Первого декабря полыхнуло в Финляндии. Это не стало для меня откровением или чем-то неожиданным — cлишком много скопилось противоречий, слишком долго власти закрывали глаза на зреющий нарыв, который теперь прорвался гноем на поверхности. За день до этого, тридцатого ноября, был опубликован указ, за подписью Николая. В нем, сухим, казенным языком говорилось о приостановке действия конституции Великого княжества, о роспуске Сейма, о прекращении работы финских таможен и обращении марки. И вот тут случился акт саботажа. По-другому это не назовешь. В отдельном постановлении совета министров был установлен курс обмена на рубли, оказавшийся невыгодным для большинства населения, а сроки были до неприличия короткими, не давая времени ни на малейшую адаптацию к новым условиям.

Финны, разумеется, повалили на улицы. Тысячи людей заполнили площади и бульвары Гельсингфорса. Протест был мирным, пока еще лишенным агрессии, но все это предвещало гражданское неповиновение. Однако, как это часто бывает, нашлись те, кто решил воспользоваться ситуацией. Молодой студент первокурсник, выстрелил из пистолета в губернатора, когда тот выходил из офицерского собрания в Гельсингфорсе. Пуля не попала в Бобрикова, но этот выстрел, прозвучавший в тишине протеста, напугал власти. В принципе мы были готовы к этому — объявили военное положение в финской губернии, начали переброску войск.

Казалось бы, сколько было совещаний, месяц на подготовку, на детальную проработку логистики, на обеспечение всего необходимого. Но все по пословице — было гладко на бумаге, да забыли про овраги. Отсутствие опытных командиров, безалаберность исполнителей, бюрократическая волокита — в итоге флот провалил все сроки.

Нас спасло лишь то, что протест, по большей части, оставался мирным. За исключением нескольких вспышек насилия в Васа и Аулу, где была попытка устроить «парижскую коммуну» с баррикадами на улицах, стрельбой, столицу удалось быстро взять под контроль. В Гельсингфорсе ввели комендантский час, и город, до этого бурлящий от протестов, замер в ожидании. Но это было лишь затишье перед бурей. Началось противостояние «тяни-толкай», гражданское неповиновение, которое было куда более опасным, чем открытые бунты. Налоги не платились, государственные чиновники не выходили на службу, система управления оказалась парализованной, превращаясь в бессмысленный механизм. Пришлось вместе с войсками перекидывать часть государственного аппарата, чтобы хоть как-то восстановить работу различных ведомств. Охранять его, полностью менять кадровый состав полиции, таможни и прочих структур — все это требовало огромных усилий, времени и ресурсов.

Через неделю, по моей указке, Николай подписал манифест, в котором разъяснял причины, почему невозможно в императорской России существование нескольких видов государственного устройства. Документ был выверен, аргументирован, лишен лишних эмоций, но его суть была предельно ясна: империя должна быть единой, и любые попытки сепаратизма или обособления будут пресекаться. Этот манифест, как я знал, должен был стать официальной позицией России на международной арене, попыткой оправдать свои действия перед европейскими державами.

Разумеется, соседи возбудились. Европа, всегда пристально следившая за Россией, не могла остаться в стороне. Германия, как и ожидалось, прошла тест на проверку на лояльность, ограничившись дежурной озабоченностью. Их реакция была сдержанной, почти формальной, что лишь подтверждало мои предположения. Франция и Австро-Венгрия, напротив, высказались более жестко. Они потребовали вернуть устройство Финляндии к прежнему, конституционному порядку, выразив свое недовольство действиями России. Это, кстати, стало отличным поводом устроить «порку» заносчивым галлам. Мне давно хотелось поставить их на место и теперь для этого был идеальный момент.

Был вызван французский посол. Ему, в мягких, но предельно ясных выражениях, был сделан прозрачный намек — Россия не держится, как прежде, за оборонный союз, заключенный несколько лет ранее. Продолжите в том же духе, начнем дружить с Германией. Это должно было отрезвить Париж, заставить его задуматься о возможных последствиях их слишком жесткой позиции.

