Филипп размашистым шагом взбежал по лестнице на крыльцо шестнадцатиэтажного дома, ввел код от домофона и, поймав стоявший на первом этаже весь грязный, с разбитым зеркалом и скрипящий лифт, поднимался теперь на десятый, на котором жил с отцом. У общей двери на самом дне своего небольшого потертого рюкзачка откопал связку ключей и спрятал TWS-наушники в чехол. Лампочка, как и всегда, моргала, издавая звонкие пугающие щелчки, прямо как в фильмах ужасов. Еле попав в замочную скважину ключом, три раза провернул его и оказался в общем коридоре, заваленном соседями каким-то хламом, начиная от никем не используемых тумбочек, санками, снегокатом, даже парой велосипедов и заканчивая непонятными коробками и поломанными детскими игрушками. Подошел к двери квартиры и попытался вставить в замочную скважину ключ, но та от легкого толчка начала приоткрываться, и из квартиры до Филиппа теперь доносился истеричный громкий голос. Голос, от которого его всего передернуло.
– Опять, черт бы ее побрал… – процедил сквозь зубы Филипп и, от злости с силой распахнув дверь так, что она с громким стуком ударилась о стоявший в коридоре слева от входа шкаф, залетел в коридор и мигом стащил оба кроссовка.
А через мгновение уже стоял на залитой ярким светом кухне, за столом в которой на противоположных диванчиках-кушетках сидели двое. Его отец, сцепивший руки так, что побелели костяшки пальцев, понурый и опустивший печальный взгляд в пол. И мать. Она стояла на полусогнутых коленях, оперевшись руками об стол и как бы нависая над отцом. В глазах, наполненных безумием, метались искры, скулы дергались, а губы дрожали. Рядом с ней, на диванчике, забившись в самый угол, сидел и дрожал их с отцом домашний питомец Инди: серебристый, весом в килограмм и двести грамм, несмотря на уже исполнившиеся ему четыре года, йоркширский терьер мини. Не замечая того, что на кухне помимо них двоих теперь был и Филипп, она продолжала истерично орать на отца:
– ОН ВСЕ ЗНАЛ! ВСЕ! Ты довел его! Своими метаниями и вечными выдумками! Наши дети все ВСЕГДА понимали! Видели, что творишь с семьей. Никитка не выдержал… ИЗ-ЗА ТЕБЯ, ПОДОНКА! Ты виноват. ТЫ! ТЫ! ТЫ!
– Лена… – заметив Филиппа, попытался остановить жену отец, но она сразу же прервала его совершенно диким взвизгом.
– НЕ ПЕРЕБИВАЙ!
– Закрой. Свой. Рот, – вибрирующим от нарастающей злобы голосом процедил Филипп, сжимая кулаки.
– Сынок, ты здесь! Я так рада, я хотела… – вмиг поменявшись в лице, искренне обрадовавшись Филиппу, мать выскочила из-за стола и попыталась обнять сына.
– Не трогай меня! – выставив руку вперед, приказал Филипп.
– Лена, прошу тебя, сядь. Давай, наконец, спокойно посидим, просто поговорим…
– Я говорю с сыном, которого ты настраиваешь против меня! Так что заткнись! – метнув искры в сторону отца, выкрикнула мать.
– Если ты еще раз поднимешь голос, я за шкирку просто-напросто выволоку тебя отсюда, – продолжая держать мать на расстоянии вытянутой руки, насупившись и смотря на нее исподлобья, предупредил Филипп.
– Филипп, пожалуйста, не надо. Садись вот на мое место, я сейчас чайник поставлю. Мама пришла тебя проведать, давно тебя не видела, соскучилась.
– Я слышал, что эта тварь здесь говорила.
– ТВАРЬ? Я тварь? – вмиг взъелась мать. – Почему это я тварь, а не этот, не создавший нам крышу над головой?
– Я эту песню слышу уже скоро как год. Да и когда еще все у нас в семье отлично было, уже эти подзавывания сумасшедшие слышал…
– Ты просто маленький, еще не понимаешь!
– Все, хватит. Я пришел с работы уставший и хотел отдохнуть. Пошла вон отсюда, – чувствуя, что готов буквально взорваться, постарался сказать спокойным, хоть и полным ненависти голосом, Филипп.
