В ходатайстве об обжаловании меры пресечения отказали. Впрочем, Ульяну это уже не удивило. Она почти каждый день встречалась с Балашовым-старшим и c Ватаевым, просиживая с ними по несколько часов. Так же к ним часто присоединялся Артур Балашов. Картина вырисовывалась всё более ясная.

Антон Борисович Балашов некоторое время назад действительно обратился к компетентным людям по поводу его – уже бывшего – предприятия. Чтобы они помогли ему вернуть бизнес. И было в этом направлении немало сделано. Но потом, усилиями в первую очередь Ватаева, Балашов-старший отказался от этой идеи. А вот люди, с которыми он заключил соглашение, – нет. Они посчитали, что теперь и без Антона Балашова смогут отжать агрохолдинг себе. Либо раздробить и растащить по кусочкам.

С каждой новой встречей Балашов-старший поникал головой все ниже и ниже. Ватаев, который поначалу буквально рычал на него, перестал это делать. А во взгляде Артура Балашова всё чаще и чаще проскальзывало что-то похожее на жалость. Только у Ульяны жалости не было. Потому что Захар по-прежнему оставался в СИЗО. Слишком масштабная была развернута деятельность, пусть уже за спиной у Антона Балашова, чтобы эту машину можно было быстро остановить.

Но они очень старались. У Ульяны не оставалось ни времени, ни сил, чтобы фиксировать, что ее реальность теперь стала совсем другой.

Она ездила в больницу к Юрию Валентиновичу, который был невероятно зол на себя, что сердце подвело его в самый неподходящий момент. Конечно, врачи запретили ему сильные нагрузки и пока не отпускали из больницы, но остановить мыслительную деятельность одного из лучших столичных юристов было невозможно. И Уля не могла не радоваться, что она теперь не одна. Пусть Самсонов в больнице, но его опыт и помощь бесценны.

Она ездила к Наталье Николаевне домой. Маму Захара из больницы выписали через десять дней, но на работу она еще не ходила, была на больничном. Уля приезжала, привозила лекарства, разговаривала с врачом, который навещал больную, убеждала Наталью Николаевну, что всё будет в порядке. Самое поразительное, что эта несгибаемая женщина верила Ульяне безоговорочно. Как ребенок. И от этого в некоторые моменты Уле становилось страшно. Что не оправдает. Что не справится. Но она давила в себе этот страх.

Они медленно – по мнению Ульяны, – очень медленно, но всё же продвигались вперед. Незаметно наступила зима. В этом году – настоящая.

Юрий Валентинович, которого наконец-то выписали из больницы, приходил в офис в теплом кашемировом свитере и шерстяных брюках. Повлиять на Самсонова, чтобы он не приходил на работу, не было никакой возможности. Но Уля заключила союз с супругой Юрия Валентиновича – союз оборонительный и наступательный – и в положенное время, несмотря на ворчание шефа, выдворяла его из его собственного кабинета, который уже отчасти стал и ее. Самсонов то ли в шутку, то ли всерьез ворчал, что она его окончательно подсидела и скоро займет его место.

Уля верила, что это в шутку. Но в каждой шутке, как говорится… Текучка в отделе юридической службы, которая еще в марте ставила Ульяну практически в тупик, теперь делалась, точнее, контролировалась – одним мизинцем левой руки. У Ули были гораздо более важные задачи.

Визиты к Захару в СИЗО тоже стали привычной текучкой. И всё же она категорически запретила всем заинтересованным даже заводить разговор о посещении Захара. Это неправильно – она чувствовала. Да и не реализуемо по большей части. Зато Уля служила почтальоном между матерью и сыном. Она наладила между ними переписку и, передавая конверты, чувствовала даже какое-то нервное волнение. Чтобы как-то подбодрить себя, она решила, что делает всё правильно – беда показала Захару, что все его обиды на мать давно пора оставить в прошлом. И он это понял. И мать он любит.

Настроение у Захара менялось. Он по-прежнему старался держаться независимо, так, будто ничего особенного не происходит. Рассказывал, что много читает и перечитал уже кучу книг. Что приноровился отжиматься от койки. Что тут прямо-таки санаторий – наконец-то выспался и отдохнул. Питание, опять же, по часам и диетическое. И люди интересные, и побеседовать есть с кем.

Кто бы ему поверил! Ульяна смотрела на бледное лицо, с которого исчез привычный румянец, на отросшие волосы, на то, как похудел и осунулся, на тени под глазами и складки у губ и носа – и давала себе слово, что на следующем заседании суда, когда закончится избранная мера пресечения, она загрызет кого-нибудь – если Захара не освободят.