Хуже всего обстояли дела с главным нашим соперником — Англией. Эти и вовсе отозвали своего посла для консультаций, что было крайне серьезным дипломатическим демаршем. Объявили, что готовят эскадру для крейсирования в Балтийском море. «Флот присутствия». Очевидно, это могло случиться только после окончания зимы и зимних штормов — до этого момента, как я понимал, у нас было время. Однако Николай, тем не менее, сильно испугался. Он был готов дать заднюю и отступить. На него влиял глава комитета министров Дурново, ярый англофил, который постоянно нашептывал царю о неминуемых катастрофах. Этим настроениям поспособствовало и гневное письмо королевы Виктории, которая лично выразила свое недовольство действиями России в Финляндии. Николай метался, не зная, что делать, его лицо было изможденным, а глаза полны страха. Совещание за совещанием, доклад за докладом…

Мне стало ясно, что настало время для нового, решающего сеанса. Я немедленно мобилизовал Калеба, Аликс и Стану. Последняя буквально «пасла» царицу, действуя через нее на Николая. Мы были «массивным постаментом», под тяжелым, качающимся памятником. Подпирали императора, как могли.

Сеанс, как и предыдущие, прошел в полумраке свечей. Я, как всегда, играл роль переводчика, направляя Калеба и управляя стуками под столом. Вызвали духа Александра III. И он, как и ожидалось, подтвердил мои аргументы, ничтоже сумняшеся, заявил, что в следующем году Англии будет не до России и дальше продолжил туманно: «а если захотите посчитаться — смотрите в сторону Южной Африки». Перед тем как исчезнуть, дух отца напугал Николая, произнеся зловещее предостережение — берегитесь бомбистов, они снова поднимают голову. Царь вздрогнул, его лицо побледнело, а глаза расширились от ужаса.

После сеанса Никса потребовал у меня объяснений. Я развел руками — все было предельно ясно. Если мы в ссоре с Англией, а это сейчас представляется неизбежным, они начнут давать деньги революционерам. А наши тузы из наиболее обделённых кругов — старообрядцев, евреев — будут рады помочь в этом деле. Плюс нерешенный земельный вопрос, который создает огромный пылающий человеческий «навес». Шутка ли… По разным оценкам от двадцати до тридцати миллионов «лишних» людей в центральной России. Промышленность их переварить не может, переселенческой программы никакой нет… Я произнес это, глядя Николаю прямо в глаза, стараясь придать своим словам максимально убедительный тон. Он слушал, его лицо было сосредоточенным, он был буквально готов записывать мои откровения.

— У вас есть какие-то конкретные факты? — спросил Николай, закурив и проигнорировав тему земельного вопроса

— Нет, но будут, — утвердительно заявил я, — особенно если дадите разрешение реформировать МВД. Сдается мне, там мышей не ловят.

Николай напрягся, закурил, его лицо сделалось мрачным. Он понимал, что я прошу не просто реформу, а фактический контроль над одним из ключевых ведомств империи. И это не могло не вызвать у него беспокойства.

— Стоит ли злить Дурново? — произнес он, его голос был тихим. — МВД — это его епархия. А Иван Логгинович Горемыкин — его креатура.