– Я никуда не пойду. Пусть отец решает проблему, я ему… – усаживаясь обратно, в ультимативной форме заявила мать и, взяв на руки маленького Инди, принялась дерганными движениями его, всего сжимавшегося и все также дрожащего, нервно поглаживать.
– Ты задрала со своим бредом! И отпусти, блин, Инди, пока ты его не раздавила.
– Почему бредом…
– Так, все. Отец, она знает, что ты в случае чего станешь защищать ее. Пожалуйста, уйди в комнату или там в ванную, не знаю. Пока я разберусь с этой здесь. И прихвати Инди.
– Между прочим, поднимать руку на женщину – плохо. Мы тебя не так воспитывали, да, Георгий?.. И почему это Инди со мной плохо и его надо от меня забрать? Да, Инди, да, маленький?
Эта отвратительная склока продолжалась еще порядка десяти минут. Филипп изо всех сил старался сдерживаться и в самом деле не ударить мать. В нем буквально взрывались гнев, злость и обида на нее за истерики и конфликты дома, когда все были вместе… все были живы. За ее поведение после произошедшего, когда в день обсуждения с ритуальным агентом процессии и похорон, она вновь, как забубенная, начала наседать на отца, что он должен вернуться к ней. Затем принялась обвинять его в случившейся трагедии… Тогда Филипп стоял и не мог поверить, что она в самом деле пытается использовать произошедшее в своих целях. Не понимал – неужели ей так наплевать на Никиту? Разум подсказывал, что это нотки бурлящего безумия говорят в ней, но Филипп не мог терпеть. Ни тогда, ни теперь. Он буквально не мог видеть ее, слышать ее голос.
Наконец ему удалось выпроводить мать в коридор и запереть дверь, несмотря на все ее верещания и обвинения отца во всех грехах человеческих. Вернувшись на кухню, Филипп щелкнул чайником и буквально без сил рухнул на диванчик-кушетку, обитый искусственной, уже поистрепавшейся кожей. За ним на кухню зашел отец, сгорбившийся и все такой же печальный. Единственным существом, теперь сохранявшим счастливый вид, и радостно потявкивающее, тем самым прося поднять его на диванчик, был Инди. Филипп поднял песика и усадил рядом с собой, за что тот сразу же привалился бочком и принялся рьяно облизывать его руки.
– Филипп, зачем… ты же знаешь, при тебе она вела бы себя более-менее нормально. Посидели бы, выпили чая, поговорили. Времени заняло бы столько же, только… на душе было бы как-то попроще, – произнес отец, сев напротив сына.
– Я знаю, мы обсуждали. Прости. Но как вижу ее, внутри все щемит и заливает злостью. Ненавижу ее! – признался Филипп, обхватив голову руками.
– И нервов сколько это стоит нам всем…
– Кроме нее, – буркнул Филипп. – С нее как с гуся вода. В следующий раз прибежит, будет говорить то же самое и вести себя точно так же. Блин, как она не понимает – ну не будет по ее больше никогда. И главное продолжает делать одно и то же, при этом надеется на какой-то новый результат. Только какой? Что все вернется? Только как, ведь Никитины переживания… он ведь понимал все… неважно, прости. Никогда ее не прощу.
– Зря ты так. Она тебя все же любит… И его очень любила. Ладно, давай сделаю чаю, ты сиди. Как день прошел?
– Да все также. Пока вроде люди заходят к нам, хотя все меньше и меньше. Цены растут, качество все также падает. При этом ругаются на нас… а что мы? Делаем гамбургеры и кофе из того, что привозят. А привозят… в общем, раньше все получше было. Не сработали все эти заверения, что мы и сами можем не хуже делать.
– Ты не думал… вернуться к учебе? Твои результаты ЕГЭ, конечно, еще будут вроде два года действовать, но зачем терять время?
– Па, я говорил. Как решу – пойду. Зачем обсуждать еще раз? – слегка резковато ответил Филипп, принимая из рук отца чашку с чаем, от которой поднимался едва видимый пар.
– Хорошо, ладно… Видел, в местных новостях пишут, что хотят опять мусороперерабатывающий заводик воткнуть у нас под боком?..
