэтому мы с Петей поможем вам остаться в этой квартире вдвоем. Мы уедем, и возможно, к вам решат подселить кого-то другого, но мы попробуем устроить так, чтобы эта квартира была вашей до того момента, как вы сами не сможете уехать. Но и в этом мы постараемся вам помочь. Попытаемся вытащить вас отсюда.

– Аня… Я даже не знаю, как благодарить вас с Петром. Но не стоит этого делать. Я правда чувствую себя ужасно, я так поступила с вами, а вы нам помогаете. Прошу, прости меня за все.

– Соня, все хорошо. Мы еще ничего не сделали. Но вы не чужие нам люди. Больше нет. Поэтому мы правда хотим вам помочь. Жить нам вместе больше не стоит, конечно. – Аня слабо улыбнулась. – Но мы не можем оставить вас в беде.

– Спасибо вам. Ты не представляешь, как мы благодарны вам.

– А мы вам.

Я хотела остаться в этой квартире, я так долго об этом мечтала и теперь была почти спокойна хотя бы за ближайшее будущее. Только я не понимала, как жить нам со Львом вдвоем после всего.

– Аня, я еще хотела сказать тебе, что скорее всего Лев не может иметь детей. Я была беременна от другого мужчины. Я забыла про таблетки в тот период, когда начались затопления, я пила их нерегулярно, у меня сбился цикл. Но забеременела я только через несколько месяцев. Когда тот мужчина стал приезжать в Мурманск и мы с ним возобновили отношения. Так что… Это ребенок Петра. Я так думаю.

– Соня, это и так ребенок Пети, – ответила Аня.

Я кивнула. Конечно, это его ребенок.

Впервые я привезла Льва в Ловозеро, когда мы еще не были женаты. Я хотела показать ему свою тундру, хотела, чтобы Льву понравилось озеро, очертания которого он уже столько раз видел на моем теле. Было лето, полярный день длился уже несколько суток. По пути Лев рассказывал мне про Териберку, он говорил, что сейчас туда приплыли киты. Я никогда не бывала на море и мне нравилось, как Лев его описывал. Мне хотелось быть на месте Веры – быть рядом со Львом, когда он впервые увидел прыжок кита, плавать в ледяной воде, глядя, как бледное ночное солнце уютно устроилось между сопок. Я представляла Териберку как рай на земле. Я знала, что там в поселке для туристов сдаются домики у самой воды, и мечтала предложить Льву поехать туда вместе. Но, может быть, следующим летом, потому что денег у меня было мало, а у Льва, можно сказать, их не было совсем.

Пока мы могли позволить себе только выбраться к маме в Ловозеро. Но Льву, казалось, и этого было достаточно. Он не мог оторваться от видов за окном, постоянно сжимал мою руку и улыбался, заглядывая мне в глаза. Иногда он ложился мне на плечо, закапывался в мои волосы и целовал шею. Из-за полярного дня Лев был будто слегка пьян. Он обожал лето и был счастлив, что после сессии я буду гораздо свободнее и смогу проводить с ним больше времени.

Мама встретила нас без энтузиазма. Она показала Льву дом, сказала, что постелила нам в моей детской комнате, и собралась уходить.

– Мам, я думала, ты покажешь Льву село.

– Ты и сама можешь показать ему село.

– А тундру? Я думала, мы пойдем гулять.

– Я вернусь через пару часов и буду готовить ужин.

– Хорошо. Только ты помнишь, что мы не едим мясо?

Мама хмыкнула, что-то пробурчала себе под нос и вышла на улицу. Послышался скрип кузнечиков и снова смолк с хлопком входной двери. Я предложила Льву пойти искупаться на озеро.

– Не обращай внимания на мою маму. Она всегда была странной. Не знаю, что взбрело ей в голову на этот раз.

Лев поджал тонкие губы, вчера он сбрил усы и теперь выглядел сильно младше меня. Наверное, мама представляла рядом со мной мужчину, у которого на лице много волос – густая борода с жесткими волосами, с вкраплениями седины. Мужчину с широкими ладонями и толстыми венами на их тыльных сторонах, мужчину с широкой спиной и, может быть, небольшим пузом. Мама бы отдала меня и медведю, если бы тот посватался, но Лев ей не понравился и никогда не понравится.

Я повела его в свою комнату. Пыль парила в свете солнечных лучей, падающих в окно. Я задвинула шторы и потянула Льва на кровать.