— От старой гвардии вашего батюшки все равно рано или поздно придется избавляться, — спокойно ответил я, понимая, что бью в самую болевую точку. — Мир меняется. Страна тоже должна меняться. Старички не тянут. Нужны молодые, решительные…

Разговор кончился ничем. Николай опасался трогать высших чиновников, назначенных его отцом. Его слабость, его нерешительность, его нежелание идти на конфликт — все это, как я понимал, было частью его натуры, и изменить ее было невозможно. Но тем не менее, его мотыляние туда-сюда просто бесило! Зашел один чиновник в кабинет — Николай соглашается с его докладом. Другой попал на прием, с противоположным мнением? Царь моментально «перекрасился». И как тут работать⁇

* * *

Ситуация в Великом княжестве Финляндском, несмотря на всю мою уверенность в ее неизбежном и «благотворном» исходе, зависла в шатком равновесии. Единственным осязаемым плюсом оставалось то, что удалось сплавить вместе с гвардией Великого князя Владимира Александровича, который, как я узнал из донесений, теперь энергично мотался по фьордам, давил восставших. Это занимало его, отвлекало от петербургских интриг и давало мне некоторую передышку. Но сама проблема Финляндии, как я осознавал, была куда глубже, чем просто внешнеполитический конфликт или внутренние беспорядки. Это было, в сущности, отражением главной проблемы Российской империи — того самого «болота» чиновников, которые не хотели ничего делать, ни за что нести ответственность. Дурново, Горемыкин и их многочисленные ставленники, словно спрут, вросли в чиновничью среду, опутали ее своими щупальцами, создав систему, в которой любое движение, любое изменение сталкивалось с глухим сопротивлением. Саботаж был повсюду: денег в бюджете, выделенных на переброску армейских частей в Хельсинки, поданных, как учение, постоянно не хватало — они, словно песок сквозь пальцы, утекали в неизвестном направлении. Чиновники ехать в Хельсинки, дабы восстанавливать там управление, всячески отказывались — никто не хотел тащиться в эту неспокойную, промерзшую губернию, где любое действие могло обернуться неприятностями. Это была трясина, и я понимал, что вытащить из нее страну быстро, одним решительным рывком, было невозможно. Требовалось время, медленная, кропотливая работа. Единственный, кто радовал — генерал Бобриков. Вот кто развернулся по-полной, давя везде, где можно финский сепаратизм. Но, как говорится, один в поле не воин. Да и на штыках не сильно посидишь. Нужна морковка. Железные дороги, дешевое зерно… Но на все это нет денег в бюджете. Замкнутый круг.

Поэтому я взял паузу. Отложил финский вопрос в сторону, решил заняться другими, не менее важными делами, которые требовали моего непосредственного внимания и, главное, не были связаны с этим гнетущим, беспросветным болотом. Мои мысли постоянно возвращались к Нью-Йорку, к Джону, к его крошечному личику, покрытому пятнами ветрянки. Сын уже давно выздоровел — о чем мне сразу отписал Кузьма, но мне он почему-то представлялся и даже снился именно таким. Чувство вины за то, что я оставил его одного, терзало меня, не давая покоя. Я еще я устал от бесконечных интриг, от лицемерных улыбок придворных….

В тот же вечер, когда сумерки уже сгустились над Царским Селом, я направился к Александре Федоровне. Она сидела в своем будуаре, в шейном корсете, освещенном мягким светом электрических ламп. Царица я застал ее за вязанием — тонкие спицы мелькали в ее изящных пальцах, создавая узор на небольшой детской кофточке. Она подняла на меня глаза, слегка улыбнулась.

— Граф. Заходите. Я так рада вас видеть.

Я опустился в кресло напротив, чувствуя, как усталость последних дней наваливается на меня. Мне не хотелось говорить о политике, о Финляндии, о пророчествах. Мне хотелось простого человеческого тепла, понимания.

— Ваше Величество, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально искренне. — Я, признаться, тоже очень устал. Эти бесконечные интриги… Его величеству нашептывают про меня разное — даже стыдно пересказывать все это…

Я сделал паузу, затем, будто набравшись смелости, продолжил:

— Я так давно не видел своего сына, Джона. Он, бедняга, недавно переболел ветрянкой. Мое сердце не находит покоя, когда я нахожусь так далеко от него. Я скучаю по нему, да и мои американские дела требуют внимания. Банк, завод в Детройте… Я планировал, после рождественских праздников, если вы не возражаете, уехать в Штаты. Наверное, я не очень готов к дворцовой жизни. Да и Менелик захандрил. Ему тяжело дается русская зима.