Балашов-старший уже, кажется, нервно вздрагивал, когда видел Улю. Марат стал говорить ей «ты», и именно с ним и с Юрием Валентиновичем она проводила больше всего времени за обсуждением стратегии и тактики. Артур пока держался на расстоянии и, кажется, занимал наблюдательную позицию. А Милана, к некоторому удивлению Ули, пару раз попыталась защитить отца от ее нападок.

Да, Ульяна чувствовала, что стала совсем другой. Более резкой. Более грубой. Могла рявкнуть на Антона Балашова – на самого Антона Балашова! Могла перебить Ватаева, если ей пришла в голову какая-то неожиданная мысль. Ей стало всё равно, что о ней подумают. Ульяне надо было вытащить Захара. И она будет делать всё, что необходимо, не обращая внимания на чьи-то там чувства и на то, кому она при этом наступила на больную мозоль.

Близился день окончания срока меры пресечения в виде заключения под стражу и очередного заседания суда. Чем ближе приближалась эта дата, тем острее Уля чувствовала, что ее личный ресурс очень близок к истощению. Прямо вот по донышку уже черпает. Всё чаще хотелось спать. Или просто лежать и тупо смотреть в потолок. И ни о чем не думать.

В день перед этим событием они собрались в кабинете Артура уже привычным составом: Балашов с детьми, Марат, Ульяна. Юрия Валентиновича Уля безапелляционно отправила домой – всё, что ей было необходимо, она с шефом уже обсудила. Ульяна, если честно, и в этой встрече особого толка не видела. Но всё же почему-то пришла.

– Мы будем завтра держать за вас кулачки, – как-то по-детски сказала Милана.

– Кулачки не помогут. – У Ули уже не осталось сил, чтобы быть милой или хотя бы лояльной. – Всё, что мне надо, это чтобы Антон Борисович завтра сделал то, что он обещал.

– Я же сказал, – буркнул Балашов-старший. – Я же пообещал.

– Не сдержите слово – я не знаю, что я с вами сделаю.

Повисла тишина. Ну, давайте, попробуйте мне возразить. Никто не торопился. Антон Балашов сидел, низко опустив голову и глядя в стол.

– Папа, ты должен понимать, – неожиданно первым раздался голос Миланы. – Мы обязаны вытащить Захара. Он нам как брат.

– Он нам брат, – поправил сестру Артур.

Ульяна поняла, что больше не вынесет всего этого. Это ваши семейные разборки, господа Балашовы! Вы не можете который год между собой нормально договориться и разобраться. А крайним у вас оказался Захар! Брат он вам, видите ли! Хреновые вы брат и сестра!

Уля понимала, что это в ней говорит накопившаяся адская усталость. Что все на самом деле не так. Но видеть их всех она больше не могла.

– Извините. – Ульяна встала. – Мы всё обсудили. Завтра непростой день. С вашего позволения я пойду. Мне надо… выспаться.

Ей еще летели в спину какие-то слова – «до свидания», «удачи», «отдохните, как следует», но она уже выходила из кабинета генерального директора.

* * *

Пропажу блокнота для записей Уля обнаружила, когда, уже одетая в верхнюю одежду, собиралась выходить из своего кабинета. На всякий случай решила проверить, всё ли на месте – а блокнота нет! А в нем все самые важные записи и пометки. Первая волна паники взметнулась и тут же улеглась. Уля мгновенно сообразила, что оставила блокнот в кабинете у Артура. И отправилась в приёмную.

Приёмная оказалась пустой, а дверь в кабинет генерального директора – приоткрытой. Интересно, где Юлия Александровна? Ульяна уже взялась за ручку двери кабинета, как вдруг замерла. Она услышала свое имя.

Почему-то забухало сердце – где-то не на месте, а в горле. Но разговор между братом и сестрой она слышала отчётливо.

– А я уж, грешным делом, думал – ты ревнуешь.

– Артур, ты несешь чушь и знаешь об этом. Какая ревность, ты что? Хорошо, что тебя Марат не слышит.

– Ты права, – послышался вздох Артура Балашова. – Я несу чушь. Это просто… наверное, нервное.

– Всё будет в порядке. Ты же видишь. Мне кажется, на пути спасения Захара Ульяна снесёт кого угодно. Включая нас.

– Ты все-таки ревнуешь.

– Нет. Я очень рада, что теперь у Захара есть Ульяна.

– И он больше не твой верный паж?

– Ты нервный и поэтому злой.

– И снова ты права.

Послышались какие-то звуки – будто отодвинули стулья, – и Ульяна поспешно отступила до двери в приёмную. Нарочно громко хлопнув дверью, она снова подошла к двери кабинета генерального директора и постучала. А потом толкнула.