– Ты что делаешь? – улыбнулся он.

– Мама ушла на два часа. Ну же, расслабься.

Я села перед ним на пол, задрала ему футболку и лизнула дорожку волос, которая тянулась от ремня на джинсах до пупка. Кожа у Льва была чуть влажная, мы сильно вспотели в автобусе и пока шли пешком до нашего с мамой дома. Соль с его живота осталась у меня на языке. Я прижалась к нему щекой, закрыла глаза и вдохнула его запах.

– Если мама приготовит мясо… Просто не ешь его, ладно? Я тоже не стану есть.

– Все в порядке. Я не хочу обижать твою маму.

Я села на Льва к нему лицом, сжав его бедра между своих коленей, и положила его ладони себе на грудь.

– Мы позже искупаемся, если ты не против, – сказала я.

Лев обхватил меня за талию, повалил на узкую кровать и придавил к жесткому матрасу.

На озеро мы в тот день так и не вышли, сначала провалялись в постели, затем прошлись по селу. Вечером мама все-таки приготовила нам мясо, еще и нарезала кровяную колбасу. Мы со Львом съели только картошку и салат из огурцов и помидоров. Мама, конечно, разозлилась.

– Что за мужик, который не ест мясо, – сказала она, швырнув в раковину наши тарелки.

Остаток вечера, пока мы со Львом мыли посуду, мама провела в своей спальне за телевизором и вышивкой. Когда мы убрались в кухне, я отправила Льва в свою комнату, а сама пошла к маме.

– Папе тоже было жаль оленей, помнишь?

– И что? Он прекрасно ел мясо.

– Он заботился о животных. Ему бы понравилось, что Лев бережет природу.

– Ты совсем отца не знала.

– Это ты его не знала! Ведь я тебе сказала, чтобы ты те рога сняла, и отец перестанет приходить, и оказалась права!

– Без тебя отец снова стал меня навещать. Он видит, как я одинока. Знает, что ты почти не приезжаешь. Совсем забыла родные места.

Я закатила глаза.

– Это неправда. В любом случае, если ты хочешь, чтобы я чаще приезжала, может быть, стоило бы получше нас принять? Проявить уважение к тому, что мы не едим мясо, побыть с нами, прогуляться, сходить к озеру. Лев здесь никогда не бывал, но очень хочет познакомиться с моим селом.

– Зачем это тебе, Соня? Вы с ним ненадолго. Ты такая же, как я, как твой отец. Мы все одиночки. Нам так лучше. Ты никогда не сможешь посвятить себя другому человеку, не сможешь беспрекословно любить его, заботиться…

– Смогу, – перебила я ее. – Я не такая, как вы с отцом.

Мама промолчала. Я вздохнула и вышла из ее спальни. Какое-то время я стояла в коридоре и обдумывала мамины слова. Смогу ли я позаботиться о Льве, если он заболеет? Смогу ли я пройти с ним через какие-либо испытания, если что-то случится с нами или в мире? Будем ли мы вместе до конца и зачем я привезла его сюда, если не была в этом всем уверена? Зачем показала ему свою жизнь, которую храню от всех в тайне?

Я подумала о Володе. Мне стало жаль, что он не увидел меня со Львом – молодым красивым парнем, который в меня влюблен. Не для этого ли я привезла его сюда?

Лев сидел на кровати в футболке и трусах.

– Ну как? Все наладилось?

– Не знаю… Ты чего не ложишься?

– Тебя ждал.

– Думаю, нам лучше убраться отсюда прямо с утра.

– Мне жаль, что так получилось. Но все равно я рад, что приехал. Хотел увидеть твой мир. Это очень важно для меня. Спасибо тебе за доверие. Спасибо, что открылась мне. Может быть, в следующем году съездим в Териберку? Снимем там домик. Не на твои деньги, конечно, я постараюсь заработать побольше к следующему лету.

– Чудесная идея. Я и сама хотела тебе это предложить, – сказала я, хотя уже знала, что никуда мы не поедем. Да и вряд ли наши отношения доживут до следующего лета.

Мы долго не могли заснуть, у мамы не было блэкаут-штор, к тому же стояла ужасная жара. Я вся была мокрая, и Лев тоже. Мы лежали и ворочались как в лихорадке. Одеяло и простыня пропитались нашим потом. Лев пытался обнять меня, но его тело было горячим, как печка, как раскаленный на солнце камень, и я отстранялась от него, убирала его руки, просила не трогать меня, потому что невыносимо душно. На самом деле мне не хотелось ощущать на себе его прикосновения, и я все ждала, когда же эта выматывающая ночь закончится.

