Осматривать Мало-Михайловские хоромы я отправился не абы с кем, а с самим министром императорского двора бароном Фредериксом. Он сам заехал за мной на своем экипаже, настоял на том, чтобы все показать, да еще пообещал обедом угостить у «Кюба»…

Предложение императрицы, сделанное так внезапно и даже в лоб, казалось слишком щедрым, чтобы быть простым актом благотворительности. За каждым жестом при дворе крылась своя, тщательно продуманная интрига. Которая теперь включала в себя еще и новых фигурантов. Тут нужно было быть о-очень осторожным. Ибо шел я по крайне тонкому льду. Вступать в подданство — попадать под действие российских законов. А они суровы и даже иногда непредсказуемы…

В карете барон вел себя как простачок — громогласный голос, шутки на грани, всякие пикантные слухи и сплетни из высшего общества. Его фигура, высокая и грузная, казалось, полностью заполняла собой пространство, а пышные усы, закрученные вразлет а-ля Будённый, лишь усиливали впечатление показной, почти цирковой бравады. Однако за этим внешним фасадом, за этой нарочитой прямотой, я чувствовал присутствие расчетливого, хитрого интригана, человека, который, словно паук, плел свою невидимую паутину при дворе. Фредерикс мне теперь казался даже опаснее, чем глава гвардии — Великий князь Владимир Александрович.

Мало-Михайловский дворец, расположенный на Адмиралтейской набережной, поразил меня своим величием и размахом. Его фасад, выкрашенный в желтый цвет, был украшен барельефами и лепниной, а высокие окна с коваными решётками, казалось, смотрели на Неву с некой аристократической надменностью. Широкое парадное крыльцо, отделанное светлым гранитом, было увенчано массивными колоннами, поддерживающими балкон. Здесь, в отличие от Александровского дворца, не было показной, приторной роскоши, все дышало сдержанным достоинством, присущим истинному аристократу. «Олд мани», как говорят на Западе.

— Вотчина Великого князя Михаила Михайловича! — пробасил барон, едва мы вышли из кареты, его голос, казалось, отражался от стен. — Бывшая. Построен в стиле неоренессанса. Это не чета старым, обветшалым особнякам на Литейном, здесь все по последнему слову техники!

Я лишь кивнул, внимательно осматриваясь. Слева от главного здания, чуть в стороне, располагался комплекс хозяйственных построек: длинный, приземистые угольный и каретные сараи, собственная конюшня, откуда доносилось негромкое ржание лошадей.

Внутри дворец оказался не менее впечатляющим. Просторный вестибюль, отделанный мрамором, вел к широкой, изогнутой лестнице, чьи ступени, казалось, уходили в бесконечность, теряясь в верхних этажах. Стены были обтянуты шелком, украшены картинами, изображающими сцены из жизни Романовых, а на полу лежал толстый, мягкий ковер, по которому ноги ступали бесшумно. Запах старинного дерева, воска и дорогих духов витал в воздухе, смешиваясь с ароматами свежих цветов, стоящих в вазах.

— Выкупили вместе со всей обстановкой — похвастался барон, приглядываясь к одной из картин

Нас встретил управляющий дворца — невысокий, сухощавый мужчина в строгом чёрном сюртуке, с аккуратно подстриженной бородкой и цепким, оценивающим взглядом. Он поклонился, представился — Стрелков. Авскентий Николаевич. И сразу же принялся рассказывать о технических чудесах, внедрённых в особняке.

— Здесь, господа, все сделано по последнему слову техники! — его голос был тихим, но уверенным, словно он гордился каждым словом. — Собственный водопровод, проходит тройная очистка, подаётся во все ванны, а их, надо сказать, здесь шесть! Электрическое освещение проведено во всех комнатах, в каждом зале, даже в хозяйственных постройках. В подвале, — он указал рукой вниз, — у нас стоит своя Динамо-машина, снабжающая дворец светом. Паровое отопление, разумеется, также собственное. А для связи, — управляющий гордо поднял палец вверх, — проведена телефонная и телеграфная линии.

Я слушал его внимательно, отмечая каждую деталь. Михаил Михайлович, несмотря на свою репутацию «мота», которого Николай выслал из страны за мезальянс, оказался человеком весьма практичным и дальновидным. Он создал для себя максимально комфортное пространство, оборудованное по высшему разряду.