– Я прошу прощения, Артур Антонович, но я… – Ульяна тщательно подбирала слова и говорила нарочито деловым тоном. – А-а, вот он, так я и думала. С вашего позволения… – Уля прошла к столу для совещаний и взяла свой блокнот. – Оставила у вас. Мне он завтра будет нужен.

– Конечно, – странным голосом отозвался Артур Балашов. Можно было подумать, что он смущен, если люди такого уровня умеют смущаться, конечно.

– Удачи вам завтра, Ульяна, – неожиданно мягко дополнила Милана.

Уля кивнула и, не попрощавшись, вышла.

Теперь она была Балашовыми не просто сыта по горло – она была близка к балашововредительству!

* * *

Уля запретила себе думать об услышанном. В режиме дикого дефицита сил это получилось сделать. Если думать о том, что Уля невольно подслушала, то можно ухнуть в самую настоящую черную дыру. Нет, не сегодня. Завтра – возможно. Но не сегодня. И Ульяна словно черным маркером закрасила эти несколько минут разговора между Артуром и Миланой. Она ничего не слышала!

Всего этого не было. Пока установка такая.

* * *

Ульяна словно сквозь туман или горячий пар видела, как освобождают Захара. Чувствовала, что ее накрывает неуместным головокружением и… И вот теперь точно раскисать нельзя!

Она взяла телефон и быстро набрала эсэмэску Марату: «Со щитом». Получила в ответ: «Я вас жду на парковке». Чёрт. Комок никак из горла не уходит. И туман в глазах всё никак не рассеивался. Словно через дымчатое стекло Ульяна увидела, как Захар посмотрел на нее, как качнул головой, но не смогла интерпретировать этот жест. И лишь когда на выходе из зала суда он крепко взял ее за руку – тогда туман сконденсировался в слезы, которые Ульяна незаметно смахнула. Ну, не здесь же рыдать, в самом деле, не здесь! Теперь всё будет отлично. Самое главное сделано. Она мысленно повторяла эти слова как мантру. Вот Марат крепко обнял Захара. Антон Балашов что-то Захару говорит, а Захар прерывает его и дружески хлопает по плечу.

Туман и слезы почти рассеялись, но ноги от волнения еще подгибались. Если бы можно было, то Ульяна села бы прямо на асфальт, но перед ней уже распахнули дверцу большого черного джипа. За рулем сидел Марат, Балашов рядом с ним, а Уля с Захаром устроились сзади.

Она вложила свои пальцы в его большую горячую ладонь, склонила голову ему на плечо и позволила себе на несколько секунд ни о чем не думать, а только чувствовать, как пальцы Захара гладят ее руку, и еще теплое плечо под своей щекой.

Она сделала то, что было необходимо.

Нервная дрожь не отпустила и когда они вышли из машины и направились в кабинет Антона Балашова. Уля как-то нерезко воспринимала всё происходящее. Видела, как Захара обнимают Артур, а потом Милана. Как что-то негромко говорит Самсонов, но ей не разобрать, что именно. Только потом, когда Юрий Валентинович оборачивается к ней, подходит и негромко говорит на ухо, она слышит его слова: «Молодец, девочка». Все что-то возбуждённо говорят – громко, наперебой, а ее ведет. Чтобы совсем не расклеиться, Уля поймала взглядом Милану – красивая, изящная. Прямо идеальная. Она стоит в углу кабинета и о чем-то говорит с отцом. У Антона Балашова привычно поникший вид, а вот Милана совершенно неожиданно гладит отца по руке и плечу. Неужели Балашовы смогли до чего-то договориться? Хорошо бы… А еще сейчас хорошо бы домой, потому что даже для того, чтобы просто молча стоять, приходится прикладывать огромное количество сил. А если она сейчас сядет, то уже не встанет. И уснет прямо тут, в кабинете Артура Балашова.

– Всё, ребята, хорошего понемногу, – услышала Уля рядом с собой голос Захара. – Остальное завтра. Завтра-завтра-завтра. А мы домой.

Уля еще осознавала это «мы» и «домой», а ее уже вели за руку из кабинета. А потом коридор, лифт, парковка. Всё молча. Единственная реальность – это крепкая теплая рука Захара.

Джип Захара по-прежнему на парковке – два месяца дожидался хозяина. И в этом джипе по дороге Ульяна самым позорным образом уснула. Такую ее, полусонную, довел до квартиры Захар. Такую и уложил в кровать. Именно в кровати Улю настигла внезапная и запоздалая мысль.