С утра мама оставила для нас на столе гору блинов и варенье из брусники. Сама она снова куда-то ушла. После завтрака я не повела Льва на озеро. Наши отношения показались мне настолько смешными, что я не хотела, чтобы нас видела моя мама, чтобы нас встретил Володя. Я хотела как можно скорее покинуть Ловозеро.

Перед сном я включила телевизор – окончательно затопило Петербург. Уже несколько месяцев в новостях показывали, как оттуда эвакуируются музеи и галереи, и я все думала, а как же наше мурманское искусство, что с ним стало? Я не помнила, чтобы кто-то освещал, как вывозят наши экспонаты. Я несколько раз пыталась связаться с сотрудниками музеев, чьи контакты у меня сохранились, но многие не отвечали, а те, кто отвечал, писали, что переселились с семьями еще до затопления и ничего не знают. После того вечера в баре «Ной», когда Петр рассказал мне о картинах с Великим потопом, я написала в несколько архангельских музеев с вопросом не перевозили ли к ним что-то из Мурманска. Я предлагала свою помощь, но пока мне никто не ответил, а я особенно и не ждала.

Лев пришел позже обычного. Он сел рядом со мной на диван и сказал:

– Соня, я принес тебе кое-что.

Из рюкзака он достал контейнер и подал его мне. Пластик был теплый и жирный. Я открыла крышку и увидела гренки с чесноком и сыром.

– Ого! Где ты их взял? Сто лет уже не ела гренки. И сыр!

– Мы в баре теперь делаем такие гренки. Решили добавить немного закусок, чтобы привлечь клиентов. Попробуй.

Я взяла продолговатый сочный гренок и откусила его. Зажаристый, хрустящий снаружи и мягкий внутри – как же вкусно.

– Невероятно. Помнишь, мы ели такие в баре? С тобой я перестала заказывать мясные тарелки. Боже. На вкус как прошлая жизнь, как Мурманск. Почему мне так хорошо?

– Это еще не все, – сказал Лев и снова сунул руку в рюкзак, оттуда показалась бутылка. – Настойка на клюкве.

– Та, которую мы пьем с мамой? Какой-то вечер ностальгии. Ты это специально? Ты что-то задумал?

Лев открыл клюковку, сделал два глотка, поморщился и передал бутылку мне.

– Если честно… То это полная дрянь, – сказал он.

– Нам с мамой нравилось. – Я пожала плечами и немного отпила. – Ох, и правда вкус отвратный. Слишком приторно. Но с закуской не так плохо.

Жирными пальцами я взяла еще один гренок. Горло горело, по телу растекалась слабость, комната немного поплыла.

– Кстати. Красиво ты тут все сделала. Мне очень нравится.

– Спасибо. Я хотела, чтобы в этом месте было что-то от меня. Теперь не так невыносимо жить.

Лев взял гренок и откусил его, затем протянул мне, чтобы его откусила и я. Он никогда так не делал, и раньше я бы не позволила кормить себя ни одному мужчине, но почему-то сейчас меня от этого не воротило, и вслед за мужем я куснула гренок, хотя еще держала в руках свой недоеденный кусок.

– Я должен был помогать тебе справляться со всем.

– Не надо об этом, лучше глотни еще настойки.

Когда я протянула ему бутылку, отключился телевизор, на улице погасли фонари, видимо, замкнуло электричество. Мы остались в кромешной темноте, луну на небе закрыли черные тучи. Никакого просвета. Стекла в ставнях задрожали, раздался вой, похожий на человеческий. На секунду я подумала, что это гагара, чье пение больше похоже на женские стенания, но это был ветер.

– Знаешь, Аня сказала, что они оставляют нам эту квартиру. Мы можем жить здесь вдвоем.

– Ты серьезно? Даже не знаю, что сказать. Наверное, это здорово, и мы должны быть им благодарны.

– Тебе грустно? Из-за чего? Потому что Аня уедет без тебя?

– Нет. Все уже прошло.

Он немного помолчал и снова заговорил:

– Я не вижу тебя.

– И не надо меня видеть. Клюковку я тебе как-нибудь передам. Только не заляпай чесночными пальцами постельное белье.