Остаток вечера они обсуждали то последние новости, то только недавно дочитанную Филиппом книгу Энди Уира «Проект „Аве Мария“», которую долго советовал ему отец. То возвращались к обсуждению ситуации с матерью. Время шло, на улице понемногу темнело. За окном их небольшой кухоньки открывался вид на узкую и короткую полосу леса, словно затерявшуюся в центре городка. Там все громче щебетали и пели прилетевшие на лето птицы, от автостанции слышался гул автобуса, уходившего в последний в этот день рейс. В Менделеевском все было так: словно прогресс цивилизации и природы объединились, но из-за этого тормозился первый компонент и понемногу увядал второй. Сколь часто раньше Филипп думал о том, чтобы вырваться отсюда… Хоть и подавал документы в московские вузы, но всегда мечтал о Санкт-Петербурге: представлял, как будет после учебы гулять по проспектам, любоваться разводом мостов, пить кофе по-венски в знаменитой кондитерской «Север». Но все эти мечты канули в прошлое… Теперь он не мог покинуть Менделеевский.
Когда стрелки часов на стене остановились на отметке в двенадцать часов ночи, отец с сыном принялись готовиться ко сну. Филипп наскоро принял ванну, почистил зубы и умылся, а после этого, пожелав отцу – который, как и всегда, читал в постели книгу, – спокойной ночи, направился в свою комнату. Свою и некогда брата. Скинул с себя одежду, щелкнул выключателем. И забрался под теплое, несмотря на лето за окном, одеяло, стараясь не смотреть на кровать Никиты, стоявшую все также у противоположной стены. Убранную и такую пустую. Как бы Филипп ни старался отвлечься, в какой-то момент воспоминания бурным потоком прорвались в его мысли: как они разговаривали с братом перед сном, ходили в школу вместе… как учил брата играть в футбол. И каким счастливым был отец, даже несмотря на проблемы с мамой, которые всегда терзали его…
Филипп изо всех сил вжался лицом в подушку и сдавил руками виски, стараясь не издать ни звука, чтобы не потревожить отца. Хоть по его печальному изо дня в день взгляду и так был уверен, что отец и без него ни на секунду не забывал Никиту. Инди, словно почувствовавший, что Филиппу грустно, зацокал когтистыми лапами по коридору, головой толкнул приоткрытую на маленькую щелочку дверь и, взметнувшись сначала на пуфик, а затем и на кровать, улегся в ногах у хозяина, громко выдохнув.
Филипп прекрасно помнил, как они с Никитой целую неделю искали объявления о продаже щенка породы йоркширский терьер мини. В ту пору они как раз съехали с отцом от матери и никогда не ратовавший за домашнего питомца отец неожиданно сам предложил сыновьям завести собаку. Только с одним условием – как можно меньше. Влюбившись в фото Инди, размещенное на одном из сайтов, братья полчаса тряслись в старом полуразвалившемся автобусе до железнодорожной станции, оттуда полтора часа на электричке и далее минут двадцать на маршрутке до остановки, ближайшей к дому заводчицы. Еще столько же плутали по незнакомым каменным джунглям, выискивая нужный дом: заводчица жила в одной из высоток совсем недавно построенного элитного комплекса, в котором все дома были одинаковые, но еще не успели вывесить таблички с номерами… А затем, после того, как Инди официально по всем бумагам стал членом семьи Левиных, уже поздней ночью Филипп и Никтита возвращались обратно. На последнем отрезке: от железнодорожной станции до дома даже пришлось поймать такси, так как автобусы и маршрутки уже не ходили. Зато вместе с ними был забавный и до безумия милый маленький щеночек, пока еще боявшийся своих новых друзей и потому вжимавшийся как можно сильнее в дальнюю стенку переноски. Всю дорогу его вез Никита, то и дело норовя открыть сумку и попытаться успокоить Инди, заботливо его гладя и протягивая одну специальную вкусняшку для собак за другой. Как же они были счастливы в тот день… День, который больше никогда не удастся даже попробовать повторить.
– Я приду завтра… приду, правда… – прошептал Филипп, обращаясь в пустоту, когда боль, пронизывающая, казалось, все его внутренности, чуточку отступила. После чего провалился в неспокойный сон, в котором мелькали то безмолвный брат, то счастливые отец с матерью.