Схема с отъездом сработала в истории с Гессе, сработает и сейчас.

Александра Федоровна внимательно слушала, ее спицы замерли в воздухе. Она отложила вязание, на ее лице отразилась целая гамма эмоций — от удивления до тревоги.

— Вы снова хотите уехать? Но как же… как же мы без вас? Без господина Менелика? Вы же знаете, как вы нам нужны! Я рядом с вами просто ожила! Бесконечные головные боли, сердечные ритмы… Нет, нет, это исключено!

Я лишь тяжело вздохнул, покачав головой.

— Но если вы так тоскуете по своему мальчику, — продолжила императрица, и в ее голосе прозвучало сочувствие, — то почему бы вам не привезти его сюда? В Россию? Ваша семья, граф, могла бы переехать в Петербург. А мы могли бы предоставить вам все условия для жизни, для воспитания вашего сына. Лучшие гувернантки, учителя. В Царском Селе так спокойно, так красиво. Здесь так много детей, ему не будет скучно. И… и я уверена, он быстро привыкнет.

Я ожидал этого предложения, мысленно потер руки…

— Что касается Менелика Светлого, то я распоряжусь закрепить за ним отдельного дворецкого. Он составит план мероприятий — прогулки на русской тройке, катания с ледяных горок, мы устроим праздник в его честь. Даже бал! О да, давно не было бала… Хотя сейчас рождественский пост… Я подумаю, как все устроить!

— Ваше величество! Это очень серьезный шаг. Если перевозить семью — наверно, придется вступить в русское подданство.

— И с этим не будет затруднений! Это будет очень правильный шаг, граф. Раз уж вы так глубоко погрузились в наши дела…

Разговор пошел совсем откровенный, доверительный. Нам принесли вина, сыра. Рядом потрескивал полешками камин, за окном выла метель. И я набравшись смелости, иносказательно поинтересовался насчет заболеваний крови у мальчиков Гессенской фамилии. Хотел подвести острожно к теме гемофилии и опасности оной для будущего наследника престола. Каково же было мое удивление, когда раскрасневшаяся от вина Аликс, объяснила мне, что она обо всем знает. Из ее откровений следовало, что императорская чета была вполне осведомлена о наследственной болезни среди потомков королевы Виктории мужского пола, но супруги надеялись, что «проскочат». Дело в том, что старшая сестра императрицы Александры Федоровны, Ирена вышла замуж за принца Генриха Прусского — младшего брата кайзера Вильгельма II. От этого брака родилось двое сыновей. Вполне себе здоровых.

Все врачи убеждали будущую императрицу — риск минимален, болезнь проявляется крайне редко. Финальную точку поставил лично Вильгельм II. Он счел необходимым приехать в Кобург в апреле 1894, где около двух часов, наедине, уговаривал принцессу дать согласие на помолвку с наследником. Убедил. А заодно окончательно развеял все опасения Аликс насчет наследственной болезни в роду. И похоже зря.

— Я очень серьезна, граф! Вы нам очень нужны! И ваш сын… он мог бы стать другом для моих дочерей — в ход пошли совсем смелые аргументы — Вам же я могу твердо обещать, во-первых, Мало-Михайловский дворец на Адмиралтейской набережной. Мы уже обсуждали это с Никсой. Его казна выкупит для вас у Великого князя Михаила Михайловича.

У меня глаза полезли на лоб. Я не ожидал столь роскошных подарков. Аликс мое изумление поняла по-своему:

— Не удивляйтесь, граф. Великий князь после своего… неудачного брака… выслан за пределы империи, дворец пустует.

— А во-вторых?

— Я лично подберу вам невесту. Из лучшего аристократического рода России. Соглашайтесь!