Мы прошли по анфиладам роскошных залов — бильярдная с массивным столом из красного дерева, большая столовая с длинным, полированным столом на сорок персон, малая гостиная с уютными креслами и камином. Каждая комната была уникальна, но в то же время объединена единым стилем. Мой взгляд цеплялся за детали: резные потолки, золочёная лепнина, картины, изображающие сцены из греческой мифологии, старинная мебель, обитая дорогим бархатом. Все это говорило о безупречном вкусе владельца.

Затем мы поднялись на верхние этажи, где располагались личные покои. Оттуда, из высоких, арочных окон, открывались совершенно потрясающие виды на Петербург: серебристая лента Невы, скованная льдом, уходила вдаль, отражая в своих водах бледное декабрьское небо. Вдали виднелись шпили Петропавловской крепости, силуэты мостов. Это было зрелище, способное покорить любого, кто ценил красоту и величие имперской столицы.

— Признаюсь, князь Михаил Михайлович сделал все тут шикарно, — произнес я, обращаясь к барону, — Здесь чувствуется рука человека, который знает толк в настоящей жизни. Даже неловко, что дворец в итоге достанется мне.

— Бросьте, граф! — отмахнулся Фредерикс — Князь уже давно не живет в России, будет рад избавиться от дворца. Европа знаете, ли не дешевое место, а Париж так и вовсе может разорить любого.

С этим спорить было трудно. В конце осмотра, когда мы спустились в небольшую библиотеку, обставленную тяжелыми дубовыми шкафами, заполненными книгами, барон, кивнув управляющему, тихо произнес:

— Авскентий Николаевич, мы бы хотели переговорить приватно. Оставьте нас.

Управляющий, понимающе кивнув, бесшумно удалился, закрыв за собой дверь. В библиотеке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов. Барон Фредерикс, до этого сохранявший свою показную браваду, теперь заметно преобразился. Его лицо стало более серьезным, а взгляд — цепким и расчетливым. Он уселся в глубокое кожаное кресло, вытянул вперед ноги и, скрестив пальцы, внимательно посмотрел на меня.

— Граф, — начал он, его голос был тихим, но в нем прозвучала стальная твердость, — я хочу быть вашим другом. Нам с вами по пути. Уверен, мы сможем быть полезны друг другу при дворе.

— Вот как? — не удивился я — Сейчас многие ищут моей дружбы.

— Но подобного союза вам еще не предлагали! В доказательство моих слов, хочу рассказать вам о двух своих последних разговорах.

Я лишь кивнул, давая ему понять, что внимательно слушаю. Меня совсем не удивляло такое прямолинейное предложение. Вся дворцовая жизнь была соткана из подобных сделок, из пактов, из альянсов. Я уже поварился в них немного, получил представление.

— Первый разговор состоялся с Великим князем Владимиром Александровичем перед его отъездом в Гельсингфорс, — продолжил барон, его глаза блеснули. — Его сильно беспокоит ваше усиление и то влияние, которое вы оказываете на Его Величество.

Я внутренне усмехнулся. Великий князь Владимир, дядя Николая, командующий гвардией, был одним из самых влиятельных людей при дворе. Его честолюбие, его стремление к власти были известны всем. Я, разумеется, не зря считал его своим главным соперником при дворе, человеком, который мог одним своим словом повлиять на судьбу любого.

— Владимир Александрович, — продолжал барон, его голос стал чуть ниже, — поручил мне разузнать все о некой новой парижской звезде спиритизма — докторе Филиппе Низье. И, по возможности, пригласить его в Россию.

Ого! Быстро все закрутилось. Филипп Низье, известный французский медиум, снискавший популярность в парижских салонах только начал свой взлет. Его «чудесные» исцеления, его «пророчества» были известны всей Европе. Тут, конечно, под меня копают. Хотят поменять одного спирита на другого, чтобы Николай снова оказался под контролем, но уже другого «пророка». Хитрая, но предсказуемая игра.

— И что же вы?

— Разумеется, я все разузнаю — пожал плечами барон — Составлю досье. Не быстро, тем более великий князь занят финскими делами. А вот приглашение в Санкт-Петербург можно и… сорвать. Неудачный разговор свысока с Низье, или что-нибудь еще.

Ага, это значит, моркова. И каков же кнут?

— А что же второй разговор? — поинтересовался я у барона, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

Фредерикс слегка усмехнулся, его усы, казалось, дрогнули. Он выдержал паузу, словно наслаждаясь моментом.