– Наталья Николаевна! – Уля даже проснулась. И резко села на постели. – Я ей не сообщила!

– Всё в порядке. – Рука Захара мягко надавила ей на плечо. – Отдыхай. Спи. Я сам всё сделаю.

У нее не было сил, чтобы спорить с Захаром. И желания тоже. Последнее, что она запомнила перед тем, как уснуть, – как Захар накрывает ее одеялом.

И первым, кого она увидела, когда проснулась, был тоже Захар. Он сидел на стуле возле кровати и смотрел на нее, подперев подбородок кулаком.

– Выспалась? – негромко спросил он, увидев, что Уля проснулась.

Ульяна кивнула, и этим весь ее ответ ограничился. Она смотрела на Захара и думала о разном. Например, о том, что Захар провел два месяца в СИЗО, и ему сейчас очень нужны простые бытовые вещи, к которым он привык, – одежда, ванна, еда. А Уля, вместо того чтобы помочь ему, уснула. Правда, судя по виду, Захар прекрасно справился сам. Он гладко выбрит, привычный румянец на щеках, свежая футболка облегает мощные плечи, взгляд уже… Уже не напоказ спокойный и уверенный. Такой привычный, родной, для нее самый лучший – Захар Мелехов. Но он любит другую женщину – красивую, роскошную Милану Балашову. Ну и что, что она вовсе не Балашова, а Ватаева, и замужем, и явно не испытывает никаких чувств к Захару. Это не меняет того факта, что он ее любит.

Или ей это всё показалось?

– Есть хочешь? Голодная? – встал со стула Захар. – Я кучу всякой еды заказал.

Больше всего сейчас Уле хотелось спросить: «Ты любишь ее?» Но она промолчала. А Захар вдруг сел к ней на кровать, обнял и прижал к себе. И куда-то в макушку прошептал-выдохнул: «Всё… всё… всё. Всё. Всё хорошо».

Ей и вправду было хорошо. В его руках не может быть плохо. И если бы не подслушанный разговор… Нет, молчать нельзя. Невыносимо. Один раз она себя чуть не сожрала, размышляя, почему Захар не взял ее номер телефона. Второй раз додумывать за него тоже вряд ли стоит.

Она резко отстранилась.

– Можно, я тебя спрошу кое о чем?

– О чем угодно, – спокойно отозвался Захар.

– Это правда, что ты любил Милану?

Уля в последний момент поменяла слово «любишь» на «любил». Потому что «любишь» – слишком страшно.

Захар какое-то время молча смотрел на нее. И лицо его было сейчас для Ули – закрытая книга. Впрочем, так, наверное, было всегда. Это она с чего-то решила, что знает его. Что имеет на него какие-то права. А он, оказывается, любит другую женщину. Или все-таки – любил?..

– Да.

Это короткое слово было сказано спокойно. У Ульяны в ответ вырвалось какое-то маловразумительное сочетание звуков. А в голове взрывался фейерверк таких же маловразумительных мыслей. Да? Да?! Да?!!

– Я не знаю, откуда ты узнала, – так же спокойно продолжил Захар. – Но скрывать не вижу смысла. Да, у меня были чувства к Милане.

Слово «были» Ульяну уже не утешило и не спасло. Что-то другое неумолимо брало власть над ней.

– Давно? – Поразительно, но ее голос звучал так же спокойно, как и голос Захара.

– Давно. Еще со школы.

Это настоящее чувство. И оно живет уже много лет, невзирая ни на что. И сила отчаяния, которое захлестнуло Ульяну, была почти равна силе благоговения перед мощностью такого чувства. Любить столько лет! Любить, несмотря на то что любимая принадлежит другому! Наверное, так можно любить каких-то особенных женщин, вроде Миланы. Она – недостижимая звезда. А Уля… Уля – это Север. В валенках.

От этих мыслей ей стало жарко. К сердцу подступила обжигающая волна дурноты, а в голове закрутилась никчёмная фраза из детского фильма-сказки: «Что воля, что неволя – всё равно…»

Всё равно… Именно поэтому она позволила Захару снова обнять себя. Сквозь убивающую смысл вату слышала его слова на ухо: «Забудь. Какая разница. Это неважно».

Конечно, неважно. У тебя всё хорошо, Захар. У тебя есть твоя недостижимая звезда Милана, которую ты любишь. О которой мечтаешь, которой грезишь. Красивая, недоступная, гордая.

А есть земная Уля, которую можно просто трахать.

И она безвольно разрешила Захару делать это. Раздеть ее, целовать, гладить. Взять. И даже тело – не то чтобы предало – оно уже привыкло к этим рукам, к этим губам. Тело знало, что будет хорошо.