– Соня, я такой идиот. Я не представляю, как ты справилась со всем, как находила силы заменять… – Он запнулся. – Аню в детском саду, делать ремонт, ухаживать за больными в том ПВР. Я был эгоистом. И теперь я просто надеюсь, что ты разрешишь мне как-то загладить свою вину. И надеюсь, что когда-нибудь ты меня простишь. Мне стыдно за все, что я сделал с тобой.

– Что за апокалиптические настроения? Не извиняйся. Все нормально. Мы оба справлялись как могли.

– Когда я попробовал этот гренок еще в баре, я тоже будто оказался в прошлом. И я вспомнил нас, как нам было хорошо и интересно вместе до всего этого.

– Лев, я тоже тебе изменяла, помнишь? Мы квиты. Можем двигаться дальше.

– Я тебя уже давно простил. В смысле, я давно оставил это позади и был твоим мужем после. И то, что было у нас с Аней, это не месть тебе. Кстати. Я, наконец, нашел Веру в соцсетях. Облазил странички всех наших общих знакомых, всего Мурманска. Она сменил фамилию, у нее муж и ребенок. Они все в безопасности и очень далеко. Мне кажется, я начинаю ее отпускать.

– Поздравляю тебя, Лев. Ты наконец-таки справился с этой миссией. Можешь переходить на следующий уровень.

– А ты отпустила того мужика?

Я не знала, что сказать. Володя все еще являлся ко мне во снах.

В полной темноте Лев нащупал мое лицо и прижал ладонь к щеке. От его руки пахло чесноком и жареным хлебом. Я закрыла глаза, и ничего не изменилось. Кругом осталось ровно так же черно.

Лев приблизился ко мне.

Мама говорила, что я одиночка. И, наверное, она была права. Мне проще быть одной. Но сегодня рядом со мной был мужчина, который все еще оставался мне мужем. Мы блуждали каждый своей дорогой, но снова сошлись в одной точке, и в эту штормовую ночь мы были вместе. Мы будто вернулись во время, когда не было еще никаких затоплений, переселений и мертвых птиц. Время, когда мы были счастливы и даже свободны. И вся наша несвобода создавалась только нашими собственными руками, нашими иллюзиями, а на самом деле мы могли делать, что хотим, просто мы этого не знали.

Лев взял у меня настойку, и я услышала стук бутылки о тумбочку. Я легла, и муж стянул с меня домашние штаны и футболку. На моей ключице горела татуировка, я снова скучала по Кольскому. Лев снял одежду теперь уже с себя. Он был сверху, но не ложился всем телом, только легко касался меня своей горячей кожей. Муж поцеловал меня в ключицу, а затем провел языком по контуру татуировки. Он ее не видел, но мне казалось, что он двигается точно по границам озера, оставляя прохладный влажный след. Татуировка больше не горела. Пространство, которое очерчивал контур, больше не было полым, Лев его заполнил.

Я лежала неподвижно, боялась коснуться его. Он поцеловал меня в шею и лег на бок рядом со мной. Я повернулась к нему. Мы лежали, не соприкасаясь. Мы молчали, но при этом слушали друг друга. Он нашел своей рукой мою – мы сплели пальцы, затем ноги, наконец, мы обнялись, прижались телом к телу. Я попросила его рассказать мне, что он почувствовал, когда впервые меня увидел.

– Был вечер в баре, я готовил негрони. За стойку напротив меня села шикарная женщина в черном пиджаке. Она заказала красное вино и заговорила про галерею. Я решил, что она даст мне денег на лодку. Она флиртовала со мной весь вечер, и я подумал, что она не прочь со мной переспать. Мы поехали к ней. Она жила в панельке, в самой обычной, но уютной квартире. Оказалось, у нее много книг, а не денег. Она спросила, хочу ли я есть, и я сказал, что хочу. По ее реакции я понял – она надеялась, что я откажусь. Но она приготовила мне глазунью из одного оставшегося яйца и сожгла для меня тост. Она налила нам шампанское. Мы разговаривали, я узнал, что она пишет диссертацию. Она разделась, и я пропал.

– Ты все путаешь. Яичницу я готовила не в первую ночь, – прошептала я. – И еще. Ты слишком романтизируешь. Я считала себя слишком скучной для тебя. Я старше, у меня ипотека, книжный шкаф, продукты в холодильнике. А у тебя только диван в чужой хате.

– Холодильник у тебя всегда был пустой, не придумывай. А ипотека… Я бы тоже взял ипотеку с тобой.

– Ха-ха!