— Второй разговор со мной вел владыка митрополит Антоний, — произнес он. — О том, чтобы неплохо собрать сведений о новом предсказателе при дворе. Внедрить в обслугу своих людей, которые будут ежедневно доводить обо всех странностях. Уж больно большие сомнения у владыки на счет вас и вашего подопечного, граф. Не дьявольским ли соратником вы оказались при дворе? Графский то титул вам выдали в Ватикане. И здесь просматривается сатанинские заговор. Опять же ваше происхождение от старообрядцев. Они тоже под анафемой у православный церкви.

Вот оно! Не купился Антоний на посулы с патриаршеством — сделал я грустное умозаключение. Моя попытка сыграть на его амбициях, предложив восстановление статуса церкви если и не провалилась, то точно подвисла. Вместо того, чтобы стать моим союзником, он, опасаясь за свою власть, решил перейти в контрнаступление. Это было предсказуемо.

— Что же вы хотите за мою дружбу — поинтересовался я у барона, глядя ему прямо в глаза. Я знал, что за его «дружбой» всегда стояла определенная цена.

Барон Фредерикс слегка улыбнулся, его взгляд стал еще более цепким.

— Есть один важный разговор, но я бы хотел провести его втроем с известной вам персоной.

— И с кем же? — поинтересовался я, чувствуя, как внутри меня нарастает напряжение.

— С немецким послом.

Тут то я и обалдел.

— И желательно это сделать побыстрее.

* * *

Долго ждать встречи не пришлось. В тот же вечер немецкий посол Фридрих фон Пурталес прикатил в Царское Село. Я видел его, когда он направлялся в бильярдную, где Николай любил проводить свои вечера. Он непринужденно шутил с лакеями, пожимал руки гвардейцам, а его лицо, до этого официальное, теперь осветилось легкой, едва заметной улыбкой. Чуть позже, когда я спускался к ужину, мне доложили, что он пьет кофе с Аликс в Малиновой гостиной. Он, как пересказал мне Артур, не просто поддерживал дружеские отношения с царской семьей, но и выполнял для императрицы различные деликатные поручения в Европе. Купить картины известных художников, договориться о лечении на водах в Германии для кого-то из дальних родственников, передать письма — все это, как я понял, было частью его негласных обязанностей. Он был не просто послом, а скорее доверенным лицом, способным решать вопросы, не афишируя их. Это было тревожным фактом.

Наша беседа «на троих» состоялась уже поздно вечером. Мы собрались в уютном кабинете, расположенном в отдаленной части дворца, где царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Пили вовсе не водку, а дорогой французский коньяк, который привез с собой посол, курили сигары, аромат которых, терпкий и душистый, наполнил комнату, смешиваясь с запахом старого дерева и воска. Фридрих выглядел совершенно непринужденно. Он неторопливо потягивал коньяк, время от времени выпуская вверх клубы дыма, и его взгляд, казалось, блуждал по стенам, по книжным полкам, по портретам предков Романовых, висевшим на стенах.

Он долго ходил вокруг да около, рассказывая о последних новостях в Берлине, о театральных премьерах, о светских сплетнях, словно не решаясь перейти к сути разговора. Я же терпеливо ждал, прекрасно понимая, что такая осторожность — лишь часть его дипломатической игры

Наконец, когда коньяк был допит почти до половины, а сигарный дым плотно заполнил комнату, Фридрих все-таки раскололся. Он отставил свой бокал на небольшой столик, наклонился вперед, его голос стал чуть ниже, а взгляд — более серьезным.

— Граф, — произнес он, обращаясь ко мне, — я хочу быть предельно откровенным. Мы, как вы, вероятно, уже заметили, не стали выражать слишком резкого недовольства по поводу ваших действий в Великом княжестве. Это было… своего рода авансом. Теперь мы хотим попросить об ответной услуге. Нам необходима ваша помощь в одном деликатном вопросе. Речь идет о переводе царских капиталов в банки Германии.

Фредерикс, сидевший напротив, согласно покивал. Но ничего не сказал. Он вообще весь вечер молчал.

Я же, сохраняя внешнее спокойствие, лишь слегка приподнял бровь. Этот ход был вполне предсказуем, он вполне укладывался в логику политического и финансового влияния. Мне было интересно, насколько далеко они готовы зайти, какую цену предложить за эту «услугу».