А к тому, что сидело чуть глубже, не могло пробиться ничего – ни жаркий шепот Захара: «Как же я соскучился по тебе, маленькая моя», – ни нетерпеливая дрожь его тела, ни нежные касания его рук после.

Уля словно попала под действие какой-то мощнейшей внутренней анестезии. Внутри всё замерло, онемело, и все чувства будто исчезли. Но она не подала вида – сходила в душ, поужинала, слушала Захара, что-то ему отвечала.

А потом снова была постель, и Ульяна снова безропотно всё ему позволила. Но сквозь эту анестезию не пробились ни его старательность, ни судорога ее тела – всё это было словно по другую сторону ее сознания. Что-то разделило это самое сознание на две не связанные части. И что бы ни происходило в одной части – оно никак не влияло на то, что творилось в другой.

И с Захаром они так же разделились. И эта ночь – прощание.

Потому что Север, хоть и не прекрасная и недостижимая звезда, но всё же, сука, гордый. И опять же, путеводная звезда моряков и путешественников – Полярная – указывает именно на Север.

А мы уйдем на Север, а мы уйдем на Север, и там переждем.

Тьфу, пакость какая!

Мы там не переждем. Мы там сдохнем. Зато – гордо.

* * *

Его не было два месяца, а такое впечатление – два года. Ну, Антон Борисович, ну… Ладно, это головная боль Артура и Миланы, у Захара своих дел по горло. И так два месяца пробездельничал. Он держался за эту браваду, потому что иначе никак. И вообще, всё закончилось. Ну, точнее, самый страшный удар они отвели, а дальше уже пошла позиционная борьба. А значит, выстоим. Главное, что с Сатаной всё обошлось. И с мамой.

Захар поморщился. У него вчера вечером был очень непростой разговор с матерью. Это всегда крайне непросто – признавать собственные ошибки и неправоту. Но после этого как-то становится совсем легко. Когда ты признаешь, что нет для тебя никого ближе и дороже, чем женщина, которая дала тебе жизнь, вырастила тебя и любит тебя, балбеса этакого, несмотря на все твои закидоны. А Захар счастливый. У него есть мать. И есть еще одна, такая же близкая и дорогая женщина.

Захар нажал на ручку двери, но та не поддалась. А кстати, где эта женщина? Захар еще раз подергал ручку кабинета Ульяны – безо всякого результата. Потом набрал ее номер – Уля не ответила. Так, куда дели мою звезду?

Захар отправился к Самсонову, кивнул его секретарше, которая успела сделать какое-то движение навстречу ему, и нажал на ручку уже кабинета Юрия. Эта дверь открылась.

Оказалось, что Самсонов не один, у него был какой-то посетитель, и они что-то энергично обсуждали, обложившись бумагами.

Захар замер на пороге. Черт, неловко вышло, надо было всё же спросить у секретарши, свободен ли Юра.

– Я позже зайду, – кивнул он коротко и вышел.

Еще раз позвонил Уле – снова безрезультатно. А потом ему в голову пришла неожиданная мысль, и Захар обернулся к секретарше Самсонова.

– Послушайте… – Ее имя Захар если и слышал когда-то, то благополучно забыл. – А вы не знаете, где Ульяна Романовна? Найти ее не могу.

– Она сегодня улетела в командировку.

– Какую командировку?.. – Слова «на хрен» Захар в последний момент проглотил.

– На кассацию, – слегка опасливо ответила секретарша Самсонова.

Захар проглотил все остальные вопросы. Толку-то их сейчас задавать?

– Когда Юрий Валентинович освободится, сообщите мне.

– Хорошо.

Захар вернулся в свой кабинет. Несколько раз набирал Ульяну – она не отвечала. Впрочем, если Уля где-то в дороге, в самолете – то всё понятно. Он даже не спросил, куда именно отправилась Ульяна. Где эта их кассация? Есть, кажется, несколько таких судов по всей стране.

Он решил написать ей, но задумался. И не мог найти слова, потому что не понимал, как так получилось, что Ульяна отправилась в командировку, не сказав ему ни слова. Еще позавчера они были вместе у него дома, и всё было в порядке. Более чем в порядке – он наконец спустя два месяца смог обнять ее. Правда, поговорить толком не вышло, но к разговору, в отличие от секса, надо готовиться. А тут все разом посыпалось, вчера был вообще день сумасшедший, который почти весь Захар провел в лаборатории, а вечером – мать.

А сегодня выясняется, что Ульяна уехала в командировку. Дурдом какой-то. В итоге Захар написал Уле нейтральное:

Захар: Как будет возможность, набери меня.