– Я ведь не сбежал тогда. Хотел, чтобы ты оставила ребенка.

– Я знаю, Лев. Мне жаль, что все вышло так, как вышло.

– Давай не будем об этом. Ты не виновата.

Я перевернулась на спину и почувствовала его дыхание не своем плече.

– Я смотрю в твои глаза, – тихо сказал он.

– Ты не видишь меня, слишком темно. К тому же я лежу лицом в потолок.

– Но я же помню, как они выглядят. Могу их представить.

– Ты был таким хорошим другом. Можно, мы останемся друзьями?

– Можно. Иначе я бы ужасно по тебе скучал.

– Бывшие могут быть друзьями?

– Не знаю. У меня бывших-то нет, – сказал он. – Веру мы не считаем.

– У меня тоже, – засмеялась я. – Погоди, у тебя была Настя.

– Точно. Я про нее забыл. Как-то неловко.

– А я ни с кем не была до тебя. Володю мы тоже не считаем. Поэтому я совсем не знала, как себя вести. Надо ли мне звонить и доставать тебя, ревновать, контролировать. Быть нежной или страстной? Я была без понятия.

– У меня тоже не было серьезных отношений до тебя. Думаю, нам надо было просто быть собой и быть вместе, как мы хотим, как мы умеем.

– Мы были.

– Точно. Мы старались как могли.

– Мне кажется, я недостаточно старалась. А ты?

– Не знаю. Может быть, сначала я старался, но потом стало трудно.

– Это из-за меня. Ты сказал, я не давала тебе себя любить.

– Может быть, мне надо было любить тебя по-другому?

– Помнишь, как мы сделали татуировки? Это было самое лучшее свидание в моей жизни. Мне было очень весело. А еще эта татуировка была кусочком пазла, который мне был так необходим, чтобы принять себя. Я признала, что я люблю свое родное село, свой дом.

– Расскажи мне какую-нибудь историю. Из тех, которыми тебя мама пугала. Про Кольский.

– В детстве мама запрещала мне гулять в туман. Она говорила, что там в белой пелене бродит дух ищущей дорогу старухи. Если ей по пути попадется ребенок, она его съест.

Лев засмеялся:

– Спасибо, что не рассказала мне об этом раньше, когда за окном только и был, что туман.

– Я заботилась о тебе.

Он поцеловал меня в плечо. Мои глаза наполнились слезами, и я сжала веки, чтобы прогнать их.

– Не надо. Все будет хорошо.

Может ли быть хороший конец у брака? Только если супруги умирают вместе в один день и в одной постели. Даже если это постель в каюте на «Титанике», и ее заливает водой.

Мне стало не по себе. Я села и спустила ноги на пол, испугалась, вдруг и нашу комнату уже заполнила вода, но стопы нащупали только мягкий прохладный ковер.

Лев успел задремать, я легла обратно к нему в объятия, и он проснулся. Мы снова стали болтать. Мы проговорили всю ночь до утра. Когда я начала различать его черты на рассвете, он уже был совсем другим, не моим. Шторм не стихал, и я поняла, что он продолжится и завтра. Вернее, сегодня.

Уже наступило сегодня.

Видимо, мы все-таки задремали, потому что Аня грубо растолкала нас со Львом со словами, что квартиру заливает.

Лев сразу вскочил, стал одеваться, кидал мне одежду с рейла – джинсы, футболку, свитер, которые я быстро натягивала на себя.

Аня принесла нам резиновые сапоги, плащевки и рюкзаки с документами, аптечкой и какой-то едой. Все это мы приготовили достаточно давно, в первые дни нашего приезда в Архангельск, и я уже не верила, что когда-либо в самом деле воспользуюсь этими вещами.

– Соберите все, что для вас важно, и надо уходить из квартиры, – говорила Аня. – Электричество отключено, поэтому в доме по воде ходить не опасно, но река поднимается, так что, пожалуйста, поспешите. Мы с Петей тоже собираемся и едем за его отцом. А вы направляйтесь в ПВР рядом с баром, оттуда будет развозка в другие пункты временного размещения в области. Мы найдемся. Я обещаю, что мы потом друг друга найдем.

Аня подала мне свою руку, и я сжала ее. Ее ладонь была ледяной, ее хватка – слабой. Она спешила и быстро выдернула свою руку из моей. На секунду она застыла, посмотрев на Льва. Они хотели что-то сказать друг другу, но оба молчали. В комнате появился Петр, обнял жену за плечи и увел ее. Я слышала, как он спрашивал Аню, попрощалась ли она с нами. Ее ответ до меня уже не дошел.

В животе разливалась тревога. Я не знала, за что хвататься, стала рыться в комоде под телевизором, пытаясь понять, что я хочу взять с собой.

– Соня, некогда, брось все. Забудь про вещи!

Но дело было не в вещах. Я проскочила мимо Льва и вышла в коридор, под сапогами хлюпала вода. Я направилась в хозяйскую спальню, аккуратно ступая по мокрому полу. В комнате, где я бывала всего пару раз за все это время, я огляделась, пытаясь понять, про что мы забыли. Белье на кровати было смято, одежда разбросана, ковер темнел на глазах, впитывая влагу.

Я обернулась и на столике с зеркалом увидела коробку, которую мы приспособили для нашего слетка. Боже, кто-то заботился о нем все это время или он умер? Рядом валялась книга с птицей на обложке, которую когда-то при мне читал Лев. «Свобода». Я схватила и коробку, и книгу, не знаю, зачем. Эта книга могла быть одновременно и трофеем, и сувениром.

– Лев! Лев! – кричала я, но он не отзывался.

Я побежала на кухню. Вода заливалась через открытую балконную дверь. В окно снаружи что-то стукнуло. Звук был похож на удар из моего сна, в котором о стену дома бились рога оленя, запутавшиеся в кроваво-красном северном сиянии.

Это была чайка.

Я вышла в палисадник – там стоял Лев. Он смотрел, как волны бьются о бетонный парапет и переливаются через бортик. На нас летели брызги. Я продрогла, зубы стучали, и я не могла нормально разговаривать.

– Зачем ты открыл дверь? Теперь квартиру точно не спасти!

– Смотри! – крикнул Лев сквозь шум и показал в сторону реки, но не на воду, а на то, что было над водой.

Огромное черное облако из птиц мельтешило в небе над Двиной. Оно то сгущалось и чернело, то рассеивалось. Птицы рассыпались, как конфетти из хлопушки, чтобы затем снова сбиться в кучу. Они передвигались над поверхностью гигантской волнообразной фигурой, которая то взмывала вверх, то опускалась к самой воде. Казалось, что небо гудело как провода, как будто над нами находились линии электропередачи. Шум от птиц все нарастал – их ор переходил в монотонное бормотание. Это было похоже на рокот приближающейся к берегу моторной лодки, на жужжание огромного шмеля, на шуршание радио, которое передает загадочный шифр.

После этого птицы вытянулись в длинную линию, и над рекой будто стоял черный дым. Затем они слетелись в подобие шара и снова вытянулись, направляясь к берегу, к нашему дому. Птичий гвалт оглушал. Стаи птиц закрыли небо над нами. Запрокинув голову, я смотрела на мелькающих надо мной пернатых. Надо было бежать, спасаться, но мы не могли оторваться от этого зрелища.

Когда птицы пропали за домом, я вышла из оцепенения и попыталась снять крышку с коробки. Руки стыли от холода, еле двигались, и Лев помог мне справиться. Показалась наша птичка – она заморгала, замотала маленькой головкой и сразу взмыла в воздух. Она была жива! Неужели Аня выходила ее?

Стаи чаек, скворцов или ворон, или всех вместе вновь собрались над рекой, и наша птица полетела в их сторону. Маленькое тельце мотало из-за сильного ветра, пару раз оно опустилось слишком низко, и я боялась, что птица не справится с перелетом через реку. В итоге я и вовсе потеряла ее из виду в этом хаосе.

Я положила книгу в коробку и кинула в ров, который заполняла вода.

Лев заметил это и повернулся ко мне – его лицо заживало после побоев, вокруг глаза, на виске и скуле кожа еще оставалась желтая с красно-серыми кровоподтеками, нижняя губа была рассечена. На этом месте точно останется шрам.

– Невероятно, – сказал он, мотнув головой в сторону птиц, и тут же зажмурился от боли. Теперь его тоже мучили мигрени.

– Никогда такого не видела.

Я взяла мужа за руку и снова стала следить за птицами. Облако единым организмом двинулось в сторону моста.

Мне вспомнилась саамская легенда о потопе, о том, что птицы должны спасти землю, вытащить ее из-под воды, чтобы люди могли начать новую жизнь.

Нет, пусть эти птицы спасут хотя бы себя.