— И какова «цена вопроса», господин посол? — спросил я, отпивая глоток коньяка, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально непринужденно. — О каких суммах идет речь?

Фридрих фон Пурталес слегка улыбнулся, его глаза блеснули. Он был явно готов меня поразить.

— О, граф, речь идет о весьма значительных суммах, — произнес он, словно наслаждаясь каждой цифрой, которую собирался озвучить. — Вы должны понимать, что каждый русский император имел свой капитал, который формировался с самого его рождения. Сначала эта сумма составляла двадцать тысяч рублей каждый год, что, согласитесь, было довольно скромно, но после совершеннолетия — уже сто тысяч. Это были его личные средства, его личное «жалование», которое накапливалось с годами. К моменту коронации Его Величество имел на счету больше миллиона рублей. Вы представляете себе эту сумму? Это были его личные средства, которые он мог тратить по своему усмотрению, вкладывать куда угодно… Плюс еще двадцать миллионов рублей, которые в качестве наследства были оставлены сыну Александром III. Эта сумма хранится большей частью в виде ценных бумаг в Банке Ангии, частично во французских банках.

Я поднял ошарашенный взгляд на Фридриха. Цифры были астрономические. Я знал, что Николай богат, но масштаб его личного состояния, о котором он сам, вероятно, не догадывался, был для меня откровением. Я быстро прикинул в уме. На конец прошлого года состояние царя превысило тридцать миллионов! Это больше, чем у меня!

Эх… я мечтательно зажмурился. Сколько всего можно было бы сделать на эти деньги! Сколько проектов, сколько преобразований, сколько пользы для страны, для людей, которые жили в нищете, в темноте, в бесконечной борьбе за выживание.

Волго-Донской канал — десять с половиной миллионов золотых рублей. Этот проект, способный связать два моря, вдохнуть жизнь в засушливые степи, создать новые торговые пути, до сих пор оставался лишь мечтой, неосуществимой фантазией. Железная дорога в Финляндию, дабы привязать их к нашему зерну и легко перекидывать войска — еще два миллиона. Мурманск — незамерзающий порт, проливы идут нафиг — по прикидкам миллиона полтора. Это был выход в океан, возможность торговать круглый год, не завися от капризов Турции или Англии. Вместо того, чтобы развивать страну, строить будущее, Романовы, как и многие европейские монархи, предпочитали кормить зарубежных банкиров, обеспечивая собственную безопасность за счет чужого процветания. Это было не просто недальновидно, это было преступно, с моей точки зрения.

Фридрих фон Пурталес, словно не замечая моего внутреннего ступора, продолжил, его голос звучал еще более уверенно, еще более напористо.

— Мы знаем о ваших богатствах, граф, и должны признаться, весьма впечатлены вашими финансовыми успехами. Но даже такому богатому человеку, как вы, не помешает один процент комиссии за перевод части этих средств в немецкие банки. Один процент, граф! Это, согласитесь, весьма значительная сумма, которая может увеличить ваше состояние сразу на полмиллиона рублей. В принципе в Берлине готовы разрешить банку Новый Орегон открыть представительство в столице, стать кастодианом — держателем части государственных ценных бумаг Германии для царской семьи. Это было бы взаимовыгодное сотрудничество, открывающее новые горизонты для вашего бизнеса. Это королевское предложение!

Я внимательно разглядывал ушлого, напористого посла перед собой. Его слова, его обещания, его расчетливая улыбка — все это складывалось в единую, пугающую картину. Предложение, конечно, было королевским, очень щедрым. Получить такие деньги за один-два сеанса Калеба, да еще и утвердить свои позиции на европейском финансовом рынке — это было слишком заманчиво, чтобы просто так отказаться. Но тут же в моей голове, словно вспышка молнии, пронеслась мысль. Только вот что будет со всеми этими капиталами, когда начнется Первая мировая? А то, что она начнется — я внимательно разглядывал ушлого, напористого посла перед собой — я не сомневался. Эта война, казавшаяся пока лишь смутным, далеким предчувствием, неизбежно должна была разразиться, сметая на своем пути империи, государства, судьбы миллионов людей. И тогда все эти деньги, все эти капиталы, переведенные в немецкие банки, превратятся в инструмент, в оружие, направленное против самой России. Это был тот самый нюанс, который